Золотая лихорадка Задорнов Николай
— Нет, его свои все хотели убить. Может, его и ухлопали.
— Почему же считалось, что два года был головой Кузнецов, а в прошлом году он дома оказался, есть свидетельство очевидцев. И нынче его не было на прииске? Может быть, он сбежал, бросил всех вас и скрылся? Или он тайно руководил?
— Нет, он товарищей никогда не выдавал. Да при нем бы и не застали бы нас. Он бы эти амбары сжег, а бревна раскатали бы. А наша пограничная охрана стала пить и Камбалу не слушались.
Оломов все более убеждался, что пленный президент хитрый преступник и что о нем придется запросить Оханское уездное и волостное начальство.
«Узнать бы, почему он ушел со старых мест, кто заразил его здесь такой вредной агитацией?»
— А где Голованов?
— Нет его. Он тихонько исчез.
— Он не заодно с часовщиками?
— Нет. Тот часами торговал. Первый год ржавые привез. Его чуть не убили. А Голованов без вреда жил.
— У вас был суд?
— Нет, не было.
— А как же человека повесили?
— Разве было?
— Того, который вырезал семью.
— Ну этого нельзя щадить!
— Я тебя и не виню. Мы не можем действовать в таких случаях по закону. Мы считаем, что это не преступление, а возмездие за совершенное преступление, по приговору артели, там, куда представитель власти не может быть доставлен. Мы в таких случаях утверждаем справедливые решения выборной власти.
— Так, может, меня ослобоните?
— Нет, тебя будет судить суд.
Послышался гудок.
Оломов поглядел в окно. Судно вышло на Амур.
— А демократ с бородой, верно, ушел по следу Бакунина, — сказал Оломов, когда Силина увели.
— То есть на иностранном судне, вы хотите сказать? Нет, у меня невозможен такой побег. — Я повторяю: такой побег не-воз-мо-жен!..
— Он из-за этого и на прииске жил, чтобы бежать в Америку. Два года мыл… И не удержался, начал проповедовать анархизм… Если бы не эта проповедь, то и прииск бы, может, еще просуществовал годы.
Телятев терпеливо сносил град упреков и делал вид, что не понимает их сути.
— Он мыл на Силинской стороне, под покровительством этого президента! Вот за одно это Силина надо на Сахалин, в каторгу. Так бы мы и удивлялись, куда же, мол. идет импорт! И у казны закупки все те же.
Телятев подвинулся на стуле, словно что-то ему мешало и он хотел устроиться поудобней.
— Они теперь слыхали про одну идею.
— Пока не надо упоминать об этом, — посоветовал Оломов. Теперь он заерзал на стуле.
— Да, опасный преступник, ловкий очень! — подтвердил Телятев.
— На Амур вышли. Прикажите спустить шлюпку, и если Мастер еще в Утесе, то надо найти и задержать. Он далеко не ушел, наверно ждет парохода на пристани. А если уехал, то надо телеграфировать в Хабаровку, чтобы сняли его с парохода.
Судно сбавило ход. Со шлюпбалок спустили шлюпку.
Оломов выпил водки и пошел в каюту к арестованному президенту. Тимоха, было улегшийся после допроса, вскочил с полки.
— Так ты вел агитацию, оказывается? — сказал Оломов. — Царя убивать, всех бунтовать и все взять самим? Революции хотел! Ре-во-люция тебе?
— У нас молебны о здоровье его величества государя императора служили, был порядок, — прижимаясь к переборке, забормотал Тимоха. — Сами же вы у нас эту революцию на прииске произвели! Власть свергли!
Оломов мазнул его по щеке и вышел. Он молча и мрачно прошел по палубе и по корме, мимо Ильи и Сашки.
Телятев тоже заглянул в каюту президента.
— Все было бы хорошо, если черт не попутал бы политику! — сказал он. — А это все… глупости. Как будто мы не знали, что бывают выборные старосты.
— А знали?
— Все знали. Только хотели, чтобы вы разведку произвели как следует. И передать все капиталу.
Тимохе хотелось бы спросить: а как же вы сами-то? Тоже ведь пользовались?
Но он постеснялся, не желая обидеть человека. И только смотрел на Телятева так, что тот все прочел в его глазах.
— А если в тюрьму? — спросил Илья.
— А че в тюрьму? Надо — и в тюрьму пойдем. Терпения, что ли, нет?
Солдат сидел, слушал и, казалось, ничего не понимал.
— Тебя найдут…
— Пусть найдут. Я дома побуду хоть немного. А потом — не жалко!
Пароход опять вошел в острова.
— Илья, не убегай, — тихо твердил Сашка. — Не надо. В городе тебя освободят. Там Федор. Егор поправится — приедет хлопотать. Иван Карпыч там есть. Васька сказал — дракой помогать нельзя. Там Иван сильней всех. Сильней Корфа. На речке золота на миллион. Он все сделает.
— Я не хочу в тюрьму! — отвечал Илья.
— А че тюрьма? Че тюрьма? Терпения нету? Страшно, что ль?
— Нет, в тюрьму не хочу. Я вырос на телеге, в Сибири… — дрогнувшим голосом ответил Илья.
— Ты не виноват, тебя отпустят.
— Паспорта нет. Я убегу, и все! Я домой хочу. Лучше пусть убьют!
Илья огляделся. Сизая гряда ветельника на обрыве подплывала по солнечной реке к пароходу, Илья встал.
— Мне ее так жалко, — молвил он, все еще оглядывая даль. Слабости его, кажется, как не бывало. Илья расправил плечи. Он опять выглядел орлом.
Илья истово перекрестился, быстро перескочил через борт и прыгнул в реку.
Задремавший часовой очнулся, увидел пустое место на скамье, тряхнул головой, словно отгоняя остатки сна, и подошел к борту, подняв ружье. На палубе послышался чей-то крик. Пароход тревожно загудел.
Некоторое время казалось, что Илья утонул. Но вот стала проступать рябь и появился след плывущего человека.
Голова вынырнула далеко, шагах в ста от судна.
Солдат старательно целился, держа на мушке мокрую блестевшую голову. Сашка смотрел со стороны. Его крепко держали чьи-то руки. Глаз солдата напрягся, казалось, от него свет шел по дулу ружья, как от свечки. Наконец он выстрелил.
Голову на воде тряхнуло, словно кто-то ткнул Илью в затылок. Голова его ушла в воду. Потом появилась судорожно согнутая рука. Видно было, как Илья перевернулся под водой.
По щекам Сашки потекли слезы, и он весь дрожал от забившей его нервной лихорадки.
— Тоже прыгать собрался? — безразлично спросил солдат.
Он щелкнул затвором.
Конвойного солдата сменили и вызвали к полицейским офицерам.
— Ты слышал, о чем говорили между собой преступники? — волнуясь спросил Телятев.
— Знакомы они были между собой? — спросил Оломов.
— Незнакомы, ваше высокородие! Чужие были.
— Как же ты узнал?
— Заметно было, высокородие.
— А говорят, они приятели и свои?
— Никак нет. Я же рядом был. Мы ели вместе.
— Неприятный случай!
Солдату велели уйти.
— Зря человек не побежит, — сказал Оломов. — Значит, пойман был настоящий преступник. И убит. Тут уж никакие адвокаты не помогут.
— В воду кануло.
Пароход встал на якорь.
Мимо шла лодка. Гребли две молодые гилячки. Дети, женщины, мужчины и старик улыбались, глядя на пароход. На носу его стоял Ибалка с цепочкой от свистка, растянутой по мундиру.
Он тоже улыбался. На мостике ходил капитан в форменной фуражке.
Поравнявшись с кормой и завидев на скамье Сашку рядом с вооруженным солдатом и полицейских, садившихся в шлюпку, гиляки переглянулись и стали грести прочь от парохода.
ГЛАВА 25
Погода предвещала бурную зиму с жестокими морозными ветрами. Теплая, затяжная осень перемежалась злыми ненастьями.
Пронесся небывалый тайфун, полосами лес повалился вокруг Уральского. Перелегли через речку Додьгу или уткнулись в воду по самые вершины ильмы, пробковые дубы и клены, и не ветер, а вода шумела в их еще зеленых ветвях.
Когда-то, прибыв сюда и войдя впервые в тайгу, глядя на эти деревья, удивлялись крестьяне.
— Какие дубы повалились! — рассказывал Федор Кузнецов, возвратившись с заимки, — когда еще молодые такими вырастут.
Местами тучные лесины с поднятыми корнями прилегли на сучья ближних крепких еще деревьев. Лес, которому бы еще стоять и жить, прочесала буря и вырвала все, что удалось. Мостами упали совсем молодые кедры, а уцелели могучие старики.
Пароходы еще ходили. В низовьях стояла хорошая погода.
Кузнецовы перегнали скот на заимку. Коровы мычали зло, видя дорогу, загороженную буревалом. Их обгоняли целиной, по мелкой чаще.
Кета прошла.
Ночью кто-то взошел на крыльцо, потоптался, видимо, почистил сапоги, прошел сени, распахнул незапертую дверь в избу, прошел через кухню, зная куда идти.
Егор не спал. По смутным очертаниям фигуры, он узнал Василия и почувствовал, что-то случилось. Васька напряжен, словно в страхе.
— Отец? — неуверенно спросил он.
— Тут я, — спокойно ответил Егор.
Сын прошел в густую тьму к кровати, на которой лежал отец. Егор, почти не видя его теперь, почувствовал, что страх и напряжение покинули Ваську, и словно невидимые лучи сыновьего тепла обдали его душу.
Быстро спрыгнула с кровати мучившаяся весь вечер ногами Наталья.
— Что случилось? — спросил отец.
— Разогнали.
— И слава богу! — сказала мать и стала чиркать спичками.
— Илья убит, хотел бежать. Плыл через Амур, солдат стрелял его, — сказал Василий. — Я пиджачок его привез…
— Боже мой! — ужаснулась Наталья.
— Кто, ты говоришь, кто убит? — спросил из последней комнаты дедушка Кондрат и стал подыматься.
Загорелась лампа.
Наталья подошла к Васе и посмотрела в его лицо, оно изможденное и грязное, словно жизнь обезобразила его до неузнаваемости.
— Катя где? — с потаенным страхом и нетерпением спросила она.
— Идут…
— Вы не одни? — спросил отец. Он поднялся и, жалея, горько поцеловал Василия.
— Как ты? — спросил сын.
— Стою!
— Полиции нет? — спросил Василий с беспокойством.
— Что делать! Пусть все идут, — ответил Егор понимающе.
Василий вышел на улицу и негромко присвистнул. В избу завалилась целая толпа оборванцев.
— Ур-ра, президент жив! — закричал Студент, подымая ружье.
— Здорово, сват! — прохрипел Федосеич. — Старый дуб, долго пролежал в своей бухте?
— Мы очумели, президент, озверели, но… — воскликнул Студент. Последние дни были самыми счастливыми в его жизни.
— Мыться? Баню топить? — растерянно спросила Наталья.
Где-то послышались женские голоса.
— Утром — на заимку, — сказал Егор, — потом решим, что делать.
— Мы общественное золото привезли, — сказал Василий.
— Че у вас творится? — пригибаясь, в низких дверях кухни стоял Петрован. — Вернулись? Заразы! На заимках у нас не то что артель, роту упрятать можно…
— К Сашке, может?
— Нет, не надо. На заимке лодки есть, — ответил Егор.
— Погиб Илья…
В грязных шелковых шляпах и в ватниках поверх городских жакетов со стоячими воротниками появились с чемоданом и мешком Ксенька и Катерина. На прииск приезжала портниха и нашила золотишницам модных нарядов. Была там и шляпница.
— Маманя, че топить? — сразу спросила Катерина, обхватив Наталью за шею и целуя ее.
— Уж топлю, доченька! — ласково ответила Наталья.
— Зачем на заимку? Айда ко мне, — сказал Петрован. — У меня изба новая, три комнаты…
— Отец че-то у нас боязливый стал, — говорил он, уводя по невидимой тропинке гостей через траву и рытвины.
* * *
Ночью Катя всех перепугала в доме Егора. Она вскочила и стала истерически рыдать, потом кинулась к Наталье, залезла под одеяло, уткнулась ей в грудь.
Василий вскочил, подбежал босой, спросонья не разобрав, что случилось.
— Что с тобой? — спросил он жену.
— Не трогай! — закричала Катька. — Убью топором! Я всех вас покрошу! — кричала она и в страхе прижималась к Наталье, стараясь спрятаться к ней под одеяло с головой.
— Ты ее не тронь! — прикрикнула на сына мать и закашлялась.
Катя стихла. Через некоторое время она сказала:
— Мама, зачем вы его так… — она поплакала, заслезив Наталье грудь рубахи, и уснула.
Утром Василий сказал Татьяне:
— Я привез его вещи… Иди отнеси Дуне.
— А че же сам? — спросила Таня.
Васька не знал, что сказать.
— Иди, гляди ей в глаза, — сказала Катя. — Вот так! Теперь уж не стыдно!
— Вместе пойдем, — сказала Татьяна. — Страшно, брат! Она тревожится. Тут пароход приходил, и нам сказали, что кого-то убили полицейские… А из Тамбовки приехала она такая повеселевшая, свеженькая, как грибок.
Вася и Татьяна зашли в дом молодых Бормотовых. Дуня разливала горячее молоко детям, усевшимся за стол. Она не видела мешка в руках Василия. Ей не хотелось смотреть на него.
Василий заметил, что она посвежела лицом и стала тонкой и гибкой, как в девичестве. Но показалась она Васе невеселой.
— Вот его вещи! — сказал Василий.
Дуня схватилась за голову и глянула на Ваську, выкатив глаза, лицо ее перекосило в таком ужасе, словно на нее навели дуло, и она пятилась, ожидая выстрела.
Дети расплескали молоко. Старший кинулся, к матери и со злом оттолкнул Василия.
— Не трогай маму!
— Уходи, Василий! — сказала Таня, видя, что зря привела его.
Дуня вдруг утихла, словно что-то вспомнив. Она закрыла глаза кулаками, потом чуть слышно молвила:
— Это я его убила…
Она встала, развязала мешок, достала пиджак Ильи, сморщенный и измытый в воде и высушенный товарищами на солнце, увидела навитые на пуговице свои волосы. Горько скривилась и села, повесив голову.
Таня молча обняла ее…
* * *
Отец Алексей отслужил панихиду по Илье. В церковь съехались крестьяне и гольды со всех окрестных селений.
Дуня с детьми стояла сумрачная и замкнутая. Проблеском серебра сверкали ее пышные волосы. «Раненько бы!» — подумал Егор.
— Ты не знаешь, где Бердышов? — спросил Егор на другой день, зайдя к ней в избу.
— Не знаю, — ответила Дуня. Она обняла детей за плечи и, помолчав, добавила сухо: — Наверное, в городе…
* * *
Егор, начавший было ходить, в эти дни опять слег. Он был слаб и не мог поехать в город.
Василий послал телеграммы Бердышову и Барабанову, получил от них ответы и решил ехать в город сам, распутывать все дела, постараться выручить людей, а если придется, то и отвечать за себя и за отца. Егор соглашался.
— Надо ехать! — сказал он сыну.
— Поеду к богачам! — ответил Василий. — К тем, ради кого мы убивали друг друга и сходим с ума!
— Ты рос у него на руках! — сказала мать. — Он тебя не выдаст. Поезжай, выручи людей и отца, раз он сам не может. Да он и не схитрит, а ты уж уловчись, пособи отцу с матерью. Видишь, мы теперь…
— Я выздоровлю и приеду на суд, — сказал Егор. — Дело мое, я открыл и я отвечу.
— Что ты, отец! — возразил Вася. — Перед кем ты будешь говорить? Перед Телятевым? Перед Оломовым? И где! В каторжном, пропойном, развалившемся Николаевске, который только один ты еще поддержал на год-два!
— Послушай, Василий! Я — отец. И я строго тебе говорю: скажи Ивану в городе, что я отвечу сам. Скажи это и Телятеву, и Барсукову. Я вот поправлюсь и сам пойду в тюрьму.
— Я скажу… Но зря это. Там глухо, пьяно. Пусто. И начинать подвиги надо не здесь.
— А Иван хочет начинать дело здесь.
— Для него тут есть золото.
«Что же ты хочешь, чтобы за меня судили мальчишек-студентов или безграмотных моих товарищей? Пусть, сын, никто об этом не узнает в пьяном городе. Но ты узнаешь, какой у тебя был отец. И я буду знать себя. Это ведь не обязательно прокричать народу. Человек живет только раз и сам себе должен ответить» — так думал Егор.
Васька понурился, сбитый с толку. Отец не хотел, видно, идти на врага в обход и хитростью, как теперь было принято. Васька почувствовал себя низким по сравнению с ним.
— А если никого не тронут и всех отпустят, тогда и я не приеду, — сказал Егор.
У Васьки отлегло на душе. Оказывается, отец не без головы со своей честностью.
Наталья стряпала пироги.
Катя старалась помогать ей и рассказывала, волнуясь, бесконечные истории о разных приключениях на приисках, вновь как бы переживая все и торопясь так, что язык ее иногда заплетался.
Наталья услышала, что на прииске после ухода отряда остались полицейские, с гиляком, которого имя не вспомнишь. Видя, что никого нет, они поснимали форму и стали тоже мыть золото. А Родион Шишкин, не зная, что стряслось и что всех разогнали, вдруг заявился, вернулся с тамбовцами на прииск. Полицейские не пускали их, хотели задержать. К ним к тому времени приехал урядник Попов и тоже мыл.
Тамбовцы решили, что вместо Гаврюшки поставили каких-то самозванцев и что те хотят с них содрать и поэтому не пускают. Родион и его товарищи стали ломиться силой.
Дело кончилось дракой. Полицейских избили прежде, чем все разъяснилось.
— Арестовать-то уж никого они не могли. Сами хищники оказались, попалась полиция. Так и мыл Родион с ними рядом. Да мы когда поехали домой, то и тамбовцы подались с нами… Побоялись без Василь Егорыча оставаться. Все же полицейские могли их перебить… Так мы и шли. Студент говорил, мол, свободные люди, идем вольным отрядом. А Родион Шишкин сказал: «Какой же свободный, когда ото всех прячемся!»
Алешка сидел за столом и старательно переписывал из книжки в тетрадь.
— А где же вы такие кофты и платки купили? — спросила Наталья.
— Все привезли. Это какие-то моды заведены. Да и своя портниха была. И я уже рюшки делать научилась. Эту без полей шляпку в сборку могу сама сделать, это нехитро. Портниха говорила, стриженым такие хорошо носить.
— Бог ты мой! Стриженым!
— Да. Говорила, блондинкам идет очень этот цвет! Приискателки кофт пошили со стоячими воротниками. Шляпки носили вместо платков. Другая с кайлой идет в шляпке, стриженная как парень, молодка. А это девка!
В открытую дверь слышно было, как на крыльцо Ксенька спросила Студента:
— И куда же ты решил?
— К родным в Благовещенск.
— Опять, как малое дите, на чужие хлеба!
— А ты куда?
— Куда я! Не с тобой же! У меня восемь душ! Хлеба просят, а мать с городским таскается. Ломов места себе не находит. Он и мужик-то настоящий, не то что ты…
— И тебе совершенно не жалко расставаться?
— А тебе будто жалко? Какая жалость! Сам же учил, семья не нужна, жить всем свободно, отцов свергнуть, жен ревнивых тоже! Открыли философию, а это уж давно известно. Разврат называется.
— Я, знаешь, Ксеня…
— Ты хоть дверь-то прикрой, а то люди слышат… А монахи допрежь тебя…
Через некоторое время вошел расстроенный Студент. Он посидел рядом с Алешкой, глядя, как он пишет. Спросил у Кати:
— А где Васька?
— Василь Егорыч? — переспросила Катя, — Они вон в той комнате. В зальце. Собираются.
— Я замечаю, — заговорил Студент, заходя в зальце, — что крестьяне знают все философские и нравственные теории, которые проповедуют образованные люди, но по-своему. Я убеждаюсь, что не существует монополии образованности. Не только через книги.
Быстро вошла Ксения.
— Коряга, иди-ка живо! — крикнула она. — Вон пароход вышел из-за мыса. К обеду тут будет. Собирай всех, мотайте, заразы, на заимку…
ГЛАВА 26
В легком утреннем тумане проступили три голые мачты. За длинным лесистым островком открывался город.
В цвет воде и туману на дальнем рейде слабо дымил большой океанский пароход.
Читать бесплатно другие книги:
