Муссон Смит Уилбур

Том посмотрел наверх и увидел на фоне звездного неба две головы, всматривающиеся в него с укрепления. Он висел на стене, одной рукой держась за лиану. Вторую руку сжимал его брат. Том увидел, как человек наверху опустил со стены и нацелил прямо ему в лицо длинный ствол джезейла.

— Пусти, Дорри!

Том обеими ногами оттолкнулся от стены и резко отклонился назад в то мгновение, когда из ствола мушкета вырвались язык пламени и облако искр.

Пуля пролетела мимо его головы, но Том уже падал вдоль стены — падал с высоты двадцати футов, так что в животе все сжалось — и с силой ударился о землю, так что дух вон. Какое-то время он лежал, пытаясь наполнить опустевшие легкие.

Второй выстрел со стены привел его в чувство.

На этот раз он не слышал пули. Том вскочил, еще глотая воздух, хотел бежать к роще, но, когда оперся на левую ногу, боль в лодыжке пронзила его ногу до паха, словно жало гигантской осы.

Тем не менее он заставил себя побежать, преодолевая боль.

Нашел саблю и пистолет и поднял их на бегу.

Подпрыгивая, стараясь щадить поврежденную ногу, он бежал к границе деревьев. Позади он смутно слышал душераздирающие крики Дориана, пронзительные, полные отчаяния. Разобрать можно было только имя Тома. Эти крики причиняли Тому более сильную боль, чем поврежденная щиколотка.

Не пробежал он и ста шагов, как выстрелы и крики подняли весь гарнизон.

Том остановился и прислонился к стволу дерева. Завязывая перевязь, он старался сообразить, что делать.

Он знал, что в одиночку не доберется до южной части острова, где ждет шлюпка. Надо надеяться, отец и Аболи услышат шум и придут за ним.

В темноте эта надежда казалась отчаянной.

Но ему недолго пришлось отыскивать решение — вся роща словно ожила. Арабы перекрикивались и время от времени открывали огонь: стреляли по теням.

— Кто это? Что случилось?

Все новые люди прибегали с берега, отрезая Тома от места встречи.

— Это франк, неверный. Я видел его лицо.

— Где он сейчас?

— Побежал к заливу.

— Откуда он взялся? Никакого корабля неверных нет.

Голоса приближались — Том слышал, как арабы с шумом продираются через подлесок. Он оттолкнулся от дерева, ступил на больную ногу и захромал дальше. Но не прошел и пятидесяти ярдов, как сзади послышался крик:

— Вон он! Не дайте ему уйти!

Прогремел новый выстрел, и Том услышал, как пуля ударилась в ствол соседней пальмы. Он всей тяжестью наступил на раненую ногу и заставил себя бежать.

От боли Том обливался потом, который залил лицо и глаза, почти ослепив его. На каждом шагу в глазах от боли вспыхивали яркие искры, но Том не останавливался. Преследователи догоняли его; оглядываясь, он видел в лесу их белые одеяния.

Он оказался перед кустами, слишком густыми, чтобы продираться через них, и двинулся в обход, как вдруг его неожиданно схватили сзади и прижали к земле. Он отчаянно отбивался, но его руки словно попали в железные кандалы. Тяжесть человека на спине вжала его в песок.

— Том! — услышал он голос отца. — Не сопротивляйся. Не издавай ни звука.

Том с огромным облегчением выдохнул.

— Ты ранен? — тревожно спросил Хэл. — Почему ты хромаешь?

— Лодыжка! — выпалил Том. — Я упал. Думаю, она сломана.

Звуки погони раздавались совсем рядом.

— Вы его видели? — кричали арабы. — Куда он побежал?

— Я видел — он бежал сюда! — ответил кто-то.

Преследователи приближались. Аболи глухо прошептал:

— Парень не убежит от них. Я уведу их в сторону, чтобы вы могли добраться до шлюпки.

Он встал с того места, где лежал рядом с Хэлом, и устремился в ночь.

Отбежав на двадцать ярдов, он закричал по-арабски:

— Вон он! Повернул к дальней стороне острова! За ним!

Выстрелил из пистолета и побежал в лес.

Последовал взрыв криков и выстрелов.

— Вон он!

— Сюда! Загоняйте!

Хэл прижал Тома лицом к сухим листьям на земле.

— Лежи тихо. Не шевелись!

Рядом с головой Тома прозвучали шаги, но он не попробовал посмотреть вверх. Судя по звукам, погоня свернула и с треском пробивалась через кусты к восточной части острова. Крики Аболи стихали.

Постепенно наступила тишина, и Хэл отпустил шею Тома.

— Которая нога? — без тени сочувствия спросил он.

Том сел, все еще дыша с трудом.

— Эта.

Хэл ощупал лодыжку.

— Ты оставил свой пост, — обвиняюще сказал он Тому. — Из-за тебя нас всех могли убить. Твое упрямство подвергло Аболи серьезной опасности.

— Прости, но я не мог иначе. — Том отдышался и торопливо продолжил: — Я нашел Дориана.

Руки Хэла замерли, и он посмотрел на Тома. Его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, было бледным.

— Ты его нашел? Где?

— В крепости. Я разговаривал с ним через окно.

— Бог мой! — прошептал Хэл, забыв о своем гневе. — Как он?

— Очень испуган, но вреда ему не причинили. Он прикован к стене в одной из камер на северо-западной стороне крепости.

Хэл задумался. Потом сказал:

— Сейчас мы ничего не можем для него сделать. Надо вернуться на корабль. — Он сильно сжал плечо Тома. — Ты хорошо поступил, Том, но больше никогда не нарушай мои приказы. — Он встал и помог встать Тому. — Обопрись на меня. Идем.

Почти весь остаток ночи ушел на то, чтобы через лес добраться до южной оконечности острова. И хотя лодыжка сильно болела, Том вслух тревожился об Аболи.

Каждые полчаса они останавливались и прислушивались, пытаясь уловить шаги Аболи или звуки погони, но было тихо.

Луна склонялась к Африканскому материку, когда они наконец вышли на открытое место к птичьей колонии. К этому времени лодыжка Тома распухла, как свиной пузырь, и Хэл наполовину тащил сына.

У них под ногами скрипели и лопались яйца, птицы, поднявшись вокруг черным облаком, кричали и кружили над ними в лунном свете, ныряли и клевали их в голову, но Том и Хэл надели шапки.

— Закрой глаза, — велел Хэл, и они руками начали отбиваться от птиц. — У них клювы как копья.

— Люди аль-Ауфа за мили услышат этот шум.

Наконец сквозь крики птиц они расслышали прибой у берега бухточки и с трудом преодолели последние несколько ярдов. Хэл увидел на песке, на том месте, где оставил ракеты, темное пятно.

— Слава Богу! — выдохнул он, потому что оба были без сил. Но тут же в тревоге воскликнул: — Берегись! Засада!

Из темноты появилась большая черная фигура. Хэл толкнул Тома на песок и обнажил саблю.

— Почему так долго, Гандвейн? Через час рассвет, — заговорил из темноты Аболи.

— Аболи! Бог тебя любит!

— Шлюпка ждет сразу за прибоем, — сказал Аболи и поднял Тома на руки, как ребенка. — Не пускай ракету. Она встревожит врага. Идемте, пора отсюда уходить.

Он свистнул, резко и высоко, и с темного моря донесся ответный свист. Потом Том услышал скрип весел в уключинах: Большой Дэниел привел за ними баркас.

Темной безлунной ночью „Серафим“ приближался к острову. Прошло два дня с высадки Тома и Хэла на остров и бегства с него.

„Серафим“ неслышно прошел последнюю милю, и по тихому приказу Хэла рулевой развернул корабль по ветру. „Серафим“ лег в дрейф. Хэл подошел к подветренному борту и прислушался. До него долетал слабый, но несомненный шум прибоя на пляжах острова Флор-де-ла-Мар.

— Мы в миле от берега, — подтвердил оценку Хэла Нед Тайлер.

— Спустить шлюпки! — приказал Хэл. — Оставляю корабль на вас, мистер Тайлер. Оставайтесь на месте и ждите сигнала.

— Есть, капитан. И удачи, сэр.

Шлюпки уже стояли на открытой палубе. Одна за другой они повисали за бортом и снижались к воде. Быстро и неслышно вооруженные люди спускались в них и занимали свои места на гребных банках.

Хэл направился к борту и лестнице. Его поджидал Том. Он опирался на костыль, изготовленный плотником.

— Я хотел бы пойти с тобой, отец! — выпалил он. — Я с радостью отрубил бы себе ногу ради возможности это сделать.

И он в досаде ударил по палубе костылем. Доктор Рейнольдс заявил, что хотя кость не сломана, Том много недель не сможет ходить.

— Да, нам пригодились бы твои сильные руки, Том, — ответил Хэл. Он простил непослушание сына, которое подвергло их такой опасности.

— Ты попробуешь отыскать Дорри?

— Ты ведь знаешь, мы только нападаем на корабли в заливе. После той ночи аль-Ауф знает, что мы на взморье, и его люди начеку. Без преимущества внезапности нам не взять крепость с таким небольшим количеством людей.

— Меня тревожит то, что эти свиньи делают с бедным Дорри.

— Меня тоже, но когда мы захватим или сожжем корабли аль-Ауфа, он застрянет на острове. И не сможет сбежать с Дорианом. А когда вернется на „Йомене“ капитан Андерсон, у нас будет достаточно сил, чтобы штурмовать крепость. Пока же приходится довольствоваться малым.

— Молю Бога, чтобы „Йомен“ быстрей вернулся.

— Да, парень. Молись! Это никогда никому не мешало. А мы подкрепим твои молитвы порохом и сталью, — мрачно сказал Хэл и спустился в ожидающий баркас.

Они отошли от борта „Серафима“. Флотилию вел Хэл на переднем баркасе, Большой Дэниел командовал вторым, а Уил Уилсон — двумя шлюпками. За ними „Серафим“ убавил паруса, готовясь долгие часы ждать возвращения моряков.

Весла шлюпок были обмотаны, экипажам строго приказано при подходе к острову соблюдать тишину. Хэл вел баркас по компасу, все время прислушиваясь к звукам прибоя. С каждым разом прибой грохотал все громче, а потом человек на носу показал вперед.

Хэл поднялся на заднюю мачту баркаса и увидел яркие огни лагеря под стенами крепости. Он сразу понял, что течение отнесло их к югу, и изменил курс, чтобы через проход в кораллах попасть в залив.

Хэл чувствовал нервное напряжение команды баркаса. Морского воина всегда особенно привлекает возможность захватить корабль, стоящий на якоре в безопасном месте. Такие смелые предприятия были специальностью англичан, новшеством, введенным Дрейком, Фробишером и Хокинсом.

У Хэла хватит людей для захвата только двух стоящих в гавани кораблей. Они с Аболи тщательно изучали их с берега, и хотя было темно, луна позволяла сделать выбор.

Прежде всего, конечно, „Минотавр“. Хотя в руках корсаров корабль пришел в плачевное состояние, к тому же серьезно пострадал в короткой схватке с „Серафимом“, это все равно была очень ценная добыча. Хэл считал, что корабль, если привести его в Лондон, будет стоить не менее десяти тысяч фунтов. Невозможно сказать, много ли груза осталось на борту, но, вероятно, много.

Второй избранный им корабль — голландец, вероятно, захваченный у ВОК. Судно с широким днищем, построено в роттердамском стиле и способно нести не меньше груза, чем „Минотавр“. Если он сумеет увести оба корабля, труды одной ночи принесут двадцать тысяч фунтов.

Хэл на сиденье у руля подался вперед и прошептал соседям:

— В заливе каждого ждут двадцать фунтов. Передай остальным.

Те радостно засмеялись и повернулись, передавая сообщение остальным по всему баркасу.

„Ничто не в состоянии пробудить в английском моряке жажду крови так, как запах золота“, — подумал Хэл и улыбнулся в темноте. Жаль, что нельзя будет привести другие корабли. Два больших судна и десяток дау разной формы и величины прибавили бы увесистости кошельку, но придется удовлетвориться дымом их погребальных костров.

Баркас приближался к проходу в рифах, остальные суда шли за ним. Здесь вся экспедиция могла бы кончиться катастрофой.

У Хэла только карта отца и чутье моряка, чтобы пройти через проход.

Он встал на банку и посмотрел вперед, следя за тем, как прибой белеет на убийственных копьях рифов, и отыскивая на севере темное пятно, где вода остается спокойной.

— Начать замеры глубины, — прошептал он и услышал всплеск: с носа баркаса сбросили лот.

Мгновением позже послышался негромкий голос лотового:

— Дна на этой линии нет.

Они еще не подошли к прибрежному обрыву. Неожиданно с носа послышался удивленный крик, и Хэл посмотрел вперед.

И увидел большую дау, идущую по проходу прямо навстречу, луна освещала ее треугольный парус, в кильватере у дау оставался длинный гладкий след. Дау шла к баркасу курсом на столкновение.

На мгновение Хэл почувствовал искушение. Большой корабль, почти несомненно набитый товарами, купленными у аль-Ауфа.

Дау ничего не подозревает, она уязвима. Потребуется несколько минут, чтобы захватить ее и подчинить экипаж. Пять его человек могли бы отвести ее туда, где ждет „Серафим“.

Хэл колебался. Если удастся захватить дау без шума, каждый на борту „Серафима“ получит золото. Но если они встретят сопротивление и на палубе завяжется бой, корсары на берегу услышат его звуки.

„Захватить или пропустить!“

У Хэла было лишь несколько секунд, чтобы принять решение.

Он посмотрел за приближающуюся дау, на середину залива, и увидел мачты „Минотавра“, гордые и высокие на фоне звезд. Потом снова посмотрел на дау. Пусть уходит. Приняв это роковое решение, он прошептал матросам:

— Налечь на весла.

Гребцы налегли на весла, уводя баркас в сторону, пока он не остановился на темной воде. Сзади остальные лодки повторили этот маневр.

Большая дау в последний раз повернула в проходе.

Она без помех прошла мимо баркаса. Часовой на ее палубе заметил их и окликнул по-арабски:

— Какой корабль?

— Рыбачьи лодки с ночным уловом. — Хэл произнес это так, чтобы не слышно было на берегу. — А вы кто?

— Корабль принца Абд-Мухаммада аль-Малика.

— Идите с Аллахом! — крикнул вслед дау Хэл, и она прошла мимо и исчезла на широкой равнине океана.

— Вперед! — приказал Хэл и стал смотреть, как длинные весла начали одновременно опускаться в воду и подниматься; с их концов лился жидкий огонь. Он нацелил баркас точно на то место, по которому прошла дау.

— Глубина десять.

Лот отыскал дно. Карта сэра Фрэнсиса снова оказалась точной; это подтвердил и проход дау. Они вошли в зазор между рифами. Неожиданно вода с обоих бортов закипела.

— Глубина пять.

Они входили в узкое место.

— Бросить первый буй! — приказал Хэл. Сидящий впереди матрос выбросил буй за борт, и привязанный к белому бочонку канат заскользил в воду. Хэл оглянулся и увидел, как бочонок покачивается в их кильватерном следе. Когда поведут захваченный „Минотавр“, этот бочонок послужит вехой. Он повернулся и всмотрелся в стены крепости впереди, которые в лунном свете казались белыми, возвышаясь над рифами. Хэл сопоставлял их с длиной рифа.

— Пора! — сказал он и выполнил первый поворот в проходе. Остальные лодки следовали за ним.

— Глубина четыре, три с половиной.

— Слишком близко к внешнему рифу.

Хэл слегка изменил курс, чтобы держаться середины пролива.

Неожиданно в голосе лотового послышалась сдержанная тревога:

— Глубина два!

Услышав это предупреждение, Хэл разглядел прямо по курсу коралловый риф, темный и угрожающий, как чудовище. Он резко повернул руль, успев развернуть баркас, который едва не встал поперек канала.

— Глубина семь! — с облегчением доложил лотовой.

Они миновали коралловые челюсти и вышли в открытую бухту, к ничего не подозревающему врагу.

— Бросить второй буй! — прошептал Хэл, и бочонок закачался на середине пролива, обозначая выход из него. Хэл оглянулся. Лодки начали расходиться.

Каждой из них он назвал цель. Сам Хэл возьмет „Минотавр“. Второй баркас под командованием Большого Дэниела захватит голландца, а шлюпки нападут на остальные суда в заливе и сожгут их. Хэл направил баркас к большому кораблю Ост-Индской компании, стоявшему на самом глубоком месте непосредственно против крепости. „Проверим, насколько внимательна их якорная вахта“, — подумал он, ожидая сигнала тревоги. Но „Минотавр“, высокий и темный, оставался тихим, когда они подошли к нему под корму и зацепили абордажными крюками.

Первым на борт поднялся Аболи. С большим обоюдоострым топором он приземлился на палубе — его босые ноги коснулись ее почти беззвучно — и легко побежал вперед, а за ним последовали другие моряки с баркаса.

На середине пути по палубе поднялся часовой — он спал под планширем.

Он нетвердо держался на ногах и явно еще не совсем проснулся.

— Кто ты? — тревожно спросил он. — Я тебя не знаю.

Он потянулся к мушкету, прислоненному к планширю.

— Иди с Богом, — ответил Аболи и широко взмахнул топором. Топор попал часовому в шею и легко перерубил ее. Голова упала вперед, прокатилась по груди, а торс стоял еще несколько мгновений, прежде чем упасть на палубу. Из рассеченного дыхательного горла вырвался воздух с кровавой пеной.

Аболи перепрыгнул через труп и в десяткок длинных шагов добрался до прочно натянутого якорного каната. Оглянувшись, он увидел, что Хэл уже у руля.

Немногочисленный оставшийся на корабле экипаж „Минотавра“ был перебит без шума, и тела арабов в белых одеяниях усеяли палубу.

Посмотрев наверх, Хэл увидел, что большинство матросов с „Серафима“ уже поднялись на мачты и реи. „Минотавр“ строили на той же верфи, что „Серафим“, и оснастка обоих кораблей была почти одинаковой.

Матросы без колебаний занялись привычной работой.

Главный парус расправился, как крылья бабочки, только что выбравшейся из куколки. Аболи обеими руками занес над головой топор и снова опустил лезвие. Топор с глухим стуком глубоко вонзился в доски палубы, и якорный канат с щелканьем разделился.

„Минотавр“ снялся с места, подгоняемый ночным бризом, но руль и расправлявшиеся паруса остановили его движение. Хэл снова повернул руль вправо, и „Минотавр“ охотно, как любовница, пошел в объятия ветра.

Только тут Хэл смог взглянуть на другие лодки флотилии. На палубе голландца шел бой; он услышал лязг сабель о ятаганы, потом предсмертный крик человека, которому пробили сердце. Паруса на реях развернулись, и большой корабль повернул к выходу из залива.

Вспыхнул свет, который быстро прибывал, пока не озарил всю палубу.

Хэл ясно увидел Аболи, идущего к нему по палубе. Он обернулся — корабль с прямым парусом, самый ближний к нему, был охвачен пламенем. Матросы со шлюпки, которой командовал Уил Уилсон, поднялись на палубу, перебили экипаж и побросали смоченные смолой факелы в оснастку корабля.

Пламя охватило корпус и поднялось по мачтам. Корабль горел, как пушечный фитиль, разбрасывая по темному небу огненные брызги. Пламя добралось до свернутых парусов и превратилось в высокий огненный столб, осветивший даже пальмы на берегу.

Люди Уила попрыгали в шлюпку и, лихорадочно работая веслами и вспенивая воду, погребли к следующему судну на якоре. Экипаж их видел, но приветствовать не спешил.

Сделав несколько случайных выстрелов, арабские моряки побросали оружие и кинулись за борт; вода покрылась белыми всплесками, и моряки торопливо поплыли к берегу.

Один за другим вспыхивали стоявшие на якоре корабли, в заливе стало светло как днем. По стенам крепости метались тени, с укреплений выстрелила пушка.

Хэл не видел, куда упало ядро, потому что как раз поворачивал „Минотавр“ и вводил его в пролив.

Бочонок, который они оставили как плавучий знак, отчетливо виднелся в свете пламени; свет был такой сильный, что можно было разглядеть даже рифы под поверхностью воды.

— Приготовиться! — крикнул Хэл и начал тонкий маневр: нужно было провести большой корабль с таким малым числом людей на борту через узкий извилистый пролив. Никакой ошибки он не мог себе позволить.

Один неверный поворот выбросит их на берег или разобьет „Минотавр“ о кораллы. Баркас шел за „Минотавром“ на буксире, его вес сказывался на управлении кораблем. При поворотах это нужно учитывать.

Теперь „Минотавр“ шел прямо на крепость, и в танцующем свете пламени Хэл видел суетящихся у орудий пушкарей. Прежде чем он добрался до бочонка, обозначающего выход из пролива, выстрелила пушка, за ней другая. Хэл видел, как в гроте каким-то чудом появилось круглое отверстие, пробитое ядром, и понял, что пушкари не позаботились опустить прицел: все ядра пролетали чересчур высоко. Оглянувшись, Хэл увидел за кормой голландца — под командой Большого Дэниела он шел в кабельтове за „Минотавром“. Он тоже тащил на буксире баркас — никакого утешительного приза врагу они не оставят.

В глубине залива завершали свою разрушительную работу шлюпки: все вражеские корабли были охвачены огнем. Якорный канат большого судна с квадратными парусами перегорел, и оно, как подвижный костер, направилось к берегу. Неожиданно огонь добрался до порохового погреба, и корабль с громовым ревом взлетел на воздух. Его грот-мачта полетела, как копье, и пронзила одну из маленьких дау, пробив ее палубы и днище, так что судно очень быстро затонуло. Взрывная волна перевернула две стоявшие поблизости дау и подняла водяную гору, прокатившуюся по заливу.

Хэл поискал шлюпки, беспокоясь, что их могло задеть взрывом, но вскоре увидел их — качаясь на потревоженной воде, они быстро догоняли „Минотавр“, гребцы отчаянно работали веслами. Хэл снова все внимание сосредоточил на том, чтобы благополучно провести корабль через проход.

Сигнальный бочонок остался справа на расстоянии в длину весла, и корабль самым малым ходом вошел в горло пролива под батареями крепости.

У Хэла было несколько секунд до следующего поворота, и он посмотрел вверх, на укрепления.

Некоторые пушкари как будто поняли свою ошибку и начали опускать стволы орудий. Они с усилием тянули тали, и Хэл видел, как опускаются стволы.

— Приготовиться к повороту на главный курс! — приказал он своему небольшому экипажу.

Каждому приходилось работать за троих, но когда Хэл повернул руль и гаркнул „Вперед к ветру!“, все с криками кинулись выполнять приказ, „Минотавр“ развернулся и поплыл по узкому проходу между кораллами, где его с обеих сторон подстерегала катастрофа. Хэл оглянулся и увидел, что Большой Дэниел вслед за „Минотавром“ выполняет тот же поворот.

„Молодец!“ — про себя похвалил его Хэл.

Батарея над ними открыла яростную пальбу; верх стены затянуло пороховым дымом, оттуда вырывались длинные языки огня. Пушкари сумели опустить стволы, и ядро подняло фонтан воды под самым кормовым подзором „Минотавра“.

Хэл ощерился. Поворот увел корабль от батареи, и теперь ее прицел был слишком низким. Пушкарям потребуется время, чтобы осознать это, а Хэл надеялся до тех пор миновать проход и уйти в открытое море.

— Готовьсь! — крикнул он, заметив при свете костров пляшущий впереди первый бочонок. Один из моряков бегом бросился на свое место. Когда он пробегал на расстоянии вытянутой руки от Хэла, его сразил преждевременный выстрел батареи. Порыв горячего воздуха едва не сбил Хэла с ног. Ему пришлось вцепиться обеими руками в спицы рулевого колеса, чтобы устоять. Каменное ядро, окруженное пороховыми парами, ударило бежавшего моряка в спину. Оно изувечило тело и раскололо череп, так что половину мозга выплеснуло в лицо Хэлу, как чашку теплой горчицы. Хэл подавился и отшатнулся от этой ужасной картины; она настолько вывела его из равновесия, что он едва не пропустил последний поворот. В самый последний миг он собрался с силами, вытер текущую по лицу желтую густую жижу и, чувствуя тошнотворный вкус на губах, крикнул:

— Ложимся на курс! — и резко повернул руль.

„Минотавр“ развернулся, огибая кораллы, и поднял нос на первой океанской волне.

Риф остался позади, и Хэл с тревогой стал наблюдать, как выполняет последний поворот Большой Дэниел. Голландец накренился под переменившимся ветром, показав плоское днище, и с достоинством престарелой аристократки последовал за более проворной и кокетливой дочерью, подойдя туда, где на глубокой воде стоял „Минотавр“.

— Прошли, — вполголоса сказал Хэл и громко, торжествующе закричал: — Получилось, парни! Поздравьте друг друга!

Матросы визжали и выли, как псы; с корабля Большого Дэниела донеслись такие же крики. Гребцы на шлюпках вспрыгнули на банки и плясали так, что шлюпки грозили перевернуться. Батарея крепости продолжала в досаде греметь, создавая тщетный затихающий аккомпанемент этой радости, а вскоре, когда корабли пошли к поджидающему „Серафиму“, стрельба прекратилась вовсе.

На следующее утро эскадра Хэла стояла десятью милями юго-западнее Флор-де-ла-Мара. Хэл вышел на палубу, переменив только рубашку, и проглотил ранний завтрак, когда верхний край солнца едва показался над горизонтом.

С юта „Серафима“ Хэл в ярком утреннем свете сразу увидел недостатки „Минотавра“.

Корабль был изуродован выстрелами, и его содержали в беспорядке, корпус был грязный и побитый. В воде он сидел высоко и легко.

Поверхностный осмотр накануне вечером показал, что все трюмы „Минотавра“ пусты, но пороховой погреб забит порохом в бочонках, и он в хорошем состоянии. Когда потребуется штурмовать крепость аль-Ауфа, этот порох пригодится Хэлу.

Однако, несмотря на столь прискорбный вид, „Минотавр“ нуждался лишь во внимании и небольшой работе, чтобы вновь превратить его в превосходный корабль.

У Хэла не было оснований пересматривать свою оценку. Корабль стоил не менее десяти тысяч фунтов призовых денег, из которых его личная доля — почти три тысячи. Он довольно улыбнулся и направил подзорную трубу на другой захваченный накануне приз.

Не вызывало никаких сомнений то, что, как и предположил Хэл, это корабль Голландской Ост-Индской компании. В подзорную трубу он прочел на транце название золотыми буквами — Die Lam, „Овечка“. Хэл подумал, что название кораблю подходит: он выглядит пухлым и послушным, но его линии изящны, искусно сработаны и на взгляд моряка привлекательны.

Построен корабль недавно и недолго пробыл в руках пиратов, поэтому почти не пострадал. Люки трюмов закрыты, но по осадке ясно, что они ломятся от груза: аль-Ауф еще не успел перевезти его на берег.

— Подзовите шлюпку, мистер Тайлер. — Хэл одним движением сложил подзорную трубу. — Я собираюсь посетить мистера Фишера на „Овечке“ и посмотреть, что мы захватили.

Большой Дэниел встретил его у трапа голландского корабля широкой беззубой улыбкой.

— Поздравляю, капитан. Корабль прекрасный.

— Вы отлично поработали, мистер Фишер. Я не мог бы просить вас и ваших мошенников о большем. — Он улыбнулся морякам, которые стояли за Большим Дэниелом. — Когда сойдете в Плимуте на берег, у всех будут тугие кошельки.

Все хрипло приветствовали эти слова.

— Сколько храбрецов убито?

Хэл понизил голос, затронув такую мрачную тему. Дэниел громко ответил:

— Ни одного, хвала Богу. Хотя молодому Питеру отстрелили палец. Покажи капитану, парень.

Молодой моряк показал обрубок пальца, перевязанный грязной тряпкой.

— В твои призовые деньги я добавлю золотую гинею, — пообещал Хэл. — Чтобы облегчить боль.

— По такой цене, капитан, можете забрать и остальные четыре.

Моряк широко улыбнулся, и товарищи подхватили его смех, расходясь по своим боевым позициям.

Большой Дэниел провел Хэла вперед.

— Этих мы нашли прикованными на баке. — Он показал на незнакомых людей в лохмотьях, стоявших у фок-мачты. — Уцелевшие из голландского экипажа. Двадцать три отличные сырные головы, всех их аль-Ауф предназначал для невольничьего рынка.

Хэл быстро осмотрел их. Худые, но не обессилевшие, и хотя на руках и ногах видны язвы от кандалов, а на спинах и боках — рубцы от арабских бичей, все кажутся относительно здоровыми. Как и сама „Овечка“, они недостаточно долго пробыли в плену, чтобы серьезно пострадать.