Прикосновение Киз Дэниел

По тону Майры она поняла, что ее брак с Барни был чисто физическим. Карен вдруг задумалась, а не совершила ли она ошибку, – может, стоило попросить Майру оставить его в покое и перенацелить свое миссионерское усердие на кого-нибудь другого? Майра как будто испытывала себя – сможет ли убедить неофита; как будто она говорила – хоть я и уродина, все равно смогу вырвать его из твоего духовного мира.

– Хочешь, я уеду, – проговорила Майра.

– Вовсе нет. Ты же моя сестра. И чувствуй себя здесь как дома. Барни разумный взрослый человек. Я не претендую на его душу. Его мир – его работа. А мой – подготовка к родам. Если ты можешь ему чем-то помочь, я не вправе мешать.

Судя по разгоряченному лицу Майры, ошибки быть не могло. Карен показалось, что во время обеда Майра не сводила глаз с Барни. Неужели она сумеет его охмурить? Пока трудно было сказать, чем все обернется. Ладно, будь что будет, решила Карен, пусть она делает, что хочет.

– Я лягу пораньше, – сказала Карен. – У меня был трудный день.

Происходило что-то непонятное. За обедом Карен неотрывно наблюдала за Майрой, а Майра – за ним. Поначалу Барни подумал, что сестры собирались сообщить ему что-то насчет ребенка, но, поскольку за все время обеда ни одна из них не обмолвилась об этом ни словом, он решил, что Карен велела Майре о чем-нибудь его попросить. Но о чем? Карен дала это понять, сказав, что хочет лечь пораньше, и оставив их вдвоем. Скоро все выяснится.

Майра ушла в гостиную и села на диван, поджав под себя ноги.

– Барни, когда же ты покажешь мне свои работы, ну хоть что-нибудь?

– Не сейчас, – ответил он. – У меня еще ничего не закончено.

– Почему же?

– Я делаю то одно, то другое. Экспериментирую. И пока ничего не выходит. Меня все не устраивает – не то что раньше.

– А что такого, если я взгляну хоть одним глазком на то, что пока не доделано?

– Нет… знаю, это звучит глупо, только я не люблю, когда смотрят мои работы, пока они не закончены. Хватает одной одобрительной улыбки – и ты оставляешь все как есть, хотя можно было бы кое-что исправить. А бывает, один неодобрительный взгляд ввергает тебя надолго в депрессию.

Майру его слова, похоже, разочаровали, и он уже было согласился взять ее с собой в мастерскую. Помолчав немного, она вдруг подняла на него свои голубые глаза.

– Барни, с тех пор, как я здесь, нам почти не удавалось с тобой поговорить. Известно ли тебе, что случилось со мной после того, как я ушла тогда из дома?

– Почти ничего. Знаю только, что ты так и не вышла за него. Ваша матушка говорила, ты какое-то время пролежала в больнице, а после ударилась в религию.

– Как думаешь, я изменилась?

– Да, в некотором смысле.

– Я приехала не просто так, Барни. Тебе никогда не приходило такое в голову?

– Ты говорила, что приехала помочь.

– Но не только таким вот образом. А кое-чем еще, – сказала она, обхватив руками свои колени, словно хотела свернуться в клубок. – Я чуть не умерла там, в Сан-Франциско.

– Я этого не знал. Думал, ты с головой ушла в свои дела. Сколачиваешь какой-нибудь союз рабочих-мигрантов или антивоенное движение – что-то в этом роде.

– Сначала так оно и было. Но довольно скоро все пошло прахом. Флойд меня бросил и вернулся к своей жене. Я тогда была беременна, сидела на игле, и вот осталась совсем одна в захудалом гостиничном номере. В ту ночь я умерла.

Барни не ожидал, что она вдруг станет исповедоваться. Он почувствовал себя неловко, но Майра продолжила свой рассказ, и ее голос, обволакивающий и убедительный как никогда, пленял его.

– Я никогда не забуду ту ночь, Барни. Шел дождь, и я была одна. Думала покончить с собой, о чем наверняка думал и ты после аварии, но мне было страшно убивать нерожденного ребенка. И в том самом грязнющем номере, очнувшись от кошмара, я стала размышлять, что же теперь со мной будет. Куда податься? И тогда я услышала. Сперва мне почудилось, будто рядом что-то есть и оно окутывает меня, а когда услыхала голос, то подумала, что кто-то зовет меня через дверь. Но за дверью никого не было. Потом я снова услышала его, тот же звонкий, низкий голос – он будто эхом растекался по коридорам. «Ищи Церковь!» – а потом снова: «Ищи Церковь!» Теперь ты знаешь, Барни, в кого я тогда превратилась. Я понимала – такое невозможно. Но это повторилось той же ночью, а затем следующей. И так раз пять. Пять благословенных раз. Пока я не сказала себе – раз нет другого выхода, может, стоит послушаться. Даже если голос звучит у меня в голове, может, он пытается меня спасти…

Майра смолкла – словно затаила дыхание, она вся горела и, пока говорила, преобразилась до неузнаваемости, хотя глаза ее полыхали все тем же ярким огнем, а рука простерлась вперед, будто удерживая мысль, которую она силилась облечь в слова…

– И голос показал мне, какой же я была дурой. Той ночью, сказать по правде, я бродила под дождем по центральным улицам Сан-Франциско и все искала церковь, про которую говорил голос. Большинство церквей было заперто, и только одна оказалась открытой, и тамошний священник все допытывался, не желаю ли я исповедоваться.

Я знала – голос говорил совсем о другом. И тут я вспомнила, что он велел мне найти Церковь – какую-то особенную церковь, где поняли бы, отчего я страдаю, и пригрели меня без лишних разговоров. Я зашла в какую-то ночную забегаловку выпить кофе и рухнула там без сил. Помню только, как в мою кабинку подсел моряк, как он положил руку мне на бедро, а что было потом, ничего не помню. В себя я пришла через три месяца в психушке. И только тогда поняла, что за это время потеряла ребенка.

– Почему же ты нам ничего не писала и не звонила? Мы бы чего-нибудь придумали. – Барни вдруг невольно почувствовал себя виноватым.

– Да что бы вы придумали? То была моя Ночь Души. В отчаянии я и не думала, что ад может быть таким. Но тогда я не знала, что мне не придется страдать в одиночку. После того как я потеряла ребенка, меня, конечно, выходили и с помощью других наркотиков вывели из сумрачного состояния, и вот, оправившись, я вспомнила голос, который велел мне найти Церковь. И я снова отправилась на поиски…

Майра разыгрывала целую трагедию: она махала руками, мотала головой, голос ее надрывался в возбужденном хрипе, и Барни поражался исходившей от нее силе убежденности. Она положила ладонь на его руку, заглянула ему в глаза – и ее сила словно перетекла от нее к нему. Он ничего не понимал – только чувствовал себя виноватым при мысли о том, что Карен сидит там, наверху, в то время как между ее мужем и сестрой происходит нечто такое, чего ей ни в жизнь не понять…

– Выписавшись из больницы, я скиталась по всей Калифорнии, общалась с сотнями священников, пастырей, раввинов, йогов и мастеров дзен[32]. А также последователями суфиев[33] и арканистов[34]. И все они, по их заверениям, знали правильные ответы. Все уверяли, что познали Бога-Нестраждущего. И вот однажды я нашла ее. Как-то утром я заблудилась в незнакомой части Лос-Анджелеса, и там, посреди квартала, мое внимание привлекло маленькое, неказистое кирпичное строение. Я подошла поближе, увидела над дверью маленький витраж и маленькую бронзовую табличку с надписью «Миссия мучеников» и поняла, что нашла ее. Я собралась с силами и позвонила в колокольчик, говоря себе снова и снова – да будет так, да будет так, и, когда мне открыл дверь седой старик, я уже кричала…

Барни стало больно, когда он представил себе, как Майра стоит у двери незнакомого дома в незнакомом городе перед незнакомым человеком – и плачет. Почему она не вернулась домой? Почему не вернулась к нему?..

– Звали его Брат Уоллес, – меж тем продолжала она, – и он пригласил меня войти. Когда я рассказала ему о том, что со мной случилось, и о своих голосах, он сказал, что я могу пожить несколько дней в Миссии, а там будет видно, то ли я искала для себя. И оказалось – то, Барни. То самое. Эта церковь не походила ни на одну другую на всем белом свете. Они назывались «мучениками», и не только здесь, в Соединенных Штатах, но и в Братстве по всему белому свету, будучи частью друг друга в огромном страждущем мире. Среди нас есть братья из Хиросимы, один бывший астронавт, облучившийся в космосе, выжившие узники нацистских концлагерей и сотни других – умирающих от рака и прочих неизлечимых болезней, и все они творческие или общественно активные люди, провозгласившие себя сопереживателями своей муки. И если ты откроешь свое сердце, пока не поздно, ты сможешь стать одним из нас…

Такого он никак не ожидал. Напористость голоса и взгляда, превратившие ее в истую фанатичку, отпугнули его…

– Что до меня, то уже поздно, – слабым голосом проговорил Барни. – Я привык бороться с трудностями в одиночку. А меняться слишком поздно.

– И в этом твоя ошибка, Барни. Я сама была такая. И в минуту беспросветного одиночества почувствовала, как во мне зарождаются боль и страх, да, и в этом был свой смысл. Когда ты разделяешь и обретаешь что-то вместе с другими, это придает тебе невероятных сил и воодушевления. Я прошла через это, умерла от этого, а потом возродилась в обличье мученицы…

Слушая слова Майры о том, как ее посвятили в «мученические тайны», Барни чувствовал, как мало-помалу проникается ее настроением. Она была призывающей проповедницей, которая ищет, кого бы обратить в свою веру, и он готов был откликнуться на ее зов, но только отчасти. Она, верно, почувствовала, что ему хочется разом покончить со всем этим, и перешла на скороговорку, словно силясь пленить его своим истерическим голосом…

– Есть секреты, Барни, тайные пути, помогающие разуму совладать со страданием, сосредоточить боль в одной точке, собрать воедино весь свой опыт, а не растрачивать его впустую, и таким образом стать частью современного Мученического Духа. Неужели ты не видишь, Барни, что наша боль – это космическая боль? Мучения одного человека – твои, мои, Христовы – мучения каждой страждущей души, точно пульсирующий нерв, вступают в резонанс с другими нервами и передают боль всему вселенскому организму. Подобное деление озаряет тьму, и мы погружаемся во что-то более глубинное и чудесное, чем представляется одной паре одиноких глаз…

Барни встал и встряхнул головой, пытаясь ее очистить.

– Уже поздно. Я хочу спать.

– Неужели это для тебя ничего не значит?

– Значит, и хотелось бы услышать об этом побольше, – соврал он, – только не сейчас. Сперва надо обдумать то, что ты сказала.

– А мне еще много чего нужно тебе сказать.

– В другой раз.

Он не мог оттолкнуть ее вот так, сразу. Может, потому, что ему не хотелось ее огорчать? Или потому, что ему не хотелось снова ее потерять?

Майра медлила, словно боясь отвратить его от себя.

– Еще одно слово, Барни. На тот случай, если тебе все-таки представится случай, даже если ты не веришь. Миссия Братства мучеников находится в самом центре Детройта. Там есть удивительный брат, художник, – брат Лука. Если бы ты как-нибудь наведался к нему, он наверняка просветил бы тебя лучше моего. Я всего лишь новообращенная, Барни, но все равно понимаю, чему сродни твое отчаяние. Сама прошла через это. И точно знаю, это и есть ответ, который ищешь.

Майра замолчала – по крайней мере, стих ее голос, но Барни видел, как она вся дрожит, будто крепко сжимает что-то, отчего у нее подрагивает каждый мускул. Она искала его глаза, пытаясь прочесть в них отклик на свои слова, но он смотрел в сторону, и внутри у него тоже все тряслось: он впервые испугался ее силы.

2

Когда совет директоров созвал совещание, чтобы выработать новое предложение по миролюбивому урегулированию спора, Эд Маршак, адвокат Барни, хотел, чтобы на том совещании присутствовал и его подопечный. Сначала Барни пришел в ужас. Ему не хватало смелости предстать перед толпой враждебно настроенных чужаков, собравшихся в одном зале. Но Маршак убедил его, что ему не придется ничего говорить, а его личное присутствие может повлиять на кое-кого из членов совета.

Когда они ехали с Маршаком по территории, принадлежащей компании, Барни размышлял, как последние три года он проезжал здесь каждый день, не замечая, по правде говоря, ничего вокруг. Теперь же перед его затуманенным взором окружающая местность обретала глубину полотен Ван Гога: чисто выметенные улицы, пышущие зеленью лужайки, окруженные рельефными изгородями и охлаждающими прудами с фонтанами, выбрасывающими в небо дугообразные белопенные струи, обрамляющие здания из стекла и железобетона. А через мгновение картина уже больше напоминала фанерно-пластиковый архитектурный макет некоего города будущего – ничего реального или долговременного: тонкие деревца с поверхностными корнями и здания за целлофаново-зелеными кустарниками.

Здесь наживали и теряли целые состояния, люди трудились и творили, внося свой посильный вклад в экономику и общество, но теперь он видел, что они были всего лишь жалкими игрушками – фишками в великой игре большого бизнеса, «Монополии успеха», в которую в любое время может вмешаться чья-то громадная рука и смести все фигуры обратно в коробку.

В конференц-зале Барни, как ему показалось, заметил отца Карен (или, может, кого-то, похожего на него?) – он сидел в дальнем конце стола, рядом с вице-президентом Энгстремом и целой когортой прочих адвокатов. Перед началом совещания кто-то раздал распечатанный на ротапринте отчет Службы радиационного контроля касательно распространения радиоактивного заражения. На четвертой странице отчета помещался раздел «Ожидаемые последствия воздействия на персонал, не занятый в научных исследованиях». Строчки расплывались у Барни перед глазами, но Эд Маршак объяснил, что они по-прежнему стараются преуменьшить означенные последствия.

– Кажется, мы остановились на том месте, – громко проговорил он, обращаясь к собранию, – когда «Нэшнл-Моторс» изъявила желание перейти к практическому обсуждению. В настоящем отчете упоминается об имущественном ущербе и ожидаемых текущих физических последствиях аварии, произошедшей по халатности компании.

– В том-то все дело, – заметил чей-то незнакомый голос. (Это сказал явно не тесть, а разглядеть издали размытые лица собравшихся Барни не мог.) – Сейчас невозможно оценить будущие последствия, равно как и ущерб. К тому же нет явных доказательств…

– О, доказательства имеются, – вмешался Маршак, – и я уверен, когда суду будут предоставлены отчеты Службы радиационного контроля, мы сможем доказать, как далеко распространилась радиоактивная пыль, оказавшаяся и в доме мистера Старка.

Барни было трудно сосредоточиться на том, о чем они говорили. Струившийся в окна свет резал глаза – пришлось прикрыть их руками. Всем присутствующим, наверное, показалось, что он глубоко задумался. Эд Маршак был замечательным молодым адвокатом. Практичным, умным, энергичным. Он походил на бойца, и Барни им восхищался. Барни вскинул голову, когда какой-то представитель компании огласил самое последнее предложение по урегулированию спора. Сумма отступных увеличивалась вдвое: ему с Карен отписывалось по сто тысяч долларов каждому и столько же причиталось их будущему ребенку, если тот выживет. А если умрет, сумма урезалась в два раза. Барни рассмеялся, и все взоры обратились на него, но он снова прикрыл глаза руками.

Кроме того, они соглашались купить им дом по справедливой рыночной стоимости, но Маршак заметил, что 300 тысяч долларов плюс 90 тысяч за дом едва ли помогут урегулировать спор, принимая в расчет тот факт, что сумма иска о возмещении понесенного ущерба составляет один миллион долларов.

– Это нельзя рассматривать только в исчислении на сегодняшний день, джентльмены. В конце концов, с учетом затрат на лечение и пребывание в больнице, а также того факта, что мои клиенты отныне несут нестрахуемые риски, ваше предложение вряд ли покроет расходы по госпитализации и оплате услуг специалистов в случае, если у них обоих обнаружится лейкоз или рак костей. Вы просите моих клиентов подписать отказ от всех будущих претензий, в то время как их будущее представляется не в самом радостном свете. У мистера Старка с каждым днем все очевиднее проявляются признаки физического и… ну да, физического истощения. В настоящее время его зрение подвергается изменениям, и врачи, как вам известно, прогнозируют, что через несколько месяцев у него возможно развитие катаракт и слепоты. А как насчет сокращения продолжительности жизни?

Кто-то из адвокатов противоположной стороны (нет, не Джейсон Брэдли, потому как Брэдли сидел за другим концом стола) заметил, что присяжные, как показывает практика, чаще всего не склонны ратовать за возмещение убытков, связанных с вероятными будущими последствиями, если не представляется возможным доказать, что последние являются прямым результатом несчастного случая.

Маршак выудил из портфеля пачку бумаг.

– Вот это недавно опубликовала Комиссия по атомной энергии Соединенных Штатов. Документ не секретный, и я намерен представить его как доказательство в суде. Это двухгодичный отчетный доклад «О радиоактивном выпадении и промышленном загрязнении», подготовленный для представления на слушаниях Конгресса по данной теме перед Объединенным комитетом по атомной энергии. Под подзаголовком «Научно-изыскательская деятельность: исследования на людях» приводятся выводы, основанные на изучении данных касательно жертв облучения и сравнительного числа людей, не подвергавшихся радиоактивному облучению, с целью выявления последствий, влияющих на сокращение средней вероятной продолжительности жизни при воздействии прямого радиоактивного облучения. В данном случае речь, разумеется, идет о ядерных взрывах, однако мы можем привлечь специалистов, которые докажут, что эти результаты вполне сравнимы со случаями и другими формами радиационного воздействия.

В означенном докладе сказано, что лейкоз наблюдался у выживших в среднем чаще, чем в двух-трех случаях в сравнении с не подвергшимися облучению японцами, несмотря на то что число пострадавших, как показывает статистика, значительно увеличивается только при получении дозы радиации от пятидесяти рентген и выше.

А вот отчет о работе американских радиологов, практиковавших до тысяча девятьсот сорок пятого года, и в нем сказано, что смерть от лейкоза, соответственно, у этих медиков выше, чем у других медицинских специалистов и врачей общего профиля. А в этом отчете говорится, что, когда мышей подвергают быстрому и резкому радиоактивному облучению, снижение средней продолжительности их жизни в процентном отношении зависит от ускоренного воздействия дозы облучения. Далее в отчете сказано… вот, позвольте привести точную формулировку: «Иными словами, по мере увеличения дозы облучения степень ее воздействия повышается со все возрастающей скоростью, которую трудно рассчитать по линейной гипотезе с применением простой прямой пропорциональности».

Барни не имел ни малейшего представления, о чем говорил Маршак, но было ясно – молодой адвокат подготовился основательно. Все это производило поразительно тягостное впечатление. Маршак, похоже, собрал убедительные доказательства, что, грозит им лейкоз или нет, срок их жизни все равно сократится, а насколько, это вполне поддается измерению, и это был их главный аргумент – самая суть дела. Все сводится к тому, что ценность имеют каждый день, неделя, месяц и год. Но ведь дни можно прожить по-разному – либо впустую, либо с пользой, не так ли? И кто может сказать, что они одинаково ценны? Стоит ли оценивать время одинаково, что бы вы ни делали? Или можно вычислить его среднюю величину? Равноценен ли день жизни Пикассо, успевающего создать настоящий шедевр за столь короткий срок, дню жизни дворника, единственно способного подмести опавшие листья? Дни молодости, когда вам семнадцать, ценятся куда меньше, чем дни старости, когда вы при смерти. Человек готов отдать все свое состояние, которое он копил годами, ради того, чтобы под конец урвать себе хотя бы еще недельку-другую жизни.

Маршак привел в качестве доказательства и результаты обследования художников, расписывавших циферблаты часов: его доводы строились на том, что в одном отчете окрестили как «бремя радия» и что данные по сохранению радия в организме человека теперь используются как стандарт, по которому измеряется степень воздействия других изотопов, при том, что тот же стандарт применим и к определению степени радиационного поражения и его клиентов.

Тут Барни не выдержал и сказал:

– Хватит с меня всей этой белиберды! Я хочу, чтобы компания опубликовала заявление в газетах, что она берет на себя всю ответственность за последствия случившегося.

Маршак хотел было его успокоить, но Барни оттолкнул его.

– Я серьезно, – не унимался он. – «Нэшнл-Моторс» слишком крупная корпорация и не сможет утаить свою вину, к тому же у нее нет на это никакого права. Я хочу, чтобы весь мир знал, что она виновата. Если она это сделает, я приму последнее предложение. А нет…

– Сядь, Барни, – прошипел Маршак, – пока не наломал дров.

Барни услышал, как за громадным столом переговоров поднялись возгласы возмущения, как зашуршали бумаги и зашаркали ноги, а потом слово взяло одно из размытых лиц:

– Не стоило приглашать сюда моего зятя, мистер Маршак. Он художник и легко поддается своему прихотливому воображению.

– Воображению?! – вскричал Барни. – При чем здесь мое воображение? Или, может, это я сам, а не кто-то другой, виноват в том, что случилось? Так кто же должен за все ответить, любезный мой тестюшка? Я вам скажу. Вы и все, кто с вами.

– Пожалуйста, Барни, перестань!

– И не собираюсь, Эд, потому что речь идет о вине, и ее кто-то должен разделить. О вполне измеримой вине! – прокричал он, силясь заглушить их негодующие возгласы. – А бремя вины не менее тяжкое, чем бремя радия, о котором ты тут рассуждал. Вина накапливается у тебя в клетках мозга как ненависть к себе, и это приводит к раку разума и лейкозу души.

– Мой зять психически не здоров, это же очевидно.

– Неужели психически я не здоров больше, чем вы и все остальные в городе, – те, кто обвиняет меня, что я заразился радиацией, которую занесла сюда компания? А знаете, почему нас обвиняют? Я вам скажу. Потому что при виде жертвы люди чувствуют себя виноватыми, и это вызывает у них такую ненависть к себе, что это просто невыносимо. Поэтому под давлением чувства вины разум обращает всю свою ненависть на жертву, лишь бы скорей избавиться от ненависти к себе.

– Но мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать твои домыслы, кто в чем виноват, – заметил его тесть. – Мы собрались здесь для того, чтобы обсудить условия урегулирования спора.

– Ах, ну да, это же ваш конек, – сказал Барни, – но это имеет самое прямое отношение к делу, поскольку пункт о бремени вины теперь придется включить в соглашение. Видите ли, с вашей помощью мой разум уже поражен раком, но, вместо того, чтобы возненавидеть себя за то, что я сделал, мне удалось обратить свою ненависть в другую сторону, и теперь я ненавижу всех вас.

Среди собравшихся прошел ропот, и это подстегнуло Барни говорить быстрее: он боялся, как бы ему не заткнули рот.

– Почему же это вас так возмущает? Почему я не должен вас ненавидеть? Я говорю лишь о том, что пытаюсь освободиться от естественных вредных ощущений, вместо того чтобы обратить их во вред себе. Вы же не станете отрицать, что человек, который притворяется, будто всех любит и ни к кому не питает неприязни, отвергает естественное чувство ненависти, восходящее ко временам Каина и Авеля.

– Барни, это только усугубляет дело.

– Вот именно, любезный мой тестюшка. Ваши благодетели сначала собираются возлюбить весь мир, а потом начинают ненавидеть себя – да уж, крепкие ребята. А слабаки оказываются в психушках. Наши психологи не любят говорить о главной потребности человека – ненавидеть. А знаете, кто докопался до правды? Я думал об этом все время, пока работал над скульптурой под названием «Жертвы». И я вам скажу – кто. Те, кто нашел выход, страхующий от злокачественного чувства вины и кто способен избавиться от него раз и навсегда, – ненавистники. Они-то и унаследуют землю.

Кто-то встал, как будто собираясь ему возразить, и в зале вдруг стало тихо. Это был Энгстрем.

– Молодой человек, – сказал он, – вы больны. Эта ваша ненависть разодрала на части нашу нацию – нацию, построенную на принципах милосердия и любви…

– Боже мой, неужели вы забыли, – воскликнул Барни, – что эта нация была основана на ненависти к англичанам и краснокожим? Или, может, вы забыли, как мы вступили в союз с русскими и китайцами, помогавшими нам ненавидеть наших врагов по «оси»[35] во времена Второй мировой войны? И как было здорово, когда мы раз и навсегда избавились от этой ненависти, превратив наших врагов в друзей и возненавидев наших союзников. А потом, само собой, мы начали ненавидеть кубинцев и вьетконговцев[36] и северных вьетнамцев. Милосердие и любовь – чушь собачья!

Неужели вас никогда не удивляла эта причудливая смена друзей на врагов и врагов на друзей и эта странная двусмысленность в трактовке таких понятий, как любовь и ненависть? Разве вы не видите? Мы не испытываем ненависти к народам или нациям потому, что они олицетворяют зло. Мы называем и считаем их злом, потому что нам нужно кого-то ненавидеть. И вы поступили точно так же, когда назвали меня злом. Вы со своей компанией дали себе право ненавидеть меня – человека, ставшего жертвой вашей халатности.

У вас, дельцов, врожденное чутье к таким вещам, как и у политиков, которые знают – народные массы объединяет и смущает не любовь или секс, не сила или страх, а общий враг. «Группы, ненавидящие вместе, и держатся вместе». Хотя эти факты плохо вяжутся друг с другом, однако так оно и есть. Таким образом, вы выплеснули свою ненависть наружу. И теперь я ваш заклятый враг.

Барни стоял, раскачиваясь взад и вперед и глядя на собравшихся, – они сидели тише воды ниже травы, потрясенные нападками на своего руководителя, – но их лиц он не различал. Затем им овладело безнадежное ощущение слабости – он опустился на стул и закрыл глаза руками.

– Прошу прощения за моего клиента, – сказал Маршак. – Ему нехорошо.

– Не надо за меня извиняться, – пролепетал Барни, едва выдавливая из себя слова. – Ну их к черту.

На этом заседание закончилось – собравшиеся бесшумно ретировались.

3

Еще никогда Карен не видела Элджин таким прекрасным, как сейчас: дни стояли ясные, всюду кружила листва. Ей нравилось смотреть ранним утром в окно и наблюдать, как детвора идет в школу, а вечером возвращается домой, прижимая к себе газеты, чтобы передать их потом своим матерям. Она не помнила, чтобы когда-нибудь раньше была так счастлива, но радость ее всякий раз омрачалась, когда она вспоминала, каково сейчас Барни. Однако же мысли о том, что происходит у нее внутри, заставляли ее забыть про мимолетные угрызения совести.

Как-то вечером, в середине сентября, сидя с Майрой за кункеном[37], Карен все никак не могла сосредоточиться на игре: она перебирала в голове различные сочетания имен, приходившие ей на ум. И вдруг, когда она начала комбинировать имена Джастин и Жюстина с фамилией Старк, она ощутила резкий толчок и удивленно вскрикнула.

– Что с тобой? – воскликнула Майра.

– Просто я почувствовала… ох! И вот опять!

Барни, находившийся в это время на кухне, прибежал с хлебным ножом в руке, словно собираясь дать отпор незваному гостю.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Шевельнулось. Я как раз думала про имена Джастин и Жюстина… и тут вдруг шевельнулось.

Она заметила в его глазах недоверие.

– Что шевельнулось?

– Младенец. Я перебирала в уме имена.

– Тьфу ты, черт! – Он швырнул нож на пол. – Ты напугала меня своим криком. Ты ведь и раньше чувствовала, как он шевелится.

– Только не так, как сейчас. Вот, приложи руку…

– Нет уж, спасибо.

Барни рухнул на диван и прикрыл лицо рукой.

Карен злилась на себя за то, что попросила его разделить с ней свое необыкновенное ощущение. Она вспомнила, что Барни и знать ничего не хотел об этом, словно, закрывая глаза на растущего, шевелящегося младенца, он пытался вычеркнуть его из своей жизни.

– Я все забываю, ты ведь просил не говорить тебе об этом… Только держать это постоянно в голове нелегко…

Ей не хотелось плакать, но на глаза у нее навернулись слезы.

– Прости! – сказал Барни. – У меня опять голова раскалывается, черт бы ее побрал. Я не хотел тебя обидеть. С моей работой что-то происходит, а что – никак не пойму, и это меня беспокоит. Кажется, все закончено – ан нет, не тут-то было. Уже почти неделю спускаюсь в мастерскую, все смотрю – и ничего не понимаю.

– Почему бы тебе не показать нам? – полюбопытствовала Майра, явно стараясь отвлечь их от разговора о младенце.

– Только когда закончу, не раньше, – отрезал Барни.

Карен попробовала предупредить ее взглядом, но Майра не обратила на нее внимания.

– Но ведь ты сам перед этим сказал, что у тебя, кажется, все закончено.

– Может, да, а может, нет. Только вам обеим это не понравится, а мне бы не хотелось видеть вашу реакцию, пока я сам не разберусь, что к чему.

– Он прав, – заметила Карен. – По-моему, нам не стоит вмешиваться.

– А вот и нет. Мы вовсе не собираемся высказывать свое мнение, – не унималась Майра, – пока не решим, что все закончено. Мы не переломимся, если оставим свои суждения при себе.

Барни рассмеялся, встал и принялся шагать взад и вперед.

– Бред какой-то. Неужели ты сможешь утаить свои ощущения? Вот моя жена навряд ли. У нее все на лице написано, даже когда она помалкивает. Дело в том, что ей, если честно, никогда не нравилось то, что я делал. Ей плевать на мою работу.

– Это неправда. Мне совсем не плевать, просто ты всегда изгонял меня из мастерской, как и из своей жизни. Так чего же ты хочешь? Я толком не видела ни одной твоей работы, кроме разве что Венеры, и то бог весть когда. Так что я вряд ли могу судить о том, на что мне не разрешали смотреть.

– Ладно. Идем, сейчас посмотришь.

– Не беспокойся. Только не сейчас. Не надо было ничего говорить, чтобы тебя не расстраивать.

– Но я и правда хочу, чтобы ты посмотрела, – сказал он, хватая Карен за руку и увлекая ее за собой в подвал. – И ты, Майра. Сейчас все дружно и полюбуемся. Ну же!

– Только не сейчас, Барни, – взмолилась Карен. – Ты злишься на меня и на бог весть что еще. Я посмотрю, когда ты решишь, что закончил работу, и когда у тебя будет хорошее настроение.

– Ни о каком хорошем настроении больше не может быть и речи. И у работы не будет конца. Так что идемте – скажете, что вы думаете об этом, вы обе. Да что опять случилось?

Карен снова почувствовала – и прижала свободную руку к животу.

– Ничего, просто спазм. – Заметив, как помрачнело его лицо, она собралась с духом и направилась следом за ним в подвал. – Все хорошо, я с большим удовольствием посмотрю твою работу.

Он быстро открыл дверь в подвал. Она понимала – ему действительно хотелось, чтобы они обе увидели все прямо сейчас. Так почему бы и нет? Разве можно все время творить так, чтобы никто не знал, чем ты занимаешься и что переживаешь? Хотя Карен знала, что с годами Барни избавился от дилетантской потребности показывать незаконченные работы, чтобы услышать в свой адрес одобрение или совет и знать наверное, что другим нравится, прежде чем продолжать творить дальше; он тем не менее любил обсуждать этапы своей работы, пояснять, чем он, собственно, занимается, и опробовать свои замыслы на стороннем зрителе, при том что его совершенно не беспокоило, понимает ли их зритель или нет, нравится ли ему то, что он делает, или нет, – не беспокоило до тех пор, пока он не замечал ответную реакцию.

Последнее время он все свои переживания держал внутри себя, и это пугало. Так что сейчас ей следовало реагировать с крайней осторожностью. Времени высказывать откровенное критическое суждение не было. Пускай его критикуют другие – потом, а сейчас его нужно было всего лишь приободрить.

– Не так близко, – сказал Барни, открыв дверь в мастерскую и включив свет. – Это скульптурная группа, картина, – сперва ее нужно рассматривать в целом и только потом по частям.

Карен подождала, когда он установит две лампы по обе стороны от завешенной влажным покрывалом скульптуры, стоявшей на поворотном столе посреди мастерской. Хотя в подвале было прохладно и сухо, Барни покрылся испариной. Карен пожалела, что это случилось сегодня. Ей будет довольно сложно утаить отрицательную реакцию. Да и Майре, пожалуй, тоже. Малейший знак неодобрения мог задеть его за живое, а этого ей совсем не хотелось.

– Итак, запомните, как только сниму покрывало, главное – первое впечатление. То есть вы должны его составить себе, прежде чем начнете реагировать на отдельные части или взаимосвязь фигур между собой. Как будто сначала вы смотрите издали. Так вот, даже если вам не понравится главная тема – я имею в виду людей и то, чем они занимаются, постарайтесь отнестись к тому, что видите, без всякого предубеждения, попробуйте ощутить ритм всей композиции и угадать способ, каким я пытаюсь обозначить пустое пространство и форму…

– Хватит уже тянуть канитель, давай, наконец, поглядим, – прервала его Майра.

Она не привыкла прятать свои чувства. Понятно, он тянул канитель, потому что боялся. Карен охотно подождала бы, пока он выговорится, но Майра всегда относилась с нетерпением к чужим слабостям.

– Ну ладно. Вот. Называется «Жертвы»…

Когда Барни сорвал покрывало, Карен постаралась сделать все так, как он велел, – увидеть композицию в общем, уловить ритм линий и всего целого, но не успела. Перед нею распахнулись лики, искаженные мукой и ненавистью. Это была сцена разгула людей, набросившихся на испуганную женщину, низвергнутую ими с пьедестала. Те же из толпы, кому не удалось до нее добраться, бросались друг на дружку.

Когда она двинулась вокруг композиции, перед ее взором предстали другие лики. Более мелкие фигуры в сравнении с теми, что обычно лепил Барни, – около четверти человеческого роста: однорукий попрошайка, которого побивает человек с молотком, ребенок, растоптанный под ногами. И посреди всего этого – перепуганная, повернутая в гущу толпы женщина в одеждах, изодранных вцепившимися в нее руками, голова ее откинута назад, на устах застыл крик, потому что когтистая лапа хватает ее за грудь. Каждый персонаж совершает что-то зверски жестокое по отношению к ближнему.

Картина напомнила ей одну порнографическую фотографию, которую ей однажды показали: на ней были изображены мужчины и женщины, переплетенные в сексуальных позах и проделывающие что-то непонятное друг с другом, причем никто из них не обращал никакого внимания на того, кто использовал его или ее как сексуальный объект сверху, снизу или сбоку: руки, губы, половые органы – все сливалось в одну разнузданную цепочку. Карен поделилась тогда своим отвращением с Барни, а он в ответ только рассмеялся и сказал: по крайней мере, они слились в экстазе, а не отвернулись друг от друга. Когда же она возразила ему, заметив, что каждый из них пользуется и используется ближним, не заботясь о происходящем, при том что каждый же, думая только о собственном удовольствии, остается тем не менее в одиночестве, Барни ей ничего не ответил.

И вот он перенес форму и движение с той фотографии на свою скульптурную композицию, заменив сексуальную оргию на разгул жестокости. Карен силилась не выдать свое отвращение, но она почувствовала, что у нее внутри все сжалось так, что трудно было дышать.

– Прекрасно! – сказала Майра, обойдя скульптурную группу второй раз. – Ты ухватил самую суть человеческого вырождения и жестокости. Вся ненависть обрушилась на многострадальную женщину, которая попыталась возвыситься над человеческой природой, боясь стать плоть от плоти человечества. Но люди не желают оставить ее в покое. Они низвергают ее в толпу… и… лишают жизни.

Затем Барни повернулся к Карен, чтобы посмотреть на ее реакцию, и увидел, до чего же все это ей противно. Она не могла скрыть своего отвращения и ужаса, лишивших ее дара речи. И слова тут были ни к чему.

Он видел, как она силится совладать с собой.

– Тебе не понравилось?

Зачем он пытается ее разговорить?

– Ритм форм… удивительный… Столько движения!

– Думаешь, я не вижу у тебя на лице отвращение? Я пока еще не слепой. Единственное, что я не могу понять, – почему после всего того, что с нами случилось, после того, как нашу жизнь разорвали на кусочки и жители этого города отвернулись от нас, ты тем не менее не признаешь жестокость человека по отношению к своему ближнему. Неужели тебе так трудно взглянуть правде в лицо?

– Правде?

– А по-твоему, это неправда?

– Я такого не ожидала.

– Вы оба слишком взвинчены, – сказала Майра. – И это не на пользу ни тебе, ни тебе.

– Так чего же ты ожидала? Благоликую Мадонну с младенцем у фонтана и резвящимися вокруг них купидончиками? И это, по-твоему, правда? Ты думаешь только о том, что у тебя в животе. А что, если там уродец? Ты выдаешь свое корыстное желание за материнскую любовь.

– Прости, Барни. Не знала, что в тебе столько ненависти. Вместе с болезнью ты выплескиваешь наружу все свое зло.

– Что ж, спасибо. По крайней мере, теперь я знаю, что ты думаешь о моей работе. Продукт извращенного ума в извращенном теле. И все же я кое-что тебе скажу. Мне плевать на твое мнение. Твоя голова так забита жизненными стереотипами и любовью, что ты напрочь забыла про радиоактивный кошмар, на который мы обречены, – не говоря уже об убийствах, зле и ненависти, превращающих весь мир в один сплошной кошмар. Глаза твои зашорены, и ты не видишь ничего, кроме пеленок, бутылочек и всех этих милых круглых мордашек из тошнотворных детских журнальчиков, которые тебе присылают.

Может, я и болен, да только болезнь открыла мне глаза на жизнь. Нет никакого доброго рога изобилия, ждущего, когда его кто-то подберет и изольет на нас, как уверяют все эти благодетели и сострадальцы. И еще я скажу тебе. Майра права. Это моя лучшая работа. И силы и правды в ней куда больше, чем в иной музейной рухляди.

– Прости, Барни. – Она отвернулась словно для того, чтобы не слышать его крики, и направилась к выходу. – Прости.

– Мне не нужны твои извинения. Чтоб ноги твоей больше здесь не было. В следующий раз я скорее разобью свою работу, чем разрешу тебе на нее посмотреть. И не вздумай впредь подходить к моей мастерской.

Карен взбежала наверх, сокрушаясь, что, вместо того чтобы поддержать Барни и сделать ближе к себе, она вбила клин между ними. И это – сейчас, когда он был ей нужен больше, чем когда-либо. Может, ее глупые воспоминания о счастливых лицах и безмятежных позах, как у римских и греческих фигур, чьи копии Барни лепил в художественной школе, и Венера, над которой он трудился, действительно не годились для нынешних дней, но ведь и его яростные метания туда-сюда тоже никуда не годились.

Ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Только не с Майрой. А с кем-то, кто ее непременно поймет. В ближайшее же время – может, на следующей неделе – она обязательно позвонит маме. Барни, конечно, это не понравится, но теперь ей хватает и других забот.

Карен включила свет и, глядясь в зеркало, прижала руки к подрагивающему животу. Тише, малыш, все будет хорошо. Странно видеть себя настолько располневшей и ощущать внутри себя растущую плоть от плоти своей и кость от костей своих. Хотя она никогда не писала ни книг, ни картин и не лепила из глины, она все равно творила – прямо сейчас. Она попробовала представить себе зрительно комочек внутри себя, вспомнив отвратительные рыбоподобные формы из книжек по гигиене беременных, которые так не нравились Барни. Она вспомнила скрюченное тельце с тоненькими ручками и ножками, вздутым животиком и непомерно большой головенкой, как у какого-нибудь незрячего морского животного, будто болтающегося на другом конце удочки и крепко связанного с ее собственным чревом. Чем человечнее выглядел этот комочек, тем страшнее он казался.

– Ты будешь здоровенький, – прошептала она. Закрыла глаза и отвернулась от зеркала. – И все у тебя будет хорошо. Вот не буду ни о чем таком думать, и у тебя все будет хорошо. Только, пожалуйста, Боже милостивый, не дай ему умереть от всего этого. Дай одолеть эту ненависть и болезнь, пока еще не поздно.

И все же было жутко сознавать, что та несчастная в скульптурной группе, вся изодранная когтями и оборванная, не кто иная, как она сама.

Барни был рад, что Майре понравилось и что она как будто все поняла. Ему хотелось, чтобы и она разделяла его радость. Он пристально всматривался в композицию, медленно поворачивал ее то одной стороной, то другой, оценивая размеры и досадуя, что может одновременно объять взглядом все целиком лишь под одним углом за ограниченный промежуток времени; он щурился, стараясь собрать воедино линии и формы, потому что они расплывались у него перед глазами. Во-первых, он понял, что чего-то недостает в сцене с женщиной, кричащей от ужаса, поскольку ее хватает за грудь тянущаяся из толпы рука (рука Морехода, которому попрошайка выбил глаз). И тут Барни понял: недоставало второй руки рядом с ее лицом – руки человека с топором. Он забыл про Майру и взялся за сырую глину, скатывая, разминая шарики и придавая им форму руки, которая в конце концов приблизилась к губам женщины. Она кричит и одновременно силится укусить того человека. Причинять кому-то боль и в то же время самому страдать от боли – то, что надо. Таким образом круг замыкался.

– Знаешь, почему я назвал это «Жертвы»? – вдруг спросил он.

Майра подошла к нему ближе.

– Кажется, знаю. И с этой рукой ты попал в точку. Каждый из нас становится жертвой, как только делает своей жертвой другого. Каждый из нас служит инструментом, чтобы причинять боль другому и себе самому.

Почему же она это видит, а Карен нет? Майра стояла так близко, что он чувствовал исходящий от нее запах свежести и в какие-то мгновения видел ее такой, какой она была четыре года назад. Она не так уж изменилась – и вызывала такое же волнение, как в былые времена, когда он представлял себя в ее объятиях. Ему захотелось обнять Майру, запустить руку ей под блузку и ощутить ее тело, о чем он мечтал все эти годы.

– Я лучше пойду, – сказала она.

– Погоди!

Но она уже собралась уходить.

– Это прекрасно, Барни. Ты воплотил то, что задумал и глубоко прочувствовал. Мне хотелось посмотреть, над чем ты работаешь, и теперь я больше, чем когда-либо, уверена – ты будешь и дальше искать смысл и цель страданий. Знаю, приди ты к нам, тебе удалось бы отыскать путь.

– Я всегда был сам по себе, – сказал Барни, подходя к ней все ближе.

– Вот именно, я и сама была такой же. В том-то вся штука. Боль, бессмысленная сама по себе, становится значимой, только когда мы сближаемся.

– Тогда почему ты отстраняешься от меня?

– Я имела в виду другое. И ты прекрасно это понимаешь.

Она ушла наверх, предоставив ему работать дальше, но, едва начав менять форму лица, так, чтобы обнажились зубы, готовые впиться в руку, он потерял всякий интерес к работе. Все его мысли обратились к Майре, какой она была в его студенческую пору, – он хотел ее отчаянно. И вдруг его глазам стало больно – ему показалось, что свет сделался тусклым. Он набросил на «Жертвы» покрывало и сбрызнул его водой. У него еще будет время поработать.

4

Следующая суббота выдалась для Барни удачной. Усталость, не отпускавшая все предыдущие недели, как будто прошла – ему захотелось выйти из дома, прокатиться на машине и оказаться среди людей, не знавших, что с ним случилось. Водить машину зрение пока еще позволяло: в глазах мутнело, но не так чтоб уж очень. После обеда, ничего не сказав ни Карен, ни Майре, он сел в новенький автомобиль и уехал из дому один.

Никуда определенно ехать Барни не собирался и не думал. Ему хотелось просто покататься, заглянуть в какой-нибудь знакомый бар в Детройте, где он сиживал в пору своей холостяцкой жизни. Несколько таких баров помещались рядом с университетом, и еще парочка находилась в центре города – там он обыкновенно коротал досуг за стаканчиком, находя себе приятного собеседника. Может, в этот раз удастся сойтись с какой-нибудь девицей. Еще недавно он чувствовал себя виноватым перед Карен даже при одной лишь мысли об этом, но теперь все прошло. После того как их обоих подвергли процедуре обеззараживания, они чувствовали такое взаимное отвращение, что им было неприятно даже прикасаться друг к другу. Они как будто все еще боялись подцепить заразу друг от друга.

Со скоростной автострады на Вудуардской развязке Барни хотел было свернуть к одному из баров по соседству с университетом – и вдруг понял, что дал маху. Ему там нечего было делать. Сам он уже давно не студент – и юные студентки его больше не интересовали. Тогда он повернул на юг и направился в центр Детройта. Там располагались уютная кафешка «У Тони», бары «У Лу Мартина» и «Багровый дворец». По крайней мере, кто-то из тамошних барменов и официантов наверняка вспомнит его по прежним временам. Волновали и воспоминания о девицах, частенько захаживавших в те места. Одна из них хоть на какое-то время могла отвлечь его от мыслей о Майре. На прошлой неделе он пытался взяться за работу, но его постоянно отвлекали фантазии о том, как он предается любовной страсти с Майрой. Может, вечерок с какой-нибудь девицей – незнакомой – и правда утолит его жгучую жажду плоти.

Когда Барни вошел в клуб, Тони Гриско сразу его узнал. Заведение было набито битком, и это навевало воспоминания о студенческих временах, задушевных разговорах и симпатичных девушках. Последние годы он частенько думал о старых местах: заглядывают ли туда его старые друзья-приятели и знакомые девчонки. Давненько же он с ними не виделся. Хотя, даже когда его брак трещал по швам, ему казалось, что встречаться с прошлым не стоит. Барни знал – Карен сильно расстроится, если узнает, что он был с другой женщиной. Впрочем, сейчас они не испытывали никаких чувств друг к другу – их связывала взаимная зависимость от того, что с ними случилось, и только, – и он был волен искать любовных утешений на стороне. Ему хотелось простого сладострастия – обыкновенного секса с незнакомкой. Внешних форм и физических ощущений – больше ничего.

Барни робко примостился за стойкой – подальше от шумной компании, словно боясь, что тело его не выдержит гнетущего напряжения. Он отказался от места, которое предложил ему Тони, потому что там было слишком светло, а от яркого света у него болели глаза, и он присмотрел себе стул в дальнем темном конце стойки. От красно-зеленых огней и сверкающих зеркальным блеском бутылок за барменской стойкой кругом полыхали радуги – они сливались и пересекались в матовой дымке (эти радуги видел только он – из-за глазного давления, предвещавшего скорое затуманивание зрения), образуя вокруг огней причудливо клубящиеся ореолы и скульптурные фигуры, слепленные из пространства и света. Надо будет попробовать воспроизвести эти радужные огни и назвать все это «Укромный уголок “У Тони”: Главная композиция».

– Что будешь пить, Барни?

Сощурившись и разглядев знакомые обводы шхуны на желтой бирке, он успокоился, убедившись, что смог-таки распознать неясные очертания кораблика.

– «Катти»[38] с водой.

Когда Тони подал ему заказ, Барни принялся ощупывать бокал пальцами, чтобы ощутить его скользкую округлую форму, оставившую влажный контурный след на гладкой поверхности стойки. Последнее время он нередко проделывал подобные опыты, пытаясь с помощью прикосновения угадывать предметы только по их форме и текстуре.

Пригубив из бокала, Барни удержал обжигающее спиртное во рту, прежде чем сглотнуть. Потом пригубил еще. И еще. Давненько он не позволял себе пить столько. Вскоре он разглядел девицу, одиноко сидевшую за столиком у стены, слева от него. Он видел ее, когда чуть наклонял голову и мельком бросал взгляд через свое левое плечо. Она не смотрела в его сторону, и, прищурившись, он мог сфокусировать зрение на ней. Глаз не отвести: слабая пергаментная бледность, оттененная чернотой волос, губная помада, ярко полыхающая на фоне матово-белой кожи. Чертовски, до пресыщения, очаровательная, в черной кружевной накидке на белых плечах. Она оглянулась на него – он улыбнулся, кивнул и жестом показал на бутылки позади барменской стойки.

– Тони, повтори той даме то, что она пьет.

Тони покачал головой и нахмурился.

– Пустое, – прошептал он, – эта пьянчужка не для тебя. Пожалей свое время и деньги.

Барни кивнул и улыбнулся. Тони судил по старинке, не ведая, что одинокому, пропащему бедолаге негоже проявлять разборчивость.

– Валяй-валяй! – велел Барни.

Тони пожал плечами, плеснул в стакан что-то из бутылки с полки и отнес выпивку к столу девицы. Вернувшись, он сказал:

– Она хочет, чтобы ты с ней выпил. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Эта фифа может лакать всю ночь без передыху. С ней без штанов останешься.

Барни подхватил свой бокал и направился к незнакомке, протискиваясь сквозь теснящиеся тела. Подойдя ближе, он убедился, что еще недавно она действительно была красавицей. Сексуальность, женственность, гладкая кожа – все это манило его, заставляя забыть про Майру. Черные волосы, оттенявшие бледность ее кожи, поразительно напоминали ему прежнюю Карен (морщинки на шее, вокруг глаз и рта выделяли участки плоти, тронутые временем), однако она все равно казалась ему привлекательной, и это тешило его надеждами.

– В наше время мужчина не часто заказывает выпивку к дамскому столу, – сказала незнакомка. – Просто восхитительный жест! В наше время такое большая редкость. – Она поднесла руку к волосам, потом извлекла из пачки сигарету похожими на когти ногтями и наклонилась к нему прикурить. Задержав его руку в своих ладонях, пока прикуривала, она прибавила: – Какие красивые, длинные пальцы! Ты пианист?

– Скульптор.

– Художник! А с виду не скажешь. Художника представляешь себе с косматой бородой, в грязной хламиде и сандалиях, и несет от него так, словно он сроду не мылся. Только не в изящном черном костюме с галстуком. – Она поднесла пальцы почти к его лицу. – Да и лицо у тебя с виду такое гладкое. Скажем прямо, не как у всех этих хиппи и битников, погрязших в наркотиках, проповедующих свободную любовь и все такое.

Тут она пустилась в разглагольствования о том, что всех этих хиппи с баламутами-студентами, которые только и умеют, что шататься по демонстрациям, лучше бы выгнать из страны, потому что они подрывают демократию и свободное предпринимательство.

– Давай уйдем отсюда, – предложил Барни.

– Как, уже? Ты же только пришел. – Она царственно огляделась кругом и обвела зал взмахом руки. – Еще не вечер. Никто и не думает расходиться.