Прикосновение Киз Дэниел

Барни не был готов к тому, что после публикации этих новостей город охватит массовая истерия. Телефон начал трезвонить спозаранку, и им с Карен приходилось по очереди отсылать всех звонивших в справочную Службы радиационного контроля. Однажды августовским утром, обещавшим, по заверениям Мичиганской торговой палаты, погожие выходные, местные радио- и телевизионные ведущие объявили, что телефонные линии по всему городу перегружены: телефоны обрывались в редакциях газет, городском Отделе здравоохранения, мэрии, Торговой палате, Службе парковки – у всех, кто мог располагать хоть какими-то сведенями об аварии или дать полезный совет.

«Скажите, куда обратиться за лечением или что мне делать? Я сидел в автобусе рядом с парнем, который, насколько мне известно, работает в “Нэшнл-Моторс”…»

«Послушайте, я пытаюсь дозвониться битый час. В конце прошлой недели я проезжал мимо Центра, и мне хотелось бы знать… Так вот, у меня вдруг случилась перегрузка аккумуляторной батареи, хотя ничего подобного у меня раньше не было. Где мне выяснить, попала эта гадость в мою машину или нет? Может, я подцепил ее колесами или чем еще…»

«Я точно знаю. Мы гостили у Боба Халлека, а его родственник работает в “Нэшнл-Моторс”. И теперь вот у меня болит грудь. Причем обе. Как будто в меня воткнули радиоактивные иголки…»

«Но ведь это срочно. У меня есть совершенно секретная информация. Это все происки коммунистических агентов – они гоняются за мной уже целый год…»

Какой-то домохозяюшке хотелось узнать, не опасно ли ей теперь прикасаться к наружному подоконнику. Какой-то отпускник осведомлялся, не заражены ли озера в округе. У какой-то дамы собака стала вести себя странно. Может, она подцепила радиацию от других собак? Это все из-за радиации, спрашивал какой-то фермер, стоит такая погода – не по сезону?

Десятки звонков поступали из соседних городов: люди справлялись о возможном «выпадении» у них. (Один мужчина, звонивший по параллельному телефону из своего бомбоубежища, где он затаился с женой, тещей, четырьмя детьми и винтовкой, чтобы отгонять непрошеных гостей, желал знать, будет ли объявлено, что опасность миновала и можно выбираться на свет божий.)

Каждый, кто был знаком с сотрудниками Научно-технического и опытно-конструкторского центра, а также Отдела художественного конструирования или кто лично знал Старков и видел, как к ним приезжают автофургоны Службы радиационного контроля, теперь считали своим долгом позвонить им домой и выразить свое соболезнование по поводу случившегося. Ну как вы там?.. И что, по-вашему, будет дальше?.. И надо ли чем-нибудь помочь?.. И – ну да – вот еще что. Глупость, конечно, но мы были у вас дома месяца два назад, – помните? – так, может… Понимаете, у нас же дети и мы сидим как на иголках – что, если… ну, вы, конечно, понимаете…

Да, конечно. И единственное, что остается, так это обратиться в Отдел здравоохранения или Радиационный контроль и обследоваться. Следы радиоактивности большей частью удалены, и в КАЭ заверили, что вряд ли кто-то из посторонних, кого не обследовали, мог подвергнуться серьезному заражению. А мэр выступил с обращением к горожанам, в котором призвал всех вести себя примерно, сохранять спокойствие, не обращать внимания на неправомочные заявления от неуполномоченных граждан и пресекать всяческое распространение панических слухов. Так что самое лучшее – пройти обследование. Быстрый медицинский осмотр, и только. Да, это безболезненно. Нет, совершенно бесплатно.

Радиационный контроль оборудовал в Элджине с полдюжины пунктов осмотра и призывает всех звонивших посетить означенные пункты и пройти обследование в ближайший же день. Накануне ночью начали ставить ограждения. К шести утра они опоясали зараженный квартал и охватили несколько соседних. На Главной улице образовалась дорожная пробка – и автомобили разворачивали на площади Нэшнл-Моторс. Распространялись листовки с резолюцией, выпущенной накануне Муниципальным советом Детройта и призывавшей во всем довериться Комиссии по атомной энергии, Радиационному контролю и «Нэшнл-Моторс».

Однако, невзирая на все успокаивающие заверения, без паники все же не обошлось.

Отдыхающие из приозерных коттеджей, вынужденные задерживаться довольно надолго, чтобы пройти осмотр, в конце концов спешно сворачивались и уезжали восвояси. Даже после того, как выяснялось, что у них все «чисто», они все равно боялись общаться с кем бы то ни было из местных.

Вокруг имевшихся в продаже счетчиков Гейгера возник небывалый ажиотаж. (Хотя Ассоциация по поддержке прав потребителей в Детройте предупреждала, что некоторые недобросовестные производители наладили многотысячные поставки устаревших или бракованных счетчиков Гейгера, причем по чрезмерно завышенным ценам, люди считали так: лучше иметь хоть что-нибудь, что щелкает, чем не иметь ничего. Счетчик стал своего рода талисманом.) Состоятельные жители Элджина возмущались: что это еще за радиоактивность, против которой бесполезны их дорогущие противорадиационные убежища и меры гражданской обороны. Никакие воющие сирены не предупреждали о том, что кто-то разносит радиоактивную пыль на своей одежде.

На Уинн-стрит, в центре города, после того как кто-то к кому-то слегка прикоснулся, возникла потасовка. Люди перестали пожимать друг другу руки, на улицах появились лица в медицинских масках. Поначалу гнев горожан был направлен против «Нэшнл-Моторс» – каждое утро Научно-технический и опытно-конструкторский центр подвергался варварскому разрушению: там выбивали окна, стены разрисовывали непристойностями, на подъездные пути и в искусственный пруд посреди территории сваливали мусор. Когда вандалы дошли до крайности, «Нэшнл-Моторс» объявила о консервации Центра. Все исследования переносились в лаборатории Хейзел-Парка[27] и университет Восточного Мичигана. Тогда жители Элджина нашли себе новую жертву. Добраться до Макса Прагера оказалось несподручно – тогда кто-то вспомнил, что радиоактивную заразу разнесли по городу Старки и они все еще в городе.

Однажды вечером у них в гостиной разбили камнем окно и чуть не задели Карен. Осколком стекла Барни порезало лоб. Он выскочил на улицу – и увидел только фары уезжающей прочь машины. Когда машина проезжала мимо уличного фонаря, он заметил в ней людей, сидевших сзади и спереди, однако номера машины не разглядел.

– Это не дети какие-нибудь, – крикнул он, – а вполне себе взрослые.

Его душила ярость. Хотелось схватить кого-нибудь за горло. Он до того разозлился, что готов был убить любого, но не сразу – из пистолета или ножом, – а забить так, чтобы смерть была мучительной. Он хватил кулаком по дверному косяку – сперва одной рукой, потом другой и молотил до тех пор, пока не отступил и не повалился обратно на диван.

Карен увидела, что к камню привязана записка. «Убирайтесь прочь из Элджина, – прочла она, – иначе мы вас спалим».

– Этого я и боялся, – прошептал Барни. – Они не отстанут, пока мы не уедем.

Через неделю к ним в окно угодил еще один камень, а потом их дом дважды пытались поджечь. После второй попытки мэр, Финни, сообщил им, что отдал распоряжение начальнику полиции, чтобы тот приставил к их дому охрану в форме. Это всего лишь временная мера, извинился мэр, пока все не уляжется. Он думал, Старки, рано или поздно, продадут дом и уедут из города, как другие сотрудники Научного центра.

– Мы не можем, – сказал ему Барни, – во всяком случае, пока не решится наше дело.

Мэр Финни кивнул, изобразив лучшую из своих предвыборных улыбок – с полуприкрытыми веками, как будто он счастливо кивал кому-то во сне.

– Слышал, компания предложила вам неплохую сделку. Думаю, вы будете рады поскорей выбраться из этой передряги.

– Не знаю, что вы там слышали, – сказал Барни, – только нам они предложили всего ничего. Мы с радостью продали бы дом и уехали отсюда сегодня же, но адвокат посоветовал нам не торопиться.

Барни показалось, что мэр того и гляди заснет на диване с застывшей на лице улыбкой, но тот фыркнул и поджал свои пухлые губы.

– Я слышал от зятя мистера Энгстрема, что вы, ребята, пытаетесь сорвать изрядный куш на этом деле и вам плевать, что по решению суда Центр могут прикрыть и куча здешнего народа может оказаться на улице.

– Что за ерунда!

– Такие ходят слухи. Поговаривают даже, будто Центр может переехать на юг, куда уже перебрались и другие компании.

– Да бросьте, вы не хуже меня знаете, что все это чушь. Центр откроют сразу, как только утихнет вся эта шумиха.

– Так-то оно так, да только многие беспокоятся о своей зарплате и считают, что за ее потерю в ответе вы, хоть и отчасти. По-моему, вы совершаете большую ошибку, не желая продать дом и убраться куда-нибудь в другое место.

– На прошлой неделе мы разговаривали с агентом по продаже недвижимости.

Финни снова кивнул. Он слышал и об этом. Очевидно, у мэрии налажена прямая связь с каждым агентом по продаже недвижимости в Элджине. Город Элджин славился тем, что вел учет всех потенциальных приобретателей недвижимости, в точности как в Гросс-Пойнте[28], где действовала хорошо отлаженная «Пойнтская система» учета и контроля недвижимости, так что любая сделка изучалась здесь чуть ли не под микроскопом мэра, достославнее которого в Элджине еще никогда не было.

– В таком случае, – недовольно проговорил Барни, – вам должно быть известно и другое: агент сообщил нам, что покупать наш дом никто не желает, поскольку люди боятся, что он все еще радиоактивный.

– Ну, это не совсем то, что слышал я. Лестер Парксон сказал мне, что выставил этот дом по справедливой, хоть и несколько заниженной цене, учитывая сложившиеся обстоятельства. – Он огляделся кругом с одобрительным видом, как бы по достоинству оценивая заботу хозяев о своем доме.

– По справедливой цене? – Барни понимал, что следует держать себя в руках, ведь он разговаривает с самым влиятельным человеком в городе. Но внутри у него все кипело – ему хотелось размазать эту сонливую улыбку по его роже, увидеть, как эта улыбка сменится изумлением, яростью, болью, как слетит маска с этого обрюзгшего лица с глазами-буравчиками. – Двадцать тысяч долларов, по-вашему, справедливо? Да у нас одна только закладная на пятьдесят тысяч. Мы в долгах по гроб жизни.

– Что же, по вашим словам, вы понесли ущерб вследствие радиоактивного заражения. И компания предлагает вам заключить с ней хорошее, выгодное соглашение.

Впервые брови у него пошли вверх, а улыбка была готова исчезнуть, но Финни в конце концов только пожал плечами.

– Что ж, это ваше… решение (Барни подумал, что он хотел сказать «роковое»), хотя не думаю, что вы поступаете разумно. Начальник полиции Боннард пришлет к вам полицейского, и тот будет дежурить здесь круглосуточно – по крайней мере, несколько дней, – а за это время, возможно, все уляжется. Но вы должны иметь в виду – в дальнейшем он не сможет охранять вас постоянно. Штат полицейских в Элджине не очень большой.

– Я попрошу у него разрешение на оружие.

Мысль была дурацкая, тем более что Барни никогда не посмел бы им воспользоваться, – он просто бравировал.

– Нет. Даже не думайте, что начальник полиции пойдет на такое, – сказал Финни. – Нам вовсе не нужно, чтобы какой-то парень, обиженный на всех и вся, разгуливал по городу с заряженным пистолетом. Полагаю, это ни к чему. Мы сыты этим по горло со времен массовых беспорядков.

После ухода Финни Барни позвонил начальнику полиции и выяснил, что выдать ему разрешение на ношение пистолета, как и предупреждал Финни, означало бы способствовать нарушению общественного спокойствия.

Невзирая на протесты Карен, Барни отправился в магазин спортивных товаров – в центре Детройта, где его никто не знал, и купил двуствольный дробовик, а также пару коробок с патронами. Он не охотился ни разу в жизни – и в последние дни несколько раз выезжал в лес, чтобы потренироваться в стрельбе по деревьям и жестянкам, благо частенько видел такое в вестернах, и тренировался до тех пор, пока не почувствовал, что в случае необходимости сможет запросто управиться с дробовиком.

– Все образуется, когда уляжется паника, – уверяла его Карен, – и когда снова откроется Центр. Через две-три недели люди и думать забудут об этом.

Однако Верн, хозяин автозаправки, где они покупали бензин и масло, попросил их впредь заправляться на другой станции, потому что он теряет своих постоянных клиентов, которые боятся, что радиоактивная зараза попала из новой машины Старков на бензонасос. Барни начал было с ним спорить, и малый согласился, что никакой беды нет, но клиенты, заметил он, народ далеко не всегда здравомыслящий. И пока люди боятся подцепить заразу, они будут шарахаться от его заправки как черт от ладана, а у него, в конце концов, четверо детишек и на подходе пятый. Барни швырнул деньги ему в лицо.

Заведя машину, он так сильно сжал руль, что Карен подумала, уж не решил ли он дать по газам и сбить парня. Она коснулась руки мужа – он бросил на нее дикий взгляд и медленно двинулся обратно домой.

То же самое было в супермаркете «Фуд-Райт»: мистер Харкнесс посоветовал им отныне делать покупки в другом месте, – а потом и в молочной Нортона отказались доставлять молоко к ним домой. Вслед за тем им позвонил разносчик газет – он извинился и сказал, что другие его клиенты боятся, как бы он не подхватил радиоактивную пыль на веранде у Старков, если будет подходить к их двери и брать с них еженедельную плату. Он готов бросать газеты им на лестницу с велосипеда, как делал всегда, – но согласны ли они раз в неделю посылать на почту чек в уплату за доставку газет? Им все больше приходилось закупаться за городом и дважды в неделю – ездить за продуктами в центр Детройта.

Лишь немногие присылали им сочувственные записки. А одна дальняя родственница Карен из Гросс-Пойнта даже прислала им посылку с фруктами. Звонил Нэт Уинтерс – интересовался, может ли он чем-нибудь им помочь. Наблюдая, как Барни разговаривает по телефону, Карен сперва замечала, что он держится настороженно, словно пытается угадать тайный умысел звонящего, но когда выяснялось, что это всего лишь проявление заботы, Барни сразу смягчался.

Единственными, кто заглянул к ним домой, была престарелая чета из соседнего квартала: мистер и миссис Лош, семидесятилетние бухгалтер-пенсионер и его женушка, частенько махали им рукой с передней веранды, когда Карен или Барни проходили мимо. Как-то жарким вечером они нагрянули к ним с самым что ни на есть официальным визитом: она была в бело-голубом ситцевом платье, украшенной цветами соломенной шляпе и белых перчатках, а он – в костюме и галстуке. Они принесли домашнее печенье и банку смородинового желе. По словам мистера Лоша, они хотели заглянуть раньше, чтобы спросить, не нужна ли им какая помощь.

Карен пригласила их в дом и предложила остаться на чай. Сначала она боялась, что Барни рассердится и скажет в ответ что-нибудь язвительное, но он завел с мистером Лошем разговор о погоде, африканском просе, падении облигаций займа, выпущенного школьным округом, а она обсуждала с миссис Лош рецепт приготовления печенья и заодно получила совет, как делать смородиновое желе. Через час, когда старики ушли, Карен разревелась, и Барни пришлось ее утешать.

– Я хочу быть такой же, как они, Барни, когда состарюсь. Такой же доброй и отзывчивой.

Она заглянула ему в лицо, но мысли его, казалось, уже витали далеко-далеко, а в глазах читалась печаль.

Барни пережил ранние стадии тошноты и кровавой диареи и, всецело отдавшись работе, поборол все возраставшую слабость и депрессию. Он начал трудиться над несколькими новыми проектами, и самым главным была скульптура, которую он задумал много лет назад, – сморщенная фигура Старого морехода[29], с торчащим длинным пальцем и выразительным лицом, удерживающего свадебного гостя и рассказывающего ему свою душещипательную историю. Барни давно решил, что альбатрос, обвивающий шею старика, был бы слишком нарочитым образом. А излишняя символика была ему ни к чему. Он хотел, чтобы образ выглядел истощенным, – но не костляво-бессильным, а олицетворяющим сильнейшую внутреннюю напряженность через согбенную шею, с лицом, озаренным животворно-трепетным чувством преодоления всепоглощающей муки, – он хотел, чтобы старик, рассказывающий свою историю, выглядел надрывно живым и чтобы он удерживал внимание свадебного гостя своим «сверкающим глазом».

Этот образ и желание сотворить его снова завладели помыслами Барни, как это было в первый раз, когда он еще учился в школе. Его учитель английского, обожавший Кольриджа, зачитывал отрывки из его поэмы вслух, и Барни до сих пор помнил его голос, исполненный чувства, которое он силился сдерживать. Потом он про это забыл – вспомнил только спустя годы, когда однажды промозглым вечером на площади Кадиллак к нему пристал какой-то пьяница в морском бушлате и вязаной шапке, – он попросил у него скрежещущим голосом денег на выпивку, посетовав, что уже давненько застрял на берегу. Барни сунул ему десятку – и в тот же вечер сделал первые наброски Морехода.

Но они ему не понравились. Исполненные муки черты лица и рука все никак не хотели оживать. Что он тогда знал о страдании, жажде, зное и отчаянии? Он отложил наброски в «долгий ящик» и думать забыл про них, сосредоточившись на понятных образах (за «Низвергшегося акробата» он получил премию Детройтского института, а за «Обессилевшего бегуна» удостоился стипендии университета Восточного Мичигана). И вот забытый образ вновь бросил ему вызов, как будто Барни сам вдруг познал жажду старика, почувствовал, как сгорает его плоть, и ощутил, что значит затеряться в безвременье, когда вчерашний день и завтрашний рассыпаются в прах, точно иссохшаяся глина – в его ладонях.

Но все было не так-то просто: то, что он видел мысленно, в жизни не получалось; образ упрямо не складывался, как и в случае с Венерой; голова и ноги выходили какими-то чужими – в конце концов он в отчаянии отбросил в сторону все наброски и макеты и стал усиленно вспоминать образ того одинокого моряка, который остановил его однажды на улице; ему хотелось снова проникнуться настроением, которое он испытал в тот раз, когда впервые услышал поэму Кольриджа.

Сначала Барни по привычке с головой ушел в работу, забыв про время, боль и все на свете. Берясь за новую вещь, он всегда чувствовал возбуждение, предвещавшее состояние сосредоточенности, завершенности восприятия и целенаправленности в жизни. Конечно, приятно сознавать, что вещь, которую ты закончил, получилась, но куда важнее начать то, что владело тобой долгое время, и понимать, что дело спорится. Так было и с Мореходом: на него ушло почти две недели. А потом стало происходить что-то ужасное. Реалистичная форма смотрелась неправдоподобно. Фигура выглядела кособокой, узловатой, и всякий раз, когда он переделывал Морехода, тот нравился ему, только если его тело получалось вытянутым. И все же причудливые формы выходили гротескными, вымученными. Временами они до того искажались, что не было никакого смысла продолжать работу. Даже когда Барни видел, что лицо и тело выглядят правдоподобно, его все равно одолевали сомнения, которые ему было трудно понять или преодолеть.

Однажды у Барни все никак не выходило лицо Морехода – и вдруг его рука непроизвольно изменила у него форму рта, придав ему выражение лютой ненависти. Незадача. Теперь это был не многострадальный Мореход. А грязный старик, ненавидящий весь белый свет. В страхе Барни схватил резец и исполосовал лицо вдоль и поперек. Ему сразу стало не по себе, ноги подкосились – и, не ухватись он за спинку стула, непременно рухнул бы на пол. Держась за стену, он побрел наверх, и, когда поднялся в гостиную, Карен при виде его испугалась.

Весь дрожа, Барни опустился в кресло. Он чувствовал, что силы внезапно оставили его. Как будто выбили заглушку – и вся энергия вышла вон.

– Может, позвонить врачу?

– Сейчас оклемаюсь. – Такое с ним бывало и раньше, но стоило ему перевести дух, как слабость проходила и он снова был в порядке. Однако так плохо ему еще никогда не было. Неужели то же самое чувствуют старики, когда оказываются при смерти? Да уж, дело дрянь. – Скоро пройдет, – заверил он ее. – Не беспокойся.

Но врачи объяснили, что это результат накопления радиации в костях, и предупредили – ему следует готовиться к тому, что подобные приступы будут повторяться все чаще.

Сначала Барни старался больше узнать о воздействии радиации: он часами просиживал в Публичной библиотеке Детройта и обзванивал профессоров из мичиганских университетов. Того, что он мог вычитать из книг и понять, было недостаточно, остальное же носило слишком технический характер: монографии по радиационной биологии, основанные на обследовании людей, пострадавших от радиоактивного облучения высокой интенсивности, – жертв сильнейших взрывов, как в Японии, и погибших в результате аварий в испытательных центрах и при разгоне ядерных реакторов, – а также материалы по освидетельствованию жителей Маршалловых островов[30], основанные на исследовании радиоактивных осадков, выпавших вследствие ядерных испытаний в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, равно как и работников, обслуживавших ядерный реактор, который взорвался в Айдахо-Фолс[31]. Однако ничто из вышеупомянутого не шло в сравнение с их случаем. То, что постигло его и Карен, больше походило на одну из мелких производственных аварий; впрочем, сведений о них было очень мало – вроде происшествия с работницами часовой фабрики, у которых, после того как они наносили радиевую краску на циферблаты часов, обнаружились признаки радиационного отравления.

Барни начал задумываться – сколько же народу, работавшего на компании, где использовались радиоактивные изотопы, подверглось облучению и к старости заработало себе рак? И сколько болезней, принимавшихся по неведению за обычные заболевания крови и костей, на самом деле было вызвано радиоактивным облучением? Сведений о последствиях производственных аварий было опубликовано так мало, что он стал подозревать, уж не виной ли тому тайный заговор между правительством и промышленными компаниями, призванный замалчивать все подобные случаи.

3

Как-то вечером, в конце августа, Карен услышала, как к их дому подъехала машина. Она отдернула штору в спальне и увидела, как из такси выходит женщина с чемоданом. Через мгновение-другое раздался звонок в дверь. Она быстро надела платье и спустилась вниз, кликув Барни и сказав ему, что к ним кто-то пожаловал.

– Может, ребятня, – крикнул он в ответ из подвала. – Не открывай.

– Там женщина с чемоданом.

Он подошел к лестнице и посмотрел на нее снизу вверх.

– Кто такая?

– Не знаю.

В дверь снова позвонили.

– Ладно, открой и пошли ее куда подальше, – крикнул он. – У меня полно дел.

– Я боюсь.

– О господи! – Барни поднялся по лестнице и, протиснувшись мимо нее, включил на веранде свет.

– Кто там?

– Здесь принимают усталых путников? Это Майра.

– Майра! – воскликнул он. – Карен, это Майра!

Он нащупал дверной шпингалет, чувствуя, как к голове и груди приливает кровь. А когда она вошла в дом, он воззрился на нее в полном недоумении. Если бы не голос, он нипочем бы ее не узнал.

– Карен! – позвал он, хотя в этом не было никакой необходимости, поскольку сестры уже бросились навстречу друг другу.

Барни понял, что застыл на месте с широко раскрытым ртом, но поделать с собой ничего не мог. У Майры была короткая стрижка, на лице ни тени косметики, и выглядела она сильно постаревшей, исхудалой и разбитой. Ее твидовый костюм смотрелся грузновато для августа, а бледные, как мел, чулки и плоские каблуки портили форму ее ног. Прежними остались лишь гортанный голос и голубые глаза, только теперь эти глаза казались выпученными и больно колючими.

– А ты почти не изменился, Барни, – сказала она в ответ на его нескрываемое удивление. – Повзрослел, подустал, но все равно я тебя узнала. Прочла вот об аварии на последних полосах «Лос-Анджелес таймс». А в Детройте, бьюсь об заклад, об этом напечатано на первых полосах. Ребята, да вы, никак, здесь прославились.

Барни принял у нее чемодан, заметив, что он из дешевенького фиброкартона и с ремнями, и отнес его в гостиную.

– Обесславились, ты хочешь сказать. Мы опасно радиоактивные Старки. Отравители славного города…

– Пожалуйста, Барни, позволь ей сесть. И не начинай.

– Но ведь прославиться и обесславиться не одно и то же. Это я так, для ясности.

Майра потрепала Карен за щеку и улыбнулась.

– Чудно выглядишь. Беременность тебе к лицу.

– Но как ты узнала?

– Позвонила из аэропорта маме, чтоб узнать ваш адрес. Ты выглядишь просто великолепно. Уму непостижимо.

– Она цветет и пахнет, – вторил ей Барни.

– Беременность оказывает целебное действие на тело женщины, – заметила Майра, пристально разглядывая сестру. – Чудо творения.

Тут Карен спохватилась и сказала:

– А как насчет перекусить? Ты, наверно, умираешь с голоду.

– У меня с собой есть что пожевать. Кое-какие фрукты и орехи, а вот от стакана холодной воды я бы не отказалась.

Барни всматривался в ее улыбку, спокойное лицо и ярко-голубые глаза, которые ничуть не изменились.

– Ты какая-то не такая, – сказал он.

– Да уж, мне много чего пришлось пережить со студенческих времен, я, можно сказать, прошла через очистительный огонь. И знаю, что значит страдать. А когда прочла о том, что случилось, то поняла, что нужна тебе с Карен. Мне хочется вам помочь, если позволите.

Барни не проронил ни слова, а Карен встала и взяла ее руку.

– Конечно, мне нужен кто-то рядом, но кто может быть лучше родной сестры? Ты останешься у нас.

– Ты уверена? А то я могу остановиться у ребят в Детройте, из Миссии.

– Не глупи, – сказала Карен. – Мы хотим, чтобы ты была с нами.

Майра ожидала, что скажет Барни, и он увидел, как у нее ввалились щеки, а взгляд стал настолько напряженным, что смотреть ей в глаза было мучительно. Он тут же смутился. Ему хотелось знать, что с ней случилось. Однако что-то настораживало его: если она превратилась в своего рода фанатичку, вовлекать ее в их жизнь – штука опасная.

– Даже не знаю, – сказал Барни. – Мы живем тут, как в осаде.

– Значит, у вас тем больше оснований, чтобы с вами был кто-нибудь, на кого можно было бы положиться, – заметила она.

– Тогда они и на тебя повесят ярлык «заразная».

– Мне плевать, что там скажут другие. И вам мешать я не буду. Мне просто хочется помочь вам с Карен. И если через пару дней вы поймете, что я вам обуза, я уйду. А если от меня будет хоть какой-то прок, я останусь и буду жить у вас столько, сколько нужно.

– Да какая еще обуза – глупости. Ты же не станешь мешать ему работать, а мне будет с кем поболтать, если он уйдет куда-нибудь проветриться. Идем наверх – покажу тебе гостевую комнату.

Барни молча посмотрел на них обеих, пожал плечами и направился вниз.

Майра проводила его взглядом, и они двинулись наверх.

– Куда он пошел?

– В подвал, к себе в мастерскую. Теперь только скульптура его и волнует. Ему надо два раза в неделю наведываться в больницу – на обследование. Врачи говорят – будет беречься и делать то, что предписано, тело справится с приступами, которые его одолевают. Они уверяют, что о лучевой болезни теперь многое известно. А он ходить к ним отказывается. Работает в подвале не покладая рук.

– Может, так ему лучше, чем тебе кажется, если он чувствует, что от врачей нужно держаться подальше.

– Что ты имеешь в виду?

– Может, в нем возобладал инстинкт самосохранения.

Карен, достававшая простыни из бельевого ящика, замерла на месте.

– У нас лучшие врачи в Мичигане.

– Может, вам обоим куда нужнее врачи, которые лечат душу, а не тело?

Карен смотрела на нее какое-то время в недоумении.

– А ты изменилась. Даже не верится, что ты прежняя Майра.

Рассмеявшись, сестра взялась помогать ей заправлять постель.

– В некотором смысле я действительно не та, какой была раньше. Можно сказать, я родилась заново. Только сейчас мне не очень хочется об этом говорить. Пока для тебя это только слова, а я хочу, чтобы они кое-что значили. Со временем мне хотелось бы стать твоей наставницей.

– Мне неприятно это говорить, – заметила Карен, – но за последние несколько месяцев я научилась быть очень даже самостоятельной. Так что я тебе уже не младшая сестренка-неумеха.

– Ясно, – сказала Майра, – благодаря моему собственному горькому опыту я понимаю, что€ пришлось пережить вам с Барни. Не то, что мне, конечно, – не облучение, но бывает зараза и похлеще. Наставник же помогает страждущему пройти через чистилище. А я там побывала. И знаю.

Майра прошла вслед за Карен в другую спальню, убедительно рассуждая о том, что взаимное общение – штука необходимая, равно как и взаимное разделение страданий, через которые они прошли.

– Это единственное, что помогает пережить боль и осмыслить ее. Из всех земных существ только люди способны делиться болью со своими собратьями-человеками и разделять страдания, через которые все мы проходим по пути к бессмертию.

Все случилось слишком внезапно, и аргументы Майры звучали вполне доходчиво и резонно. Ее гортанный голос, сдержанное прикосновение руки, настойчивый взгляд – все это действовало ободряюще. Карен присела на кровать. Конечно, в этом нет ничего религиозного. Она всего лишь побудет рядом, чтобы было с кем поговорить, и только.

– Я рада, что ты приехала. Мне было так одиноко.

– Тебе не могло быть одиноко, дорогая. Не говори так.

– Но ведь Барни отдаляется от меня все больше. Ни о чем, кроме своей работы, он и думать не хочет.

– Я говорю не о Барни. – Майра улыбнулась и похлопала ее по руке. – Я имела в виду не в физическом смысле. – Но, заметив, как у Карен нахмурилось лицо, она заметила как бы вскользь: – Не бери в голову. Не будем вдаваться в детали. Главное – помнить, что ты должна совершить творческий акт – через веру – и привнести новое сознание в этот многострадальный мир. И я, будучи рядом, стану тебя наставлять. Теперь отдыхай, а я принесу тебе чашку теплого молока.

– Это необязательно.

– Слушайся старшую сестру, – сказала Майра, мягко, но настойчиво заставляя ее прилечь. – Я здесь, чтобы тебе помогать. А это значит, что все мелкие хлопоты ты должна перепоручить мне, чтобы самой отдыхать и готовиться к грядущим неделям. Ты отболела и нуждаешься в покое. Чтобы было время все хорошенько обдумать и восстановить душевные силы.

Она будет рядом – в некотором смысле это утешало. Карен прилегла на постель, кивнула. Майра улыбнулась и выключила свет.

– Отдыхай, размышляй и засыпай. В решающие мгновения нашей жизни мы открываемся для общения с мирозданием. Все в жизни происходит с нашего соизволения. Я принесу тебе что-нибудь перекусить на подносе.

– В этом нет нужды.

– Ш-ш! Тебе нужен отдых и покой.

Барни видел, что Майра стала членом их семьи. Поражаясь ее спартанской неприхотливости, он понимал, насколько сам, вместе с Карен, зависит от страсти потребления. Неужели вещи – главное в жизни? Неужто они подобны длинным-длинным поручням, помогающим удержаться на скользком откосе действительности? Майра готовила им по диетическим рецептам, и ее стряпня пришлась было ему по вкусу, но после первых же двух вегетарианских обедов он обнаружил, что в них не было ни грамма мяса. Тогда он запротестовал, не желая больше есть пирожки на клейковине с соевым фаршем, и потребовал для себя мяса, по крайней мере раз в день, она сдалась и стала стряпать себе отдельно.

Майра неоднократно просила посмотреть, над чем он работает, но Барни всякий раз от нее отмахивался. Ему не хотелось это показывать никому – во всяком случае, пока. Он бросил «Восходящую Венеру» и теперь экспериментировал с Мореходом, ставшим одной из мелких фигур на его причудливо-жестокой картине. Барни не знал наверное, куда заведут его эксперименты: он целиком положился на волю своего воображения, радуясь тому, что создает все новые образы, и едва ли представляя себе, что каждый новый образ олицетворял для него некое обязательство, которое связывало его если не с миром людей, то, по крайней мере, с миром его работы.

Но его разбирало любопытство: что же случилось с Майрой. Жесткие черты ее преждевременно увядшего лица и всклоченные волосы, контрастировавшие со все такими же проникновенными голубыми глазами, восхищали его. Он не раз намекал, что желал бы узнать, что с ней все-таки случилось, но она неизменно уклонялась от разговора на эту тему. Ей как будто не хотелось быть неправильно понятой, она словно выжидала, давая понять: всему свое время.

Майра часто уходила вечерами из дома и подолгу прогуливалась, как потом объясняла, по знакомым местам, где выросла; она ничего не боялась и пропускала мимо ушей предостережения Барни, говорившего, что это небезопасно.

– Кому нужна такая дурнушка? Мне уже давно не докучают ухажеры своими непристойными заигрываниями. Им довольно одного взгляда, чтобы оставить меня в покое.

Как-то ночью, через пару недель после ее приезда, Майру доставила домой полиция. Лицо разбитое, правый глаз едва открывается. Пуговицы на жакете вырваны с корнем, блузка разорвана; верхний ее конец она придерживала рукой, на воротничке виднелась кровь. За нею гнались двое – они избили ее, когда она прогуливалась по какому-то пустынному кварталу Элджина.

Майра оправдывалась, а Карен не выдержала и всыпала ей по первое число:

– Надо было вести себя осмотрительнее. Или ты не знала, что женщине опасно разгуливать по здешним окрестностям… в одиночку?

Майра взяла мокрое полотенце, которое протянул ей Барни, и покачала головой.

– Откуда я знала, что они станут приставать? – Голос у нее задрожал. – Ведь я, известное дело, уже давно не красавица. И была уверена, что они…

– Дело не только в этом, – заметил Барни. – Всем известно, что ты живешь у нас. Об этом теперь знает весь город. К тому же иным подонкам, которые охотятся на женщин, гуляющих по темным улицам, все равно, как они выглядят и сколько им лет. Иным убогим скотам доставляет удовольствие стращать одиноких женщин. Может, они и не собирались тебя изнасиловать. Им достаточно было бы просто тебя попугать. Но другим ублюдкам этого было бы мало – они могли бы тебя и прибить.

Барни видел – его слова расстроили ее, но он и не думал униматься.

– Если ты надеялась, что, потеряв красоту и лоск, отвадишь от себя всяких там лихих молодцов, то ты глубоко ошиблась. Ты как будто испытывала себя, так ведь? Думала, никто не заметит, что ты женщина, хоть и нацепила на себя неприглядную личину. Что ж, должен тебя огорчить. Ты все еще очаровашка. Не такая эффектная, как раньше, но все равно привлекательная, как ни крути.

Майра зарделась и мельком взглянула на сестру.

Карен обратила все в шутку.

– Ты держи с ним ухо востро.

– Только не поймите меня неправильно. Я вовсе не собираюсь за тобой ухлестывать. Но что бы там с тобой ни случилось и как бы ты ни изменилась, ничто не испортило твою энергичную натуру. Когда ты входишь в комнату, от тебя словно бьет током, и это не спрячешь ни под короткой стрижкой, ни под мужеподобной одеждой.

Майра вся дрожала и была готова разрыдаться – Барни прикусил язык и с достоинством вышел из комнаты.

– Я стала другой, – тихо проговорила Майра, обращаясь к Карен, которая присела рядом и поднесла мокрое полотенце к ее опухшим от слез глазам. – Он ошибается. Я совсем не та, какой была прежде. Он ничего не понимает. О боже, их было двое. Один схватил меня сзади, разорвал жакет, блузку и начал лапать мне грудь, а другой запустил лапу под юбку. Мерзкие скоты. Зачем они так? Ведь я уже далеко не красавица. Будь я молодая и хорошенькая, тогда понятно: я бы знала, что у них на уме. О боже, неужели они теперь не оставят меня в покое?

Она расплакалась, и Карен попыталась ее утешить.

– Ну, будет тебе, все кончено. Да и выглядишь ты не так уж плохо. Подумаешь, синяк!

– Ничего не кончено. Они все только и ждут, как бы облапать, как бы избить. Они все одинаковы. Меня с души воротит от всего этого, Карен. Поверь, будь у меня нож, я прирезала бы обоих, посмей они только ко мне прикоснуться. Хоть бы они сдохли! Мне всю жизнь приходилось отбиваться от таких типов. Я-то думала, что могу спокойно ходить где угодно, как всякий свободный человек, – думала, мне больше никогда не случится попадать в такие передряги. И вот нате вам. Но тебе этого не понять. С некоторых пор я обрекла себя на страдания. Мне противно от мысли, что снова придется сталкиваться с уродами, которые марают все, к чему ни прикоснутся.

– Ты все представляешь в ложном свете, Майра. Да, таких уродов хватает. Мне тоже случалось с ними сталкиваться. Не так часто, как тебе, – в этом смысле мне повезло больше, ведь я, в отличие от тебя, совсем не красавица, – но и мне доставалось на свиданиях, и меня тискали в машинах, а когда дело заходило слишком далеко, приходилось и отбиваться. Но это была часть взросления. Большинство мужчин тоже взрослеет. И далеко не все из них становятся такими.

– О, Карен, я вовсе не имела в виду Барни. Он не такой, как другие. Тебе повезло. Он из тех редких мужчин, которые не вгоняют меня в дрожь одним только взглядом. Он человек порядочный. Потому что занимается творчеством. И мыслит возвышенными категориями.

Карен улыбнулась.

– Погоди минутку. Эдак мы с тобой далеко зайдем. По-моему, глупо делать обобщения по поводу любого мужчины. Конечно, Барни порядочный, но как скульптор он человек очень эмоциональный и земной. Может, ты не обращала внимания на то, как он смотрит на тебя. Я хочу сказать, не повторяй больше сегодняшней ошибки. Неужели ты не замечаешь, что он все еще тебя любит?

Сентябрь

1

Карен отправилась к доктору Лерою с Майрой: Барни безвылазно сидел в своей мастерской. С сестрой, по его словам, она будет чувствовать себя как у Христа за пазухой, и, хотя Карен очень хотелось, чтобы он поехал с нею, она прекрасно понимала – сейчас лучше на него не давить. Она пыталась представить себе, каково это человеку, всю жизнь искавшему форму и свет, теперь бороться не только с болью, но и с мраком. Он старался выразить в скульптуре свой мир, старался нащупать руками некую форму и смысл жизни, которая вдруг пошла насмарку. Решив рожать, Карен поступила правильно. Теперь она жила предвкушением, наполнявшим ее существование смыслом и изменившим самый образ ее жизни, в то время как Барни тщился обрести все это в работе.

Карен была на шестом месяце, и теперь для поездки в центр, где располагался Фишер-билдинг, они с Майрой чаще пользовались скоростной автострадой; доктор Лерой измерил ей давление, вес, взял на анализ мочу и дал новые рекомендации по восприятию собственного тела. Потому что она видела, как меняется с каждой неделей, как страх уступает место удовлетворенности, когда она массирует себя, готовясь к кормлению грудью. Доктор Лерой заметил пятна у нее на бюстгальтере, хотя перед выездом Карен надела новый, и она смутилась. Выделения, призналась она, начались у нее месяц назад – вскоре после предыдущего осмотра, и это омрачало ее настроение не меньше, чем другие признаки беременности, поскольку напоминало о том, что в определенном – окончательном смысле она стала женщиной.

Доктор улыбнулся.

– Ну не расстраивайтесь вы так. Дело это совершенно обычное. И насчет груди не беспокойтесь. Вы восстановите форму. После грудного вскармливания происходят чудеса. Мне понятны ваши переживания – вернее, я принимаю их, не пытаясь понять. Через этот кабинет прошла не одна сотня женщин, но я никогда не старался осмыслить ощущения, связанные с деторождением.

После осмотра, когда Карен уже одевалась, он осведомился, как дела у Барни.

– Не так хорошо, как хотелось бы. Его одолевают приступы тошноты и слабости, и он все глубже уходит в себя.

– Он наблюдается у врачей?

– Врачи из центра здоровья, в компании, уверяют, что необратимых повреждений у нас нет. Барни называет их проститутками от медицины и не желает слушать их советы. А у врача, которого нам рекомендовал адвокат, совсем другое мнение – довольно пессимистическое, как вы, верно, догадываетесь. В общем, Барни никому из них не доверяет. Он не верит ни в докторов, ни в медицину… по-моему, он даже не верит, что я беременна. Как ни странно, моя сестра тоже не доверяет докторам. Она уверяет, что родить можно, только пройдя через боль, – по ее словам, это неразрывно связано с мирскими страданиями.

Лерой пристально на нее посмотрел.

– Надеюсь, вы не прислушиваетесь к ее глупостям.

– Я всегда прислушивалась к ней, когда мы были еще девчонками. По-моему, она думает, что я буду следовать всем ее советам без вопросов. А я думаю, что теперь мне хватит сил ей противиться.

– Хорошо. Прислушивайтесь к своей интуиции. Я отношусь с большим почтением к женщинам, знающим, как себя вести, когда они ждут ребенка. Особенно, – прибавил он, – когда они наблюдаются у хорошего акушера.

Карен радовали его беззаботность и вера в то, что все будет в порядке, – ей совсем не хотелось разделять мрачное настроение Майры по пути домой.

– Не ожидала, что ты настолько ограниченная, – сказала Майра. – Я-то всегда думала, что ты готова воспринимать новые идеи.

– О нет. Это ты у нас всегда как губка впитывала всякие новые идеи, ощущения и представления, – возразила Карен. – А у меня в голове были одни только свидания. И я с радостью наблюдала, как ты металась туда-сюда в сопровождении толпы воздыхателей.

– Похотливых воздыхателей, – уточнила Майра, глядя вперед. – Теперь-то я знаю, что всем им хотелось лишь одного – облапать меня где-нибудь в кустах или на заднем сиденье в машине. Они только притворялись, что интересуются моими делами.

– А ты думала, они евнухи? Ими руководили вполне естественные желания.

– Я никогда так не считала. Мне хотелось, чтобы они видели, что я не глупышка какая-нибудь. Хотелось, чтобы они разделяли мои мысли и мечты. О, какая же я была дура! Я чуть не умерла, но смерть ничто по сравнению с тем, что было со мной, когда я поняла: ведь они всего лишь притворяются, что верят во все это, а на самом деле им нужна только моя плоть. Но нашлись великие учителя, которые указали мне путь. Если бы ты только позволила мне донести это знание до тебя!

– А с чего это ты вдруг так прониклась ко мне по прошествии стольких лет?

– К тебе с Барни – к вам обоим. Потому что вы страдаете. И это первый шаг. Моя задача – постичь страдание. Прочитав про радиоактивное заражение, я сразу поняла – вам обоим выпало пережить некий опыт, который должен подготовить вас к восприятию этого знания. И я подумала – это благословение свыше, оно позволяет мне привести мою родную сестру и ее мужа в Братство.

Карен почувствовала, что Майра прощупывает почву, пытаясь угадать, как сестра отреагирует на подобный разговор. Майра приехала, чтобы заманить их в какую-нибудь новую религиозную секту; она была достаточно сообразительной (вернее, научилась быть таковой) и делала это не спеша, исподволь – так, чтобы их не спугнуть. Карен улыбнулась и покачала головой. В какой бы религиозной секте Майра ни состояла и какая бы у нее ни была на то причина, ее, Карен, это больше не интересует.

– У тебя нет такого чувства, что тебе нужна более глубокая вера?

– Теперь я все больше думаю о ребенке. Такой веры мне пока хватает вполне.

– Но ведь это только начало чего-то большего.

– Тогда позволь мне сперва начать. Я не из тех людей, что могут делать одновременно два дела. Не сбивай меня с толку. Мне и других забот хватает.

Майра молчала, и Карен пожалела, что огорчила ее. По возвращении домой Майра уединилась с книгой в своей комнате, а у Карен возникло сильное желание заняться уборкой. Она взялась за дело неистово, как будто только физический труд – чистка, полировка и подметание – мог дать ей ответы на все вопросы.

Позднее, тем же вечером, помогая Карен готовить обед, Майра вдруг спросила:

– А как насчет Барни? Я смогла бы ему облегчить страдания.

– Барни? Ты шутишь.

– Но ведь я действительно могу ему помочь. Многие художники, композиторы и писатели – а все они такие же творческие личности – вполне способны понять, что он переживает. Он не должен замыкаться в одиночестве. Если ты не возражаешь.

– Ну конечно, нет.

– Так от меня будет хоть какая-то польза, пока я здесь.

– У Барни есть свои, довольно строгие представления о религии и мистицизме. Он всегда решительно отвергал все, о чем ты говоришь.

– Ах, меня это не волнует, – сказала Майра. – Мои представления проистекают из вселенского источника. А он глубже любой религии или мистицизма. И омывает то, что имеет отношение к творческому духу, – любой художник это поймет.

Карен на мгновение смолкла, оценивая выражение глаз сестры.

– Я же говорила тебе, когда-то он был в тебя влюблен. Думаешь, это не помешает?..

– Это не имеет к делу никакого отношения, – резко выпалила Майра и чуть погодя, осторожно понизив голос, прибавила: – Ты стала куда красивее меня.

Страницы: «« « 23456789 » »»