Прикосновение Киз Дэниел

– А мне хочется уйти, – сказал он, поглаживая ее по руке.

– Какой гор-рячий молодой человек! И какой напористый. Не успел прийти, и тут же подкатил к даме. Мне нравится. Давненько ко мне так не подкатывали. Давай-ка еще по одной на дорожку.

Она влила в себя очередной двойной скотч, строя Барни глазки и прижимаясь коленкой к его колену, чтобы развеять его сомнения, после чего, наконец, позволила ему набросить на себя черную кружевную накидку. Барни почувствовал ее костлявую спину, острые, угловатые ключицы. А когда незнакомка поднялась, он с сожалением заметил, что она слишком уж худосочна.

– Ладно, страстный мой Ромео, – хихикнула она. – «Макдуф, начнем»[39].

В дверях она споткнулась – Барни мигом подхватил ее за талию и, отчетливо ощутив тощие ребра, выпиравшие у нее через скользкое шелковое платье, почувствовал отвращение. Он вдруг подумал, а не бросить ли ее где-нибудь, поскольку у него как будто пропало всякое желание обладать ею. Обычно его влекло к стройным женщинам, и все же резкий контраст в сравнении с располневшим телом Карен делал незнакомку куда более привлекательной. Уже темно, все случится быстро, а сексуальность незнакомки с лихвой возместит ее худобу. Если не зацикливаться на ее костлявости, напоминавшей ему вытянутые фигуры Джакометти[40], и такая сгодится.

Но не зацикливаться было невозможно, потому что, к чему бы Барни ни прикасался, он то и дело натыкался на ее локти, коленки и ребра, а когда она приникла к нему, его руки, оказавшись у нее за спиной, тотчас нащупали выпиравшие костяшки ее позвоночника, похожие на громадные бусины четок.

Жилище незнакомки помещалось в стоявшем неподалеку обветшалом многоквартирном доме. Когда они подходили к лифту, Барни увидел в зеркале ее отражение и тут же отвернулся, но, подумав, что когда-то она была молода и красива, решил, что будет любить этот смутный образ из ее прошлого.

Ее квартира, располагавшаяся на верхнем этаже, выглядела опрятной (она была оформлена, как он выражался, по «современному каталогу»), а благоухание свежих цветов даже приятно его удивило. На кушетке, среди разбросанных подушек, лежало с полдюжины дорогих на вид кукол. Через открытую в глубине дверь просматривалась спальня и розовое бархатное постельное покрывало, заваленное плюшевыми собачками, котиками, тигрятами и медвежатами.

– У тебя есть дети?

– Не говори глупости, – прыснула она. – Это все мое.

Барни снова захотелось сбежать, но незнакомка слегка потрепала его за подбородок и сказала:

– Налей себе чего-нибудь. – Она показала на бутылку и стаканы, стоявшие на выдвижном столике, и добавила: – А я пока переоденусь во что-нибудь поудобнее.

Жилище, каждое ее слово (даже включая выражение «что-нибудь поудобнее») подрывали его ожидания: ему казалось, что происходящее напоминает некий пародийный скетч. Ее одежда, черные кружева, нет-нет да и проглядывающие из-под платья, создавали впечатление, что он уже видел это раньше и знал, что будет дальше. (Неужели он был обречен всегда переживать одно и то же – проживать каждое событие с ощущением дежавю, скрывающим действительность?) Барни знал – сейчас она явится в прозрачном черном неглиже, разляжется на розовом бархатном покрывале среди своих плюшевых игрушек и позовет его, распахнув перед ним объятия. А когда он сольется с нею в порыве любовной страсти, что-то должно случиться. Но что именно – вспомнить он не мог. Барни насторожился, решив все прекратить, чтобы вконец не испортить впечатление о вечере. Он плеснул себе еще немного выпить, пытаясь оттянуть время: его тревожило смутное ощущение, что он чего-то забыл… и вот, через несколько минут она явилась в черном неглиже.

Она выключила почти весь свет, и, хотя он привык к свету, полумрак обрадовал его, потому что от яркого света у него резало глаза.

– Ты такой необыкновенный, – проворковала она, когда он прикоснулся к ее шее. – Знаешь, как ублажить даму.

Барни вспомнил одного своего старинного приятеля, который однажды, когда он собрался на первое свидание с девчонкой, дал ему совет: «Общайся с дамой как со шлюхой, а со шлюхой как с дамой». Этот урок, по его собственному признанию, потом ему очень пригодился – больше в общении с дамами, нежели шлюхами.

Но целовать ее было неприятно. У нее были тонкие, как бумага, губы и холодная, влажная кожа. Он ограничился тем, что погладил ее по щеке и шее. Она помогла ему снять с себя неглиже, а когда он расстегнул ей лифчик и принялся ласкать ее тело, то с сожалением обнаружил, что на ощупь оно у нее не такое гладкое, как лицо и шея. Оно было сплошь в болячках. Он резко отдернул руки – и, увидев, что она лежит без движения, с закрытыми глазами и приоткрытыми в ожидании губами, вдруг испугался, решив, что она мертва.

Барни понятия не имел, что это за болячки, а они были повсюду: на спине, под губами, на бедрах, – он вдруг почувствовал слабость и тошноту. Надо было бежать, да поскорее.

Он отстранился от нее и, когда она открыла глаза – посмотреть, что случилось, показал на ванную. Там он включил краны на полную и спустил воду в туалете, чтобы заглушить рвотные звуки. Выйдя из ванной, он направился прямиком к стулу, на котором висела его одежда.

– Что случилось? – спросила она, увидев, что он одевается.

– Прости, – сказал Барни, – по-моему, тебе не помешало бы обратиться с такой кожей к врачу.

Она села и смерила его обиженным взглядом.

– Я в порядке. У меня были небольшие проблемы с кожей пару месяцев назад. Но сейчас я вполне здорова. Просто авитаминоз. А ты, черт возьми, что подумал?

– Не знаю, только думаю, тебе все равно лучше показаться врачу.

– По-твоему, я подцепила какую-то дрянь?

Барни, ничего не говоря, закончил одеваться.

– По-твоему, я шляюсь где попало и заражаю всех подряд? Думаешь, я заразная? А ну, убирайся, скотина. Проваливай!

– Я не хотел тебя обидеть, – продолжал Барни. Он достал бумажник, вытащил две двадцатидолларовые купюры и положил их на стол рядом с куклой-пупсом. – Это тебе за потраченное время.

Она в бешенстве бросилась на Барни, собираясь вцепиться в него своими ногтями. Он успел вовремя увернуться, понимая, что, если бы ее когтистые ногти впились ему в лицо, на нем не осталось бы живого места. Он захлопнул за собой дверь и кинулся вниз по лестнице в холл, чувствуя, как у него колотится сердце и стучит в висках. Но она распахнула дверь и, стоя голой в проеме, крикнула ему вслед:

– Чтоб глаза мои тебя больше не видели у Тони. Не то позову друзей, и они размозжат твою мерзкую рожу. Заруби себе на носу, мерзопакостная дешевка!

Забыв про лифт, Барни мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки. У него лопалась голова, глаза резало от мелькавших впереди флуоресцентных огней. Он полушел-полубежал по практически пустынным улицам, сходившимся лучами к парку посреди площади Кадиллак. Его тошнило, и сквозь рвотные позывы пробивалась неотступная мысль: кругом грязь… кругом разврат… кругом зараза…

Барни брел мимо всклоченных, покосившихся деревьев, аккуратно подрезанных кустарников и обрамленных скамейками аллей, не обращая внимания на мигающие яркие цветные огоньки фонтана; он шел к выходу на трехъярусную подземную автостоянку, над которой разбили искусственный парк.

И тут он услышал. Едва различимый шепот в темноте на третьем ярусе. Он огляделся – никого… но чуть погодя, пока возился с ключами, пытаясь открыть дверцу машины, он услышал его снова – голос, раскатившийся эхом по подземному залу:

«Ищи Церковь!»

Конечно, это голос Майры. Барни сел за руль, силясь унять пальцами пульсирующую боль в висках. И тут опять, и опять: «Ищи Церковь!.. Ищи Церковь!.. Ищи Церковь!..»

Наконец боль утихла – Барни спешно вырулил на одну аппарель, потом на другую… третью… выскочил на улицу, ведущую через город к автостраде, поднажал на газ и помчал домой, включив на полную катушку радио, передававшее пронзительную музыку, лишь бы заглушить голос, если вдруг тот послышится снова.

5

Спустя несколько дней Карен поехала с матерью в Детройт на вечерние курсы Красного Креста для будущих родителей. По совету доктора Лероя она пробовала уговорить Барни записаться вместе с ней, но он отказался. Да и что он мог ей сказать сейчас, когда она помирилась с родителями? Последнее время она была такая счастливая и общительная, что совсем не походила на себя. Она всем сердцем верила, что у нее будет ребенок и что жизнь ее наладится, и это его раздражало, но разубеждать ее он не хотел. Пусть тешит себя призрачными надеждами.

Барни с Майрой пообедали раньше обычного, а потом расположились в гостиной, поглядывая друг на друга. Ее холодный апломб теперь почему-то действовал ему на нервы. Как и ее самодовольный вид – как будто она знала ответы на все вопросы. Вот бы лишить ее этой самоуверенности и посмотреть, каково оно – быть такой же ранимой, как он.

– Вечером мне нужно отъехать, – сказала Майра, – но мне бы не хотелось оставлять тебя в одиночестве.

– А я в одиночестве, даже когда рядом со мной люди. Поезжай. Я в порядке.

– Я думала захватить тебя с собой. И кое с кем познакомить.

– Ты же знаешь, я не люблю знакомиться с новыми людьми.

– Речь не о «людях». После того как я увидела твою скульптуру, мне сразу стало ясно – тебе просто необходимо познакомиться с братом Лукой. У тебя с ним много общего. Он художник, и в твоей работе есть нечто такое, что близко ему по духу, вот я и подумала – хорошо бы тебе с ним встретиться.

– Какой еще художник?

– То, чем он занимается, трудно описать словами. Но впечатление, которое я получила, осмотрев твою композицию, очень похоже на ощущение, которым я прониклась, когда видела его образы замученных душ в «Круге страданий». Две его картины из этого цикла сейчас представлены на Объединенной художественной выставке в Детройте. Так почему бы тебе не съездить со мной туда, в галерею, и не посмотреть его работы? Потом, если у тебя будет желание с ним познакомиться, мы сходим в Миссию. А нет, так я пойду одна. Только думаю, тебе это было бы полезно.

Барни не собирался ехать с ней, но его одолевало любопытство.

– Похоже, ты точно знаешь, что полезно, а что нет.

– Я нашла ответы лишь на некоторые вопросы, – заметила Майра.

– А много лет назад тебе казалось, что ты знаешь все-все.

Она посмотрела на него так, точно он ударил ее по лицу.

– Я имел в виду другое, – сказал Барни.

– Да нет, то самое.

– Ну, хорошо. Просто последнее время меня отчего-то бесят люди, которые думают, будто знают ответы на все вопросы и могут объяснить, что случилось с Карен и со мной с помощью слишком упрощенных религиозных теорий. Это все равно что глядеть на перекаченную надувную куклу на параде в День благодарения. Руки так и чешутся проткнуть ее и посмотреть, что там внутри, помимо горячего воздуха.

Майра рассмеялась, и это его разозлило: у нее вызывало смех все, что бы он ни сказал. Она была до того самонадеянна и так умела владеть собой, что позволяла себе не обращать внимания на его колкость. Она совсем не походила на Карен, которая всегда принимала чересчур уж близко к сердцу малейшее раздражение или насмешку в его голосе. Майра же была способна дозировать объем враждебности, а то и вовсе пропускать ее мимо ушей. Ему очень хотелось задеть ее за живое, но в ответ она, вероятно, только улыбнется и возьмет его за руку.

– Поедем со мной – полюбуешься на работы брата Луки.

– Ладно, – сдался он, – поехали!

В галерее Барни остановился напротив двух картин за подписью «Лука П.». Первая – на ней был изображен изломанный закат, оранжево-красные блики которого разбивались вдребезги и переходили в плоскости пейзажа внизу, словно проходя сквозь несколько слоев воды и воздуха, при том что солнце выглядело так, будто его расколол, а потом неловко склеил по зубчатым граням ребенок, – отвергала целостное, единое представление о природе. Он понял, что имел в виду художник, а Майра, должно быть, увидела, что он пытался сотворить нечто, подобное «Жертвам».

Вторая представляла собой автопортрет.

– Брат Лука, каким он видел себя до того, как стал одним из нас.

– А как он видит себя теперь, ты знаешь?

Майра на мгновение сжала губы, силясь сосредоточиться.

– Я хотела сказать, что таким он больше себя не пишет. На последнем автопортрете он выглядит по-другому.

– И ты приписываешь это Братству?

– Да.

Тем не менее человек на портрете вполне вписывался в пейзаж: та же техника изломанных поверхностей и расколотых плоскостей применительно к человеческому лицу производила жуткое впечатление. Рот был сомкнут, но и при том что он был изломан в трех местах, образуя три сходящиеся вместе линии, создавалось впечатление, что человек кричит через закрытый рот. То же самое с глазами и безжизненной рукой – кричало все.

– Да, мне бы хотелось с ним познакомиться.

Майра тронулась с места. Миссия располагалась неподалеку от галереи – в одном из кварталов Детройта, где некогда большие особняки XIX века со временем превратились в трущобные пансионы, давшие приют десяткам семей. Заколоченные досками окна напомнили Барни, что совсем недавно здесь происходили волнения. Все, о чем подумал Барни в этот довольно теплый и сырой сентябрьский вечер, когда они вышли из машины перед одним из этих строений и когда перед его взором предстали улицы, заваленные мусором и отбросами, а также люди у подъездов и в окнах, так это о том, какие же они здесь убогие, и это невольно вызывало у него чувство брезгливости. Он видел, с какой ненавистью местные обитатели глядели на его хорошую одежду и новенькую машину, и понимал – они были принуждены ненавидеть его, лишь бы не возненавидеть самих себя. Ненавидеть им было необходимо. Барни знал это по себе. Он только начинал ненавидеть, и пока это давалось ему нелегко. Но ему уже стало ясно – ненависть утоляет боль: это все равно как если бы человек хватил себя по пальцу молотком, потом обрушился на него с проклятиями, швырнул бы его наземь и вместе с ним избавился от боли. Ребенок учится этому, когда спотыкается на ровном месте – и пинает стул или кричит на землю, о которую ушибся коленкой. К чему усугублять бремя собственной вины и самобичевания, коря себя, если можно обратить проклятия к небу? И тут он вспомнил слова, которые его отец приводил из Книги Иова, когда у него что-то не ладилось: «…я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»[41].

Но отец ошибался. Главное – не отрекаться от себя, а обратить отречение вовне. Найти объект для ненависти. Какое имеет значение, Бог или человек причиняет тебе телесные муки? Все равно приходится думать, как жить дальше.

Миссия помещалась в старинном особняке из выщербленного, потрескавшегося красного кирпича; стены – где мелом, где красно-белой краской – были испещрены знаками и девизами вроде такого: ХРАНИ, ГОСПОДЬ, – под которым кто-то приписал: СТАВКА – 2 %. Массивные дубовые двери были во многих местах исполосованы ножом и продырявлены – может, это дело рук снайпера или национального гвардейца. Кто-то вырезал надпись: БОГ УЯЗВЛЯЕТ! – и Барни почувствовал родство с людьми, всю жизнь переносившими страдания, которые сам он только-только начал познавать.

Майра посоветовала ему закрыть в машине окна и запереть дверцы. Затем она позвонила в звонок – и через несколько мгновений дверь открыли. Перед ними стоял здоровяк без пиджака, кожа у него была покрыта белесыми чешуйчатыми струпьями.

– Заходите, заходите, сестра Майра. Добро пожаловать, мистер Старк!

Услышав, что к нему обратились по имени, Барни вздрогнул и отшатнулся от человека, распахнувшего перед ними дверь.

– Входите, пожалуйста! – мягким, низким голосом настойчиво предложил здоровяк. – Мы премного наслышаны о вас от сестры Майры. И с нетерпением ждем встречи с вами.

– Мне следовало подготовить его, – сказала Майра, – но я боялась – если скажу лишнее, он не придет. Барни, это брат Лука.

Брат Лука протянул ему свою покрытую струпьями руку. Заметив нерешительность Барни, он улыбнулся, но руку не убрал, ожидая, что тот ее все же пожмет. Майра тоже ждала, но Барни удерживал тот же страх, который, как он догадывался, испытывали его соседи, когда он с Карен проходил мимо, – страх, который чувствовал и его тесть в тот вечер, когда обменивался с ним рукопожатием… однако он все же заставил себя крепко стиснуть руку брату Луке.

– Проказа, на самом деле, штука совсем не заразная, – заметил брат Лука, угадав сомнения Барни.

Он провел их в комнату, единственным убранством которой служило огромное распятие, не подвешенное, а установленное на полу и прислоненное к стене, – фигура Христа, пронзенного сбоку копьем; из-под тернового венца сочится кровь, как и с пробитых гвоздями ладоней.

– Это же брат Авраам отлил! – воскликнула Майра. – А я и не знала, что он здесь, в Детройте.

– Он приехал на прошлой неделе. Это его последняя работа. Он закончил ее только пару дней назад.

Барни повидал немало изображений Христа – безмятежно спящего, обратившего взгляд к небу в молитве, опустившего глаза в благодарности, безропотно страдающего, – однако ничего подобного видеть ему еще не приходилось: эти поднятые вверх глаза навыкате, пробитые гвоздями руки, сжатые в кулаки, скорченное в агонии тело. Смотреть на такое было мучительно, даже сквозь пелену, застилавшую взор.

– Прикоснись! – сказал брат Лука.

Барни вдруг почудилось, что брат Лука схватит его за руку и потянет ее к телу, которое выглядело как настоящее, и он отпрянул. Однако брат Лука сам подался вперед, показывая пример. Фигура под его рукой закачалась и начала корчиться – словно живая. Майра аж вскрикнула.

– Его новая придумка. Синтетический каучук, студенистый на ощупь, хотя выглядит твердым как камень. Внутри – гибкая арматурная проволока. Прикоснись – сам увидишь.

Любопытство скульптора победило чувство отвращения. Барни прикоснулся к телу и почувствовал, что материал был подобран безупречно. Липкость создавала ощущение мертвой плоти, а колебания походили на корчи, как будто тело и правда силилось освободиться от гвоздей. Это было жутко и прекрасно.

Тут мимо кто-то промелькнул и, увидев их, вошел в комнату. Это был низенький, худощавый человечек, тоже без пиджака; у него было сильно вытянутое лицо и дрожащий двойной подбородок, который, казалось, мешал ему дышать, вынуждая клонить голову набок. В остальном же складывалось впечатление, что с этого лица и был отлит лик фигуры на кресте.

– Гляжу, вы рассматриваете мою резиновую скульптуру. Не могу выразить словами, как я счастлив встретиться с коллегой-скульптором. – Он вытащил из кармана руку и выставил вперед культю без запястья. Барни через силу обхватил его за толстый конец обрубка, а когда брат Авраам положил вторую свою руку на его ладонь, он заметил, что обе его руки были искалечены. На правой, чуть ниже предплечья, синела татуировка в виде номера. – У нас тут есть художники, а вот еще одного скульптора не хватает. И я был бы очень рад, если бы вы при случае взглянули на другие мои работы, более традиционные. Как видите, я поставил науку и технологию на службу искусству. Я еще в Лос-Анджелесе говорил сестре Майре, что впервые подумал о вас в связи с нашим Братством, когда узнал из газет, что с вами случилось и что вы скульптор. Я понятия не имел, что она вас знает. Как бы то ни было, сестра Майра поведала брату Луке обо всем, через что вам выпало пройти, и от имени остальных наших братьев я смею вас заверить, что мы готовы разделить это с вами. Знаю, ваша боль станет пожертвованием для нашей небольшой семьи.

Барни начал было возражать, но брат Авраам вскинул свою гладкую культю и успокоил его.

– Понимаю, я поторопился. Но, уверяю, только из самых лучших побуждений. И теперь передаю вас в более надежные руки, чем вот эти. – Он отошел в сторону, потом повернулся и прибавил: – Я и правда был бы рад поговорить с вами о наших профессиональных делах в самое ближайшее время. И о том, чем вы сейчас занимаетесь. Сестра Майра живописала брату Луке вашу композицию – кажется, «Жертвы»? Мне и самому очень хотелось бы на нее взглянуть. Думаю, у нас с вами немало общего.

Только после того, как он ушел, махнув на прощание своей костлявой культей, Барни, снова глянув на распятие, заметил на предплечье у Христа синюю татуировку в виде номера.

– Да, – проговорил брат Лука, опять угадав его мысли, – брат Авраам был скульптором в Германии во времена нацистских гонений на евреев. В концлагере один офицер заказал брату Аврааму свой бюст и пообещал, что пощадит его, если тот ему понравится. Брат Авраам выполнил заказ, а тот офицер посчитал, что ни один еврей не достоин такого таланта, и распял его. Но маленький скульптор не хотел умирать – тогда офицер решил подарить ему жизнь и велел снять его с креста, отрубив ему запястья… Так что, как видите, брату Аврааму пришлось учиться работать с новыми материалами и темами. А свои резцы и стеки он привязывает к культям ремнями.

– И каждый месяц брат Авраам посылает тому нацистскому офицеру фотографии своих работ, – прибавила Майра. – Сейчас тот фашист работает помощником директора школы где-то в предместьях Гамбурга и трясется от страха – боится, что брат Авраам его выдаст.

– Почему же он его не выдал?

Брат Лука с Майрой улыбнулись.

– Я знаю брата Авраама, – сказал брат Лука. – Он ни за что не пошел бы на такое. А почему – думаю, вам лучше узнать это самому. – Он положил руку на плечо Барни. – Вам еще предстоит много чего переосмыслить, дружище.

– Это просто наваждение какое-то, – признался Барни, – встретиться со всеми вами прямо здесь, в самом центре Детройта. Вы знаете меня как облупленного, а я и не ведал о существовании этого места.

– Мы себя не афишируем, – сказал брат Лука. – Необходимо особое стечение личных и исторических обстоятельств, чтобы человек оказался в Братстве. Ни одна живая душа не может прийти к нам, пока мы не будем нужны ей так же, как она нам. А до нас дошло – вы тот, кто нам нужен. Вопрос лишь в том, нужны ли вам мы?..

Когда они проходили мимо какой-то закрытой комнаты, Барни услышал звуки фортепьяно. Кто-то вымучивал назойливую, нестройную мелодию, до того неблагозвучную, что по всему его телу пробежала дрожь.

– Это брат Грегори сочиняет новый концерт. Когда-то он участвовал в программе космической подготовки, перед тем как попасть к нам, а сочинение музыки для него увлечение. Он находился в капсуле, которая неожиданно оказалась в радиационном поясе, когда возвращалась обратно на Землю. У вас с ним много общего. Но вы познакомитесь с ним в другой раз, когда он закончит сочинять.

Они проследовали за братом Лукой в библиотеку – там, на стенах, Барни увидел другие живописные работы в том же стиле, что и картины, выставленные в галерее: на них были изображены обычные предметы и фигуры обычных же людей с искаженными от нечеловеческого напряжения и невероятных усилий чертами, в окружении изломанных плоскостей. Брат Лука предложил гостю хереса, но Барни, когда он взял стакан, показалось, что там простая вода.

Брат Лука продолжал его увещевать:

– Только, пожалуйста, не подумайте, что вам придется заниматься тем, чем занимаемся мы, пока вы не решитесь стать одним из нас. Я ничего не имею против людей, употребляющих спиртное и мясо. Один из наших главных принципов – никогда не навязывать наши убеждения другим. Меня заверили, что это восхитительный херес. Попробуйте, прошу вас.

Они сидели и час с лишним говорили о живописи брата Луки и о том, как тяжело ему было работать, постоянно борясь с усталостью. И Барни казалось, что тут они с ним очень близки. Он и сам знал, каково это, когда тебя неотступно одолевает усталость.

– Для кого-то, – рассуждал брат Лука, – боль – это ключ к творческим свершениям. Разве можно отрицать созидательную силу страдания? Вспомним великие имена: Мильтона, Бетховена, Ван Гога и сотни других. Однако творчество ради боли не самоцель, а вход в Братство мучеников. Это все равно что жизнь младенца: рождается он сам по себе, а муки его матери всего лишь начало, вход в мир, так что для младенца начало, как, впрочем, и для человека вообще, это тоже превозмогание боли – многотрудное продвижение в правильном направлении, как при родах. Мы можем мысленно сосредоточиться на боли, использовать ее как путь к видению и таким образом – единению с мирозданием. Вне времени… вне всякого смысла…

– Не понимаю, – сказал Барни, – зачем я нужен Братству. Скульптурой я всегда занимался в одиночку. Зачем же мне присоединяться к какой-то группе?

– Причина есть, – заметила Майра, – ибо с помощью Братства ты научишься не только управлять энергией боли, но и унимать ее без лекарств в то время, когда не занимаешься творчеством. Боль можно контролировать с помощью разума. Йоги давно постигли этот секрет, а мы нашли путь к видению и воздействию на внутренний разум – то, чего молодежь так трогательно пытается достичь с помощью галлюциногенов, только куда масштабнее и более осмысленно.

– Есть и другая причина, – продолжал брат Лука. – Мы обнаружили, что группа закладывает почву – основу общего опыта – и, только опираясь на нее, творческий или гуманитарный разум способен постичь смысл своего собственного опыта. В разные периоды истории и в разных же местах возникали братства мучеников: среди неприкасаемых в Индии; среди христианских мучеников; в нацистских концлагерях, где брат Авраам обрел смысл своей жизни вместе с остальными. Мы предпочитаем рассматривать Братство как спасательный трос творческого духа, брошенный тонущим в отчаянии. Помощь – но не потом, а сейчас, не с помощью сверхъестественного вмешательства, а посредством объединения энергий разума избранных.

– А почему только избранных? Почему не всех страждущих и отчаявшихся?

– Ах, гуманист внутри вас задает тот же вопрос, что и я задавал себе поначалу. Чтобы получить ответ, нужен всего лишь определенный склад разума, позволяющий принять нашу веру. Если бы мы помогали всем страждущим на свете, мы бы и сами утонули. К тому же есть люди, которым нравится страдать: они полагают боль способом достижения своей цели – возможностью наслаждаться жалостью к себе. Мы тоже используем боль в определенных целях: для духовного проникновения в нечто более глубокое и достижения чего-то более высокого – более значимого в сравнении с тем, чего человек способен добиться в одиночку.

Он вздохнул и покачал головой.

– Кто его знает, как это называется? Одни достигают этого с помощью наркотиков или психотического видения; мистики – через пост, медитацию, самобичевание. Иначе как, по-вашему, святой Симеон Столпник[42] смог просидеть на столпе столько лет? Но самоистязание не наш удел. Мы не сборище каких-нибудь мазохистов. В этом усматривается слишком много своекорыстия, мешающего постижению Иного. Боль, которую мы разделяем, служит нам путем, ведущим от бессмысленного страдания к осмыслению боли как особого рода благодати.

Видите ли, мистер Старк, – продолжал он, вставая и показывая, что их встреча подходит к концу, – любой способен переносить страдание ради какой-то цели: мать – ради рождения ребенка; мужчина – ради борьбы за то, во что он верит, презрев заточение, голод и побои за благое дело. У боли много личин, но, если научиться видеть ее смысл и цель, можно вознестись до уровней, где все возможно.

На выходе они столкнулись с чернокожей женщиной невероятно большого роста. Она прошла мимо неспешно, будто скользя, – ее полузакрытые глаза казались узенькими белыми щелочками.

– Это сестра Вивиен Х, – шепнула Майра. – Она пришла к нам после бунтов шестьдесят седьмого[43].

– Она как будто в трансе.

Брат Лука улыбнулся и покачал головой.

– Она работает. Сестра Вивиен Х в прошлом поэтесса. А теперь, после пожаров, она творец видений. Она ничего не перекладывает на бумагу, поскольку не доверяет поддающимся разрушению материалам. Вот вам неразделенное искусство, которое она совершенствует с помощью своего разума. Она, можно сказать, занимается самой чистой формой искусства.

– Откуда же вы знаете, чем она занимается? Может, ничем.

Брат Лука пожал плечами.

– То же самое можно сказать и о современных художниках, чье творчество, как вам кажется, вы видите или слышите, не правда ли? Разве это имеет значение? Нас не интересует то, что связано с материальными вещами, формами и уровнями общения. Сестра Вивиен Х творческая личность, на чью долю выпали страдания. Она делится с нами болью, а не плодами своего труда. И нам этого довольно.

Внезапно брат Лука протянул руку вперед – Барни пожал ее теперь уже не колеблясь, и ему показалось, что на лице прокаженного мелькнула тень улыбки.

Всю дорогу домой Барни вспоминал эту улыбку. Ему казалось, брат Лука был уверен, что заполучил себе очередного новообращенного. Наверное, думал Барни, он был проповедником-возрожденцем до того, как болезнь привела его в Братство. Не случайно Майра с благоговением внимала каждому его слову. Теперь все ясно. И вот, несмотря на первое желание поднять их на смех, Барни признался себе, что почувствовал искушение отрешиться от своего отшельничества и мытарств в одиночестве ради благого дела – величайшей идеи братства в страдании, которое обрела Майра после всего, что ей пришлось пережить. То было сильное искушение.

Когда они вернулись, Карен уже была дома.

– Учились купать младенца, – объяснила она, – на резиновой кукле. Мужей сегодня было не так чтобы много. Это для тренировки. – Карен достала из хозяйственной сумки большую резиновую куклу. – Нам разрешили взять их домой. Она очень похожа на младенца, правда? Хоть и сделана из резины. Потрогай. На ощупь как настоящая кожа. Ты даже не представляешь, как страшно купать куклу, думая, что это живой младенец. Мама рассказывала, как однажды она уронила Майру в ванну, когда та была совсем крошка. Может, поэтому, говорит она, ты стала совершенно неуправляемой.

Карен болтала еще какое-то время, ни разу не спросив, где они с Майрой были, и не дав им обоим возможности и рта открыть. Барни подумал – похоже, она догадывается, что между ними что-то происходит, но не хочет вмешиваться и ничего не желает знать. Тут он заметил, что она прижимает к себе куклу так крепко, словно боится, что ее отберут. Она наклонила куклу назад – и один глаз у нее закрылся. А другой так и глядел перед собой.

6

Барни копался у себя в гараже – искал куски трубы, собираясь нарезать из них арматуру для новой скульптуры, которую он задумал, когда к их дому подкатила машина. Из нее вышли двое – и, решив, что пожаловал Радиационный контроль, он поднял дверь гаража. Но, когда те двое подошли ближе, он заметил у одного из них фотокамеру.

– Привет! Вы мистер Старк? – спросил один из них, тот, что без камеры. – Я Тай Уэстлейк, из «Ньюслайф», а это Бен Поттер. Нас прислали сделать репортаж о вас, ребята, на целый разворот с цветными снимками.

На мгновение Барни оторопел, но потом, глядя на них в упор, сказал:

– Нет уж, спасибо. Меня это не интересует.

– Обычно наш редактор пишет письма и все устраивает заранее, но я прямо из больницы. Дело не терпит, и наша редакция непременно свяжется с вами сегодня же. Нас направили сделать пару-тройку фоток и выяснить кое-какие подробности. Мы из чего угодно конфетку сделаем.

– Что значит – дело не терпит?

– Вы разве не в курсе? Макс Прагер скончался этим утром. А вы, как нам шепнули, пока живы-здоровы.

Эта весть сразила его наповал. Он вспомнил лицо Макса, его глаза, глядящие куда-то разочарованно и печально. Какое он имел право бросить друга умирать вот так? Какое имел право оставить его без прощения?

Тут Барни заметил, что парень с камерой его снимает.

– Что это вы делаете? Не нужно мне ваших репортажей.

– Ну-ну, мистер Старк. Это нам решать. Читатели вправе знать все, что касается этой аварии. Мой редактор видит чисто человеческую историю за сухими фактами из пресс-релизов Комиссии по атомной энергии. И нам хотелось бы услышать вашу точку зрения. Каково оно – подвергнуться радиоактивному заражению. Что на это сказала ваша жена. Как это отразилось на вашей жизни. Что делали ваши соседи, когда узнали, что вы разнесли радиоактивную пыль по всему…

– Проваливайте!

– Что?

– Я сказал – проваливайте, не то отведаете вот этой свинцовой трубы. И передайте своему дружку-приятелю, чтоб больше не фотографировал. Не то разобью ему камеру.

– Вы не понимаете, мистер Старк. Мы из «Ньюслайф». Здесь замешаны большие деньги.

– Вы стервятники. Вы же терзаете раны и высасывает кровь, лишь бы увеличить свой тираж, а на людей вам наплевать.

– Но общественность имеет право знать правду.

– Общественность имеет право пойти к чертям собачьим. Откуда вам знать, что такое правда? Забирайте свою правду вместе с деньгами и камерой и валите отсюда к дьяволу. Не видать вам репортажа как своих ушей.

– Как бы не так, – огрызнулся репортер, забыв про радушный тон и пятясь от грозного оружия Барни. – Я побеседовал кое с кем из ваших соседей. Так что материала на репортаж нам хватает вполне, а ваше согласие нам без надобности. Это ваше дело, но помешать людям знать правду вам не удастся. Нам всего лишь хотелось дать вам возможность высказать свое мнение.

Барни замахнулся трубой на фотографа, пытаясь выбить камеру у него из рук, но промахнулся и угодил в боковое окно машины, которое немедленно треснуло. Оба незваных гостя запрыгнули в машину с другой стороны, когда Барни замахнулся во второй раз и хватил трубой по дверце. Машина резко дала задний ход, и, когда Барни выскочил следом за нею на улицу, репортер открыл окно со своей стороны и выкрикнул:

– Слышь, козел безмозглый, я натравлю на тебя полицию.

Барни швырнул в него трубой. Она отскочила от капота – и репортеры рванули прочь.

Барни ликовал. Выплеснув злость наружу, он почувствовал облегчение, а думать о последствиях ему не хотелось. У него кружилась голова, дрожали колени, но он в первый раз за долгое время поймал себя на том, что начал посвистывать.

Карен наблюдала за происходящим из окна – и, глядя на него в таком состоянии, испугалась. Он совсем не походил на образцового мужа и добропорядочного гражданина, каким ей хотелось его видеть, – и зачем он только восстанавливает против себя людей? Он везде и всюду извергал ненависть. В некотором смысле, быть может, это было лучше, чем если бы он выплескивал свою ненависть на нее (последнее время он был к ней добрее, хотя мысль о ребенке по-прежнему ему претила), но порой его взгляд пугал ее – когда она видела по его глазам, что он желает смерти ей и ее ребенку. Ему хотелось порвать с окружающим миром раз и навсегда. Он как будто намеренно оскорблял всех и каждого, потому что хотел остаться совсем один.

Но она не могла допустить, чтобы он и ее обрек на одиночество. Тем более сейчас. Когда у тебя семья, тебе нужны друзья, родственники, соседи. Ей хотелось, чтобы все забыли этот кошмар и стали снова относиться к ним как к нормальным людям. Надо было думать о будущем.

Барни все больше времени проводил у себя в мастерской – в полном мраке, точно какой-нибудь слепой зверь в логове. Чем он там занимался? Странно, что он все еще работал руками, хотя ему было больно. Когда-то ей казалось, что для мужчины у него самые красивые руки – тонкие, чуткие, любящие, с длинными пальцами, оживляющими податливую глину. Теперь же они у него скрючились от усталости, на запястьях взбухли узловатые вены, а пальцы и тыльная сторона ладоней после ожогов все так же шелушились.

Больше всего Карен боялась дробовика. Она легко могла себе представить, каково жилось Барни в окружении злобных соседей. А ему было трудно ужиться с людьми, желавшими, чтобы он поскорее убрался куда подальше (однако о том, чтобы переехать туда, где об аварии никто ничего не знал, не могло быть и речи), но, как сказал адвокат, если они хотят получить возмещение убытков сполна, им не стоит покидать Элджин, покуда их дело не дошло до суда.

Вдруг Карен почувствовала, как у нее свело ногу: та сперва скорчилась, а потом резко дернулась, как будто мышца стремилась вырваться из ее тела. Карен вскрикнула. Майры дома не было: она поехала в Миссию. Карен снова вскрикнула – и, не имея сил ни стоять, ни сидеть, повалилась на кровать, пытаясь обхватить ногу обеими руками.

Она услышала, как идет Барни, – услышала, как он ударился о журнальный столик в гостиной. А потом увидела, как он показался в дверном проеме с дробовиком в руке.

– Нет, Барни! Нет! Моя нога! Судороги! О, сделай что-нибудь.

Барни отложил дробовик в сторону и присел к ней на кровать, разозлившись, что она попусту напугала его своими вскриками. Но куда больше он, казалось, злился на себя самого – за то, что запаниковал. Проведя ей рукой по ноге, он надавил на икороножную мышцу.

– Ладно, не бери в голову и постарайся успокоиться.

– Болит.

Барни принялся растирать ей икороножную мышцу обеими руками: он сжимал ее, разглаживал – массировал, пока та не размягчилась под его крепкими пальцами.

– Боюсь пошевелить ногой. Господи, думала, боль никогда не уймется. Так дергало, так дергало…

– Все будет хорошо. Успокойся.

– Знаю, беспокоиться нечего. В книжках говорится о судорогах икроножных мышц. Только я не думала, что это так невыносимо.

– А как сейчас?

– Кажется, нормально. Правда, боюсь, если пошевелю ногой, все начнется снова.

– Вставай. И пройдись немного.

Карен встала осторожно и, пройдясь туда-сюда, почувствовала облегчение: судорог как не бывало – ни малейших признаков.

– А это еще зачем? – удивилась она, показывая на дробовик.

– Я думал, те парни вернулись. Схватил вот и прибежал.

Барни поднял дробовик и сунул его под мышку стволом вниз.

– Ведь ты никогда не будешь стрелять, правда?

– Почему же?

– Ты можешь подстрелить кого-нибудь по ошибке.

– Я пока еще не совсем слепой. А когда ослепну вконец, попрошу тебя или Майру направить мою руку.

– Нет.

– Да неужели?! Пока народ в этом паршивом городишке будет вымещать на нас свою злобу – швыряться камнями нам в окна или пытаться сжечь наш дом, у меня должна быть хоть какая-то защита. И ты, надеюсь, поможешь мне, если не хочешь потерять ребенка.

После этого случая Карен сказала себе: плевать на боль, если ногу снова сведет судорогой, – она стиснет зубы и больше не пикнет. Она будет держать себя в руках и позовет его – он придет и разгладит ей окаменевшие мышцы, и развеет ее страхи. Она поймала себя на мысли, что ей уже совсем не противно, когда он прикасается к ней. На поверку ей было даже приятно чувствовать его руки.

Октябрь

1

Барни, будучи скульптором, как зачарованный наблюдал за изменениями, происходящими с телом Карен: растяжками на коже, темной линией, спускающейся к центру ее округлого живота, ее выгнутой спиной, сопротивляющейся силе земного тяготения, – и он вернулся к новой Венере, беременной. Первым делом он сосредоточился на массе: выпуклостях, округлостях, невольном изгибе ноги под тяжестью выступающей наружу плоти, – но результатом он был все так же недоволен. Лишь отказавшись от резких форм, но не потому, что они надоели ему и утомили его, а также потому, что они казались ему слишком вычурными, когда он наполнил их смыслом, Барни стал одержим идеей вылепить зародыши на разных стадиях развития – скрюченные внутриутробные формы, отчасти человеческие, отчасти рыбоподобные, выразительные в своем уродстве и пребывающие в постоянном процессе эволюции. Он благодарил судьбу за то, что еще мог видеть довольно хорошо, – во всяком случае вблизи.

Забыв про ненависть, он думал только о терпеливо ждущем, плавающем зародыше, свернувшемся калачиком, – ждущем, чтобы расправить плечи и бедра, руки и ноги и вырваться в мир, подобно комку глины, скользящему меж скользких пальцев его творца. Он с любопытством и восторгом рассматривал вылепленные формы.

Барни был настолько поглощен своей работой, что очень неохотно откликался, когда Карен звала его, а то и вовсе пропускал ее зов мимо ушей, если знал, что Майра дома и всегда ей поможет. Приготовления к родам раздражали его. Детские пинетки, пеленки, подгузники, колыбельки и кроватки (колыбельки с кроватками он постоянно путал), ванночки, весы и стеклянные коробочки со всякими хлопчатобумажными примочками – со всем этим барахлом ему нипочем не ужиться в одной комнате, уж он-то знал это точно. Он обижался, заметив, как Карен с Майрой иногда переглядывались меж собой: они как будто говорили друг дружке – ну что мужчина понимает в таких делах?

Он, конечно же, понимал, почему она торопится, хотя жизнь шла обычным своим чередом. Отныне у нее была цель. Роды должны были стать кульминацией, венцом творения, наполняющего смыслом ее существование, – неким удовлетворением и свершением, чего сам он так добивался в своей работе. И в это время безмятежного ожидания люди как будто забыли про них.

Потому-то они не поверили своим ушам, когда звонки с угрозами возобновились. Первый раздался сразу после завтрака. Барни был неподалеку от телефона – он и снял трубку, но Карен, поднявшаяся перед тем наверх, взяла трубку параллельного аппарата: она тоже услышала звонок.

В трубке завизжал женский голос:

– Эй, вы, твари, а ну, убирайтесь из Элджина к чертовой матери, пока вас не спалили!

– Кто говорит? – вскричал Барни.

– Ты со своей брюхатой сучкой заразил весь город. И должен заплатить сполна людям, которых замарал своей ядовитой пылью. Проваливай вместе со своей шлюхой и заразным отродьем в ее чреве.

Барни услыхал отчетливый вздох и понял, что Карен все слышала. Он крикнул ей:

– Положи трубку! Это же конченый хам, урод – не слушай его!

И бросил трубку.

В течение следующего часа было еще два звонка: какой-то кретин пригрозил им бомбой, если они не положат коробку с двадцатью пятью тысячами долларов в машину, которая будет стоять в паре кварталов от их дома; а затем какая-то дура потребовала у него пять тысяч долларов на лечение от радиоактивной заразы. Барни послал обоих куда подальше. Когда же телефон зазвонил в четвертый раз, он долго не брал трубку, но потом, наконец, взял и проорал:

– Какого черта вам нужно, скоты безмозглые?

– Барни, это я, Стефан. Ты в порядке?

На мгновение он потерял дар речи, а затем выдохнул:

– Прости, Стефан. Мне тут названивают всякие придурки. В этом городе все вдруг ни с того ни с сего свихнулись.

– Ты не читал статью про себя?

– Про меня? О чем это ты?

– В «Ньюслайф». Я только утром получил по почте. Ты что, на них не подписан?

– Нет. А что еще за статья?

– Как же ты позволил им тиснуть такую статейку? Ты даже не представляешь, какой кошмар тут творился все утро. Телефон просто разрывался. Нас кляли на чем свет стоит. Нам угрожали расправой, если мы не заставим тебя перевести деньги в Хамтрамк. Твоя мать на грани нервного срыва. Кой черт тебя дернул, Барни?

– Я ничего не мог поделать, Стефан. Я сказал им, что не хочу, чтобы обо мне писали. А они плевать хотели. Так о чем статья?

Стефан описал фотографии Барни («радиоактивного сеятеля!») на лужайке перед домом, потрясающего свинцовой трубой, и фотографию дома под другим ракурсом («Радиоактивный рассадник!»). Были и другие фотографии – его родителей, выходящих из своей квартиры в Хамтрамке, и еще одна – его отца в нижней рубашке у окна второго этажа, – сделанная, вероятно, с помощью телеобъектива: «Сын заразил своих родителей в Хамтрамке!»

Страницы: «« « 4567891011 » »»