Прикосновение Киз Дэниел

Теперь ему казалось, что, когда младенец кричит в утробе, он борется со смертью. Так, может, рождение – это начало умирания? Может, все эти фертильные часы предназначены только для того, чтобы провести их через лабиринт времени к смерти? Человек – это радиоактивный изотоп с нестабильным периодом полураспада, мало-помалу разлагающийся с каждым мгновением, с каждым днем.

Он ей все объяснит. Творя внутри себя, она поймет, что единственный смысл сотворения подобной формы кроется в ее последующем разрушении. Он никогда еще не говорил с нею на эту тему (она пока еще была не готова к такому творческому прорыву), но он покажет ей, как каждый человек разрывается между банальным эгоистическим желанием поиграть в Бога и вдохнуть жизнь в порожденных им Адамов и Ев, а потом поносить своих чад за неповиновение и в довершение всего изгнать их из райского дома-сада в загрязненный мир, чтобы они мало-помалу разлагались там каждое мгновение, каждый день, и только потому, что ты сотворил их, сделав продолжением самого себя, – как каждый человек разрывается между всем этим и прекрасным идеалом (Богом-наоборот), призванным разрушать то, что создают другие.

Карен непременно поймет и примет эти новые представления, которые он сумеет до нее донести, и придет время, когда ей самой захочется спасти их ребенка от этого пораженного заразой мира. А он ей поможет. Покажет, как это сделать.

Барни схватил первого попавшегося глиняного уродца и швырнул его об стену.

* * *

Карен вздохнула с облегчением: Барни не злился, что она видела его работу. Она понимала: скрывать от него что-то глупо, но ему, похоже, было все равно. На самом деле ему, как ни странно, вроде бы даже нравилось горячо рассуждать о подобных вещах. И с ее стороны было бы неразумно выказывать отвращение к этим уродцам, поскольку, по его словам, он всего лишь воплотил в них духовное уродство, с которым рождаются все люди, и в этом смысле ей не стоило удивляться, что для этого он использовал именно такой прием. Ведь последнее время они оба думали об этом.

Однако она верила, что, несмотря на терзавшую его горечь, он в конце концов полюбит их ребенка. Барни всегда хотел детей, и это желание вряд ли могло пропасть у него за последние семь месяцев. Придет время, и все остальное станет безразлично – ему и ей.

Вот только время тянулось теперь уж больно медленно.

Услышав, как внизу что-то упало, Карен подумала – Барни что-то уронил. Затем ей послышалось, как внизу что-то разбилось. Она снова и снова слышала громкие звуки, а потом Барни выкрикнул что-то невнятное. Карен испугалась: что, если кто-то проник в нему в мастерскую и опять его колошматит. Она окликнула его. Тишина – и вдруг смех. Самый дикий хохот, который она когда-либо слышала: голос Барни звучал пронзительно высоко, как будто ему было больно и вместе с тем приятно. Она медленно направилась вниз – посмотреть, что там случилось.

Барни сидел на полу, в круге света, перед своей скульптурой. Рядом лежала холстина, скульптура была разбита в нескольких местах. Голова у Венеры была отбита и валялась там же, на полу. Руки – отломаны. А уродливые младенцы – разбросаны по всей мастерской, как будто их швыряли об стены. И посреди этих обломков сидел Барни – он уже не смеялся, а выглядел подавленным и напуганным и, похоже, готов был расплакаться или хотел, но не мог.

– Ступай наверх, – мягко сказала Карен. – Иди, приляг.

Барни, казалось, ее не слышал: он едва сдерживал слезы, выступившие у него на глазах. Она взяла его за руку – он безропотно поднялся на ноги и так же покорно пошел с нею наверх. Он был молчалив и послушен – она подумала, что сейчас с ним можно сделать все, что угодно, и это было страшно. Она проводила Барни в спальню и уложила в постель, а взгляд его между тем становился все более мутным, словно, поборов слезы, он впал в забытье, но так и не избавился от гнетущей тоски. Если бы он дал волю слезам и выплеснул наружу все, что у него наболело, может, ему стало бы легче.

Она накрыла его одеялом, выключила свет и закрыла дверь.

3

Странно, что когда-то мир стал нереальным, все дни оказались похожими один на другой… и вдруг в один прекрасный день все перевернулось вверх дном, вывернулось наизнанку – такое впечатление, будто ты неуверенно прошел сквозь зеркало из сказки про Алису[47] и попал в мир, живущий совсем по другим правилам.

Лежа в постели, Барни ощущал себя в мире, где разрушалось все, к чему бы он ни прикоснулся. И становилось заразным все, что бы он ни задел… «Прикосновение Старка»… Он видел, как хватается за все подряд в доме, пытаясь отыскать дверь, которая вернула бы его в действительность, но от его прикосновения все рассыпается в белую пыль, – она собирается в пыльную бурю, врывается в гостиную и оседает мелкими кучками по углам (он бился о стены и беззвучно кричал, зовя на помощь) …А потом приходят люди в белых комбинезонах с капюшонами – приходят с совками и бумажными контейнерами и все убирают.

Разве он виноват, что эта пыль попала с чьих-то ног к нему в машину, а потом ему на куртку и на руки и что все закончится таким вот образом? Почему «убитые» машины на отцовской свалке были всегда покрыты такими острыми пылинками? Ржавчина – рыжая, пол – белый, а у радиоактивной пыли цвет боли.

Как он он мог заразить то, что уже мертво, и то, что еще не родилось?

Хотя ответы роились где-то в глубине его сознания, он не решался облечь их в слова или мысленные образы, потому что понимал – смысл иных слов лучше не знать. Неужели он трус? Или, может, эти слова уже обрели смысл? И кто мог ему втолковать, что надо жить дальше?

Карен не знала, что Барни наблюдал за нею, когда она входила в спальню и выходила, хотя он видел ее неотчетливо, как в тумане, словно смотрел сквозь тонкий кружевной платок. Она заговаривала с ним и огорчалась, если он не отвечал на ее вопросы. Почему она не слышит его мысли? Почему не догадывается, что он умоляет ее протянуть руку и удержать его, чтобы он не провалился в бездну? Он рассказал бы ей обо всем, но на это нужны были силы, а всякий раз, когда он пытался заговорить, ему казалось, что силы оставляют его, просачиваясь меж губ, точно драгоценный эликсир жизни, который надо хранить в себе.

Почему она винит его за то, что случилось? Во всем виноват Прагер. И «Нэшнл-Моторс». И она сама виновата, потому что оказалась рядом с ним и подцепила от него эту заразу. Какое он имел отношение к радиоактивным изотопам? В школе он даже не учил физику и провалился по химии. Так в чем же смысл?

Что Господь пытается доказать?

Лежа в тишине, он поражался ее самонадеянности перед лицом их безнадежного положения. Вместе с тем он отдавал должное стойкости Карен перед ее матерью. Если бы Лауре Брэдли удалось ее переубедить, они наверняка упекли бы его в психушку. Но он знал – Карен ни за что на свете им не уступит. Быть может, она не хотела, чтобы ей на голову, помимо всех прочих напастей, свалился еще и душевнобольной муж.

Часы. Он тысячу раз говорил ей, что не желает видеть их в спальне. Она спрятала куда-то фертильные часы, после того как он расколотил у них циферблат, но ему было слышно, как где-то совсем рядом тикают другие, причем так громко и непрерывно, что казалось, будто это бьется его собственное сердце. Он часто засыпал с открытыми глазами, медленно погружаясь в себя, – и тут вдруг начинал звучать ее голос: она уже успевала что-то сказать, потому что разговаривала с ним давно, а между тем где-то поблизости слышалось неумолчное тик-так… тик-так… тик-так… – это тикали адские часы, заглушавшие ее, и тикали они до тех пор, пока он не накрывал голову подушкой, чтобы заглушить их тиканье…

Барни видел соседских мальчишек из Крофорд-Крик: они купались голышом, и он вместе с ними. Они взбирались на скользкий берег Грязноводной[48] и плюхались с высоты прямо в реку, шлепая по воде руками и брызгая друг дружке в лицо. Между тем Злюка О’Брайен стоял на траве, держась рукой за свой член, и кричал: «А у меня самый большой!..» И вот они уже мерились, у кого больше, – и между ним и Злюкой была ничья. Затем они мочились на спор, кто дальше, – и побеждал Злюка. Барни оказывался третьим – и конфузился. А потом они спорили, кто быстрее кончит. И он пугался, потому как раньше ничем таким не занимался. У Джорджа Уилкинса были часы – он засекал время, и Винсент был быстрее всех. «Полторы минуты!» – кричал Винсент. Следующим был Лестер Виттоло – он все проделывал на траву (и чуть не обрызгал Джорджа, но тот вовремя его предупредил, сказав: «Гляди, куда метишь, козел!»). Две минуты. Злюка был третьим – четыре минуты. Он пыжился еще и еще, но все без толку, и они все дружно смеялись, потому что у него ничего не получалось. Джордж, тыча часами ему в лицо, знай себе приговаривал: «Ну, давай же, Барни, давай, у тебя получится, Барни. Получится». И вот уже член в его руке обмякал – словно умирал, и они опять все дружно смеялись, потом он прыгал в реку, переплывал на другой берег, где бросил свою одежду, одевался и шел домой. Тем же вечером, уже дома, он пробовал снова – но ничего не выходило… потом пробовал каждую ночь в постели – ничего… и опять ничего… пока однажды, проснувшись рано-рано, когда еще было темно, не понял, что стал мужчиной…

– Барни!

Ее голос смутно прозвучал в тегучей темноте.

– Барни, пожалуйста, вставай!

Ноль внимания. Ему не хотелось ее слышать. Хотелось вспоминать.

– Барни, что-то не так! Ты мне нужен…

Странная штука: он все отчетливее понимал, что торопиться не стоит. Мужчине пристало держать себя в руках, чтобы было время…

– Ну, вставай же, Барни! У меня вот-вот начнутся схватки. Творится что-то неладное…

А потом отец застал его в ванной. Он же запер дверь – и не мог взять в толк, как старик догадался, чем он тут занимается, но тот требовал открыть дверь, и тогда он сказал ему: «Сейчас, минуточку, Я еще не закончил…»

– Минуточку, – сказал он. – Минуточку.

– Не могу дозвониться до доктора Лероя. У меня воды отходят…

Он сказал ему: «Минуточку», – но отец навалился на дверь, маленький крючок не выдержал, и отец, застав его врасплох, разорался: «Ты что тут делаешь? На толчке сидишь. А ну-ка, дай погляжу, чем ты тут занимаешься». – «Ничем, папа, клянусь». Но отец уже стащил его с унитаза и увидел его торчащий член, и тогда он закричал: «Да ничего я не делал, папа. Я даже не трогал его. Я ничего такого не делал. Это он сам по себе». И тут отец врезал ему кулаком так, что он грохнулся и ударился о ванну. «Значит, дрочишь себе потихоньку в этом доме? Дурачком ведь станешь. Ослепнешь…»

– Барни… схватки… Очнись, Барни! Ты мне нужен, Барни. У меня схватки начались. Ну пожалуйста, вставай!..

Ему чудилось, что он всплывает из огромной глубины, мимо насмешливых лиц, в Крофорд-Крик, слышит смех и визги и чувствует отцовский кулак, обрушившийся ему на голову… и вдруг узнает голос Карен – она его зовет. Он томился в цепких оковах сна и вовсе не хотел от них избавляться. Какое ему дело до этого мира и до тех, кто в нем живет? И что ей нужно от него? Зачем она врезалась в его мозг и вырвала из воспоминаний? В настоящем – только боль; в будущем – только пустота.

– Ты нужен мне, Барни. Вставай же, помоги мне! Надо ехать в больницу. Кажется, я теряю ребенка…

И вот он снова там – лежит, распластавшись на берегу сознания, точно усталый пловец, и силится понять, что ей нужно… и вдруг понимает, когда она сует ему в руку часы. Перед глазами все расплывается – он подносит их ближе и видит: семь часов.

– У меня начались схватки.

– Когда?

– Минут десять назад. Слава богу, ты проснулся, Барни. Я боюсь.

– Ладно, вот он я. – Он прикоснулся к ее лбу и почувствовал, что он влажный и липкий. – Сейчас принесу тебе мокрую тряпку.

Барни с трудом поднялся с постели и направился в ванну, добрался ощупью до полотенца и смочил его под краном.

У Карен снова начались схватки, он взглянул на часы – двадцать минут восьмого – и принялся растирать ей спину, чтобы облегчить боль. Когда боль отпустила, Карен откинулась на спину, схватив его за руку, точно ребенок на оживленном перекрестке.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Сейчас позвоню в больницу, скажу, мы едем. И матери твоей тоже надо бы позвонить.

– Уже звонила. Никто не отвечает. Сейчас только ты можешь мне помочь, Барни. Только ты. У тебя такие чуткие руки. – Она облегченно вздохнула, когда он снова взялся растирать ей спину. – Как хорошо, что у тебя такие сильные руки!

Он массировал ей поясницу – растирал и разминал ее напряженные мышцы, и те размягчались под его напористыми пальцами, скользившими от хрупких лопаток вверх к тонкой шее. Проще покончить с собой и с ними всеми, думал он, продолжая массировать ей мышцы шеи, пока ее голова не свесилась свободно на грудь. Но он прогнал эту мысль. Он мог покончить с собой, но не с ней. Он не имел отношения к ее будущему. Только к прошлому. Но она удерживала его в настоящем, вынуждая считать минуты между спазмами – измерять время таким вот странным образом.

У нее снова начались схватки, и она застонала.

– Пока что тридцать минут, – сказал он. – Все хорошо… Только не волнуйся…

– Кажется, я умираю.

– Нет, все обойдется. Потерпи немного.

– Барни, держи меня за руку.

Он ждал вместе с нею, считая схватки, разминая ей шею и стирая пот со лба в надежде, что это приносит хоть какое-то облегчение, но после каждого спазма она падала без сил, и он не переставал удивляться, почему жизнь рождается так тяжело, а смерть приходит так легко. Время между схватками сократилось до двадцати пяти минут – когда он ей об этом сообщил, она, похоже, испугалась и сказала, что пора ехать в больницу.

Наконец Барни дозвонился доктору Лерою домой, и его жена сообщила, что он принимает роды в городской больнице Элджина. Барни позвонил в больницу, и телефонистка сообщила, что доктор все еще находится в родовой палате – сложный случай.

– У меня жена рожает, – сказал Барни. – И он должен принимать у нее роды.

– Тогда везите ее в больницу, – прозвучал голос на другом конце провода. – Может, к тому времени…

– Вы не поняли. Моя жена по договоренности должна ехать в Центральную больницу в Детройте. И он может не успеть к сроку, если задержится у вас в родовой палате.

– Даже не знаю, что вам сказать, сэр. Но вам нужно везти вашу жену в больницу. Если доктор Лерой не успеет, у нее примут роды другие врачи.

Телефон находился рядом с кроватью, и Карен все слышала.

– Никаких других докторов, – сказала она. – Только доктор Лерой. Только он, Барни.

Тут у нее снова начались схватки, и она с глухим криком вцепилась в простыню.

– Послушайте, у вас есть сегодня свободное место? – спросил Барни. – Дело срочное.

– Одну минуту. Я соединю вас с приемным отделением.

Медсестра из приемного отделения сказала – да, есть одно свободное место, поскольку утром кто-то отказался от госпитализации.

– Отлично! – выкрикнул Барни. – Оставьте сообщение доктору Лерою. Мы выезжаем прямо сейчас.

– Как ее имя?

– Карен Старк.

Последовала тишина.

– Одну минуту, пожалуйста.

Барни показалось, что медсестра прикрыла трубку рукой.

Через мгновение она снова была на проводе.

– Простите, мистер Старк, но я совершила ужасную оплошность. Та койка уже занята. Должно быть, это произошло во время моей пересменки, и…

– Хватит молоть чепуху! – крикнул Барни. – Койка была свободна, пока я не сказал, кто мы такие. Я везу ее к вам.

– Что случилось, Барни?

– Ничего! Сейчас все улажу, – выкрикнул он. И уже в трубку продолжал: – Слышали, что я сказал? У нее отошли воды, и схватки повторяются уже через каждые двадцать пять минут. Ребенок может родиться до срока, а в Детройт я не успеваю. Вы ближе. И обязаны ее принять.

– Простите, мистер Старк. Свободных мест у нас нет.

– Да черт с ним! Передайте доктору Лерою – мы едем.

– Но, мистер Старк…

Он швырнул трубку.

– Барни, я не хочу никаких неприятностей.

– Боятся, что мы заразим их чертову больницу.

– Барни, я не хочу вот так. Не сердись, пожалуйста.

– Сама успокойся. После последних схваток прошло двадцать минут. Собирайся. Доведу тебя до машины.

– Как же ты сядешь за руль? Ты же плохо видишь. Это опасно.

– Свет-то я вижу, – сказал он. – Буду ориентироваться по задним фарам машин спереди. А где поворачивать, ты подскажешь. Надо только держать дистанцию перед задними фарами других машин. Вдвоем-то уж как-нибудь доедем.

Барни помог Карен подняться с постели, и, только спускаясь по лестнице, когда она оперлась на него всем телом, он почувствовал, до чего ослабли его ноги. Он вообще удивлялся, что слабеет с каждым днем. Но сейчас нельзя было давать волю слабости. Надо довезти ее до больницы, а там будь что будет.

Погрузив Карен вместе с чемоданом в машину, Барни вернулся в дом, чтобы забрать из кладовки дробовик. Убедившись, что тот заряжен, он сунул в карман куртки пригоршню патронов про запас. Увидев в руках Барни ружье, Карен стала умолять, чтобы он оставил его дома, но Барни, не удостоив ее своим вниманием, завел машину и осторожно отъехал от дома.

– Пригодится, – сказал он. – Наверняка уже прошел слух, что мы едем. Может, нас попробуют остановить. Стрелять, думаю, не придется. А вот показать – возможно.

Карен было запротестовала опять, но у нее снова начались схватки и она вся вжалась в кресло.

– Больно, Барни! Больно!

Он наклонился вперед, едва не уткнувшись носом в ветровое стекло и надеясь, что перед ним не окажется никого с погашенными фарами. Всю дорогу только так и придется ехать – вслед за маячащими впереди фарами машин. Карен подсказывала ему верное направление, если он в нерешительности притормаживал, предупреждала о стоп-сигналах, поворотах и пешеходах. Пару раз Барни газанул довольно резко и вылетел на тротуар, отчего Карен сильно тряхнуло, – уж очень торопился он довезти ее до больницы вовремя.

Но что будет, когда они приедут? Медсестра, конечно, обо всем доложила врачам – может, и начальство успела предупредить, так что об их приезде наверняка все уже знают. Вопрос лишь в том, насколько враждебно настроены против них в больнице… и успеет ли их появление наделать там переполох.

Проклятая статейка… Если бы не она, все давно улеглось бы и никто не обратил бы внимания на ее пребывание в больнице. И вот ее появление пробудило новые страхи, будто стряслась очередная беда. К тому же репортер дал ясно понять, что радиоактивной пыли повсюду скопилось столько, что убрать ее Радиационному контролю оказалось не под силу.

Вероятно, они попытаются перекрыть им проезд в больницу. В таком случае придется пригрозить им дробовиком. Но сможет ли он спустить курок? Наверное, сможет. Барни уверял себя: если их ждет разъяренная толпа, он выстрелит без малейшего зазрения совести. И не от ненависти (она уже прошла), а ради Карен. Только бы провести ее внутрь, а потом пусть они делают с ним что хотят. Главное сейчас – чтобы ее положили в больницу.

О ребенке он тоже мало беспокоился. Однако Карен столько натерпелась, что с лихвой заслужила иметь ребенка. Она заслужила это право потому, что прошла через страдания, а вернее, благодаря терпеливому ожиданию или чему-то более глубокому, чего ему было не понять, – тому, что позволило ей создать внутри себя человеческое существо из множества разных клеток. Она сотворила – и все еще продолжала творить – новую жизнь, и теперь эта жизнь грозила вот-вот вырваться наружу из плавильного котла ее физического тела. И каким бы ни вышло это творение – совершенным или уродливым, она имела право довести начатое до конца.

Карен со слезами откинулась назад, и Барни понял – дело плохо.

* * *

Пожалуйста, Боже милостивый, безмолвно молила она, хоть бы успеть вовремя. Пожалуйста, Боже милостивый, не дай мне потерять ребенка. Обещаю, я буду любить его, каким бы он ни был. Я буду любить его и заботиться о нем… я буду хорошей матерью. Путь он только родится. Знаю, я была не очень набожной и порой даже не верила, что ты есть, но теперь все по-другому, Боже милостивый. Я верю. Верю. Только не дай мне потерять ребенка. Я буду верить в тебя всегда. Обещаю, Боже милостивый, только… только… ох-х-х! Ну за что мне такие муки, Боже? Почему же так больно?

Бедный Барни, думала она, ему, наверное, тяжко видеть, как я страдаю. Он просто не подает вида, хотя струхнул, когда у нее начались схватки. Он добрый парень. Она не держала на него зла за то, что произошло между ним и Майрой (он всегда любил и хотел Майру, но ее нет, а он есть), и понимала, что ей без него никак.

– Барни, машина!

Он резко вывернул на бордюр и ударил по тормозам, заметив, что впереди кто-то промелькнул. Он сидел, сжимая руль, словно хотел его сломать, и качаясь взад-вперед, и по лицу у него струился пот.

– Все хорошо, Барни, – прошептала Карен. – Просто беспечная ребятня. Все хорошо.

Он разжал руки. Вздохнул и бессильно откинулся назад.

– Надо бы ехать, Барни. Время поджимает.

Барни кивнул и осторожно тронулся дальше, напряженно приглядываясь к свету впереди едущих машин. Он ехал слишком медленно, и сзади ему начали сигналить. Их обогнала машина, и оттуда ему крикнули: «Проснись, придурок!» Затем еще одна, и еще… и все сигналили, пока Барни не ударил по газам.

– Плюнь на них, Барни.

Он вдавил педаль газа в пол.

– Слишком быстро.

– Я знаю, что делаю, – бросил он, устремившись вслед за обогнавшей их очередной машиной.

– Барни, слишком близко. Если он резко затормозит…

– Пусть будет моим поводырем.

Но где-то в полумиле от больницы ехавшая впереди машина просигналила, что собирается повернуть направо, – и мгновенно исчезла из вида. Потеряв путеводные огни, Барни снова был вынужден сбавить скорость.

– Возьмись рукой за руль, – сказал он. – И держи вот так, рядом с моей рукой. Поможешь управлять, пока не начнется новый спазм.

Карен подсела ближе и стала помогать ему удерживать машину посреди дороги, а вскоре впереди уже показались огни больницы.

– Все хорошо, Барни. Вот и приехали. Теперь все хорошо.

Он выехал на кольцевую развязку, скрежетнув шинами по бордюрному камню.

Перед главным входом топталась дюжина каких-то людей – они тотчас же кинулись перекрывать лестницу при виде подъезжающей машины.

– Вылезай со своей стороны, – шепнул Барни, открывая Карен дверцу. Она замялась, и тогда он ее слегка подтолкнул. – Давай!

Карен выбралась из машины со стороны больницы. Толпа так и стояла, перегородив им дорогу, а позади у нее, за стеклянными дверями, она разглядела людей в белом – врачей или стажеров, – медсестер и еще каких-то служащих, пялившихся из освещенного вестибюля.

– Садитесь-ка обратно в машину, миссис Старк, – проговорил Оскар Верн, работавший на станции техобслуживания. – Нам тут не нужны никакие неприятности.

– Но я приехала к своему врачу. Мне скоро рожать.

– Простите, миссис Старк, но у меня здесь жена рожает.

– А у меня дочь! – выкрикнул Мартино, парикмахер. – И мне вовсе не улыбается, чтоб она вместе с моим внуком или внучкой подцепила эту радиоактивную пыль.

Карен казалось, что она того и гляди лишится чувств: опять начались схватки, – и ей пришлось опереться на крыло машины. Она охнула и скрючилась, кто-то было бросился ей на помощь, но, вдруг опомнившись, остановился. К ней подоспел Барни – он подхватил ее, и она увидела у него в руках дробовик.

– Даю десять минут, – сказал он.

– Вы же не собираетесь пускать в ход дробовик, мистер Старк? – спросил кто-то из них, и Карен узнала мистера Петерсона, их соседа через два дома, чья собака подцепила ничтожную дозу радиации у них на передней лужайке.

– Нет? Я подумаю, – сказал Барни. – Или вы, или она. А мне терять нечего. Думаете, я пожалею, если перестреляю вас всех?

Послышался ропот негодования: некоторые из них смекнули, что он не шутит, – и тут Мартино воскликнул:

– Да он блефует.

– У моего дробовика два ствола. И с этого расстояния рассеивания одного заряда хватит с лихвой, чтобы укокошить большинство из вас. А перезаряжать я умею чертовски быстро. Вы прекрасно смотритесь на фоне хорошо освещенных стеклянных дверей. Предупреждаю, я готов на все. Если не уйдете с дороги до того, как у нее снова начнутся схватки, – минут через несколько, – я открываю огонь, больше ждать не буду. И еще скажу кое-что. Вы все боитесь того, чего нет. Ну да, было дело, мы с ней заразились, но радиоактивную пыль давно вымели. Мы прошли полную дезактивацию, и дом наш очистили сверху донизу, все честь по чести. Мы оба ощутили на себе всего лишь последствия радиационного облучения, а вам и вашим женам вообще ничего не угрожает. Если только не попробуете нас остановить.

Они так и стояли друг против друга, словно решая, что делать, и тут Карен снова почувствовала: приближаются схватки. Она боялась, что Барни начнет стрелять. Как все не вовремя: ведь он и правда может спустить курок. Она пыталась сдержать боль, а когда поняла, что не в силах, попыталась сделать вид, что ей не больно. Она сжала зубы, подавив стон и силясь стоять прямо, только бы Барни ничего не заметил. Но Верн все видел – и выдал ее:

– Вот и началось, – буркнул он и подался в сторону.

Однако остальные не шелохнулись.

– Барни, пожалуйста, забери меня отсюда. Родить я могу и в машине. Многие женщины рожали в машинах по дороге в больницу. Может, и я смогу.

Но, сказав это, она вдруг почувствовала сильную слабость и поняла: недоношенный ребенок не выживет.

На какой-то миг ей показалось, что Барни собирается выстрелить, но не тут-то было. Он опустил ружье и выкрикнул:

– Ладно, стрелять в вас я не стану. Вам это было бы только на руку. Но так просто вы все равно не отделаетесь.

Барни развернул дробовик и ткнул им в Карен, приставив его прямо к ее животу, сбоку.

– Сейчас мы проходим мимо вас, а если кто попробует нас остановить, он же сам и спустит курок. И убьет ее вместе с ребенком, раз уж вам приспичило. Хотите, так кончайте со всем разом, прямо сейчас.

То была отчаянная игра. Карен знала: он никогда этого не сделает. Однако же его палец лежал на спусковом крючке – и дробовик мог выстрелить в любое мгновение. Но ему пришлось блефовать.

– Иди! – велел ей он, подталкивая двустволкой. – Только очень медленно.

– Не пускай их! – гаркнул Петерсон.

– Останови их!

– Не могу. Если схвачу его, ружье выстрелит, – сказал Верн.

– Он не посмеет.

– У него же не все дома.

– Палец у меня на спусковом крючке, – проговорил Барни, – и тот, кто навалится на меня, станет убийцей. А теперь в сторону, уроды! Дорогу!

Карен приблизилась к ним, и они расступились. Одна из медсестер открыла дверь, и Карен с Барни прошли в вестибюль. Врачи и стажеры, наблюдавшие за происходящим, кинулись готовить палату. Барни с Карен подошли к регистратуре, и Барни сказал медсестре:

– Доктора Лероя, срочно! Промежуток между схватками примерно минут десять.

Напряжение последних пяти минут не замедлило сказаться. Карен вдруг почувствовала, что ноги ее больше не слушаются. Кто-то из стажеров подхватил ее, и, прежде чем потерять сознание, она успела разглядеть лицо доктора Лероя.

Барни размышлял, а смог бы он и в самом деле ее убить, если бы его попытались удержать. Нет, конечно же, он не был уверен на все сто, что€ стал бы делать. Пожалуй, он нацелил бы дробовик на толпу или, может, на себя, а может, вообще опустил бы руки. Но, когда они с Карен двинулись к той лестнице, он ни на миг не сомневался, что сможет отнять у нее жизнь: ведь, не дай они им дорогу, зачем было бы жить? Ей жить. Ему. И бедному комочку внутри нее… Нет, точного ответа он не знал.

Для Карен нашли отдельную палату, чтобы не нервировать других рожениц в родильном отделении, и Барни, оставшись с нею, слышал ее страдальческие крики, хотя лица ее практически не видел: оно было скрыто под белым навесом, похожим на ходивший ходуном бельевой мешок, поскольку она из последних сил цеплялась за него, а не за перильца койки. В нем отдавался каждый ее вскрик, каждый спазм, каждое подергивание тела, и ему становилось не по себе всякий раз, когда он думал, что в этом была и его вина. А ведь сначала он хотел ребенка больше, чем она.

Барни промокнул ей лоб полотенцем и постарался ее успокоить. Сейчас Карен боялась больше, чем когда-либо, потому что думала о смерти – своей и ребенка. А Барни уверял, что она не умрет.

– Теперь-то ты хочешь ребенка? – хрипло прошептала она.

– Да, – сказал он, не зная точно, правда это или нет.

– И ты полюбишь его, каким бы он ни был? Даже если с ним будет что-то не так?

– Да. Я полюблю его и буду заботиться о вас обоих. Я буду лечиться. Я поправлюсь. И у нас все наладится.

Снова схватки – Карен схватила его за руку с такой силой, что едва не сломала ему кость. Она дернулась всем телом вперед, скрючившись, точно рыба на крючке, а затем откинулась на спину, точно отступающая волна. И потянулась к нему, как бы прося, чтобы он смочил ей губы влажной тряпкой.

В палату вошли доктор Лерой и перепуганная медсестра. Она задернула полог – и Барни остался ждать у дверей, откуда ему было видно лишь движение теней за пологом. Через несколько секунд двое стажеров подкатили носилки-каталку. Они помогли Карен перелечь на них с кровати для рожениц и покатили ее мимо Барни. Простыня прикрывала ее по шею, и Барни подумал: если она умрет, ее накроют с головой, когда привезут обратно, и она будет такой же плоской и стройной, как прежде.

Барни прождал часа два в «комнате для отцов», стараясь не думать ни о прошлом, ни о будущем, стараясь сосредоточиться на ожидании, стараясь представить себе, каково ей там, в родовой палате. Он даже представил ее мертвой – но тотчас вычеркнул этот образ из головы.

Наконец к нему вышел доктор Лерой в своем неизменном бледно-зеленом халате и шапочке и тяжело опустился в кресло.

– Она будет жить, – проговорил он. – А вот ребенок мертв. – Помолчав немного, он прикурил сигарету и в раздумье затянулся. – Может, оно и к лучшему. Сформировался он не полностью – с мутациями. И умер, по-видимому, на днях.

– Но ведь еще недавно она чувствовала, как он шевелится.

– Ей только казалось. Он умер некоторое время назад, да и в любом случае вряд ли смог бы выжить. Через несколько минут ее вывезут из родильной палаты. Она будет глубоко спать. Я дал ей успокоительного. Она и так натерпелась.

Барни ждал в коридоре, когда ее подвезли к нему на каталке и оставили рядом.

– Как ты? – спросил он.

– Прекрасно. Доктор Лерой уже сказал тебе про ребенка?

Он кивнул, нагнулся и поцеловал ее в щеку.

Она закрыла глаза и через мгновение, как ему показалось, уснула, но потом снова размежевала веки.

– Я люблю тебя, Барни.

– И я тебя.

– Что же теперь с нами будет?

– Все образуется, и мы начнем новую жизнь.

– Мне хотелось ребенка.

Барни на миг задумался.

– Даже если не удастся усыновить кого-нибудь обычным путем, мы можем стать приемными родителями. Возьмем себе детей и будем заботиться о них, как о своих собственных. Они будут нам неродными, ну и пусть. Мы возьмем кого-нибудь из отказников – такого, который больше никому не нужен.

– Нам не дадут, Барни. Здесь – точно.

– Мы уедем отсюда и возьмем другие имена. Я хочу, чтобы меня звали, как раньше. Я уже думал об этом. Как тебе понравится – миссис Бронислав Шутарек?

Карен улыбнулась.

– Прекрасная мысль.

Прежде чем каталку увезли, Карен приподнялась на локте и сонно проговорила:

– Такого, который больше никому не нужен. Сироту войны, убогого, искалеченного… Одинокого, несчастного… Наш был бы такой же.

Барни кивнул и погладил ее по руке.

– Прекрасная мысль.

Карен улыбнулась, откинулась на каталку, и ее увезли прочь.

Барни вернулся в комнату, где сидел доктор Лерой.

– Я хочу поглядеть на ребенка, – сказал он.

– Не стоит – зрелище не из приятных.

– Мне нужно его увидеть.

Доктор Лерой пожал плечами и жестом пригласил Барни следовать за ним в родовую палату. Барни с трудом различал предметы, но он напрягся и сощурился, силясь сфокусировать зрение. Медсестра в запачканном кровью халате уже убралась в палате и собиралась вынести прикрытый тряпкой тазик. Удивленно взглянув на доктора Лероя, когда тот попросил ее снять тряпку, она поставила тазик обратно на стол и осторожно сняла тряпку.

Барни нагнулся ближе и принялся изучать маленький неподвижный комочек. У него не было ни рук, ни ног – только жалкие культяшки, едва проглядывавшие там, где должны были располагаться плечи и верхние части бедер. Глаза слеплены, голова опущена вниз, точно во сне. Из всех зародышей, которые он когда-либо лепил, ни один не походил на этот.

Он прикоснулся к склизкой культяшке, торчавшей вместо руки. Такое ему трудно было себе даже представить.

И, глядя на неживое существо в тазике, Барни почувствовал, как у него изнутри вырывается нечто похожее на волну, или спазм, или судорогу, – сухие позывы вдруг превратились в слезы, которые ручьями потекли по его щекам: он оплакивал своего единственного сына.

Приложение

Мировые аварии

МАФИОЗНЫЙ СЛЕД

В 1971 году, через три года после публикации «Прикосновения», одна американская компания продала Заиру восемь трехфутовых стальных цилиндров в рамках программы «Атом для мира». Восемь стержней обогащенного урана предназначались для опытного реактора в Киншасе, однако после падения правительства Мобуту они исчезли.

След пропавших стержней обнаружился в тысяча девятьсот девяносто седьмом году во Франции, откуда он привел в Италию. Затем стержни попали в руки мафии, и мафиози решили их сбыть. Итальянская полиция организовала в Риме секретную операцию, в ходе которой полицейский агент выступил в роли посредника. Известный только под прозвищем «учетчик», он выдавал себя за представителя «некоей арабской страны». Мафиози продали ему один из стержней.

Следователи установили, что в нем содержалось сорок граммов обогащенного урана-235 и сто пятьдесят граммов урана-138, и все это было запечатано в стальной цилиндр. В октябре 2001 года были арестованы тринадцать подозреваемых, и сицилианский суд приговорил их к коротким срокам тюремного заключения.

В ноябре 2001 года газета «Репубблика» сообщила, что полиция продолжает разыскивать недостающие восемь стержней. Как доложил капитан полиции, в Риме были установлены места с повышенными уровнями радиации. Но, как заметил все тот же капитан, «…такое впечатление, что они (урановые стержни) растворились в воздухе».

АКТИВИСТКА КАРЕН СИЛКВУД

Пятого ноября 1974 года – спустя пять лет после публикации «Прикосновения» – высокую дозу облучения плутонием-239 получила Карен Силквуд, химик-технолог и активистка движения за ядерную безопасность.

Обследовав через два дня квартиру мисс Силквуд, специалисты обнаружили значительные уровни радиоактивности на сиденье унитаза, коврике и на полу в ванной комнате. А также на упаковках болонской колбасы, сыра и курицы в холодильнике. И кроме того, на наволочках и постельных простынях.

Страницы: «« « ... 4567891011 » »»