Муссон Смит Уилбур

— Я не знаю, о каком мальчике ты говоришь.

— Хорошо знаешь. У него рыжие волосы.

Губы аль-Ауфа изогнулись в насмешливой улыбке.

— Зачем тебе аль-Амхара, Рыжий? — спросил он, и в его глазах блеснула ненависть.

— Аль-Амхара мой брат.

— Ты опоздал, — усмехнулся аль-Ауф. — Твой брат там, где ты никогда его не найдешь.

Том почувствовал, что невидимая стальная петля сжимает его грудь. Ему стало трудно дышать. Дориан умер!

— Ты лжешь. — В отчаянии он с трудом подбирал арабские слова. — Я знаю, он здесь. Я видел его собственными глазами. И я его найду.

— Ищи сколько хочешь. На острове его нет.

Аль-Ауф теперь смеялся, болезненно и хрипло.

Том оборвал этот смех, сильнее прижав острие к горлу аль-Ауфа.

Он смотрел в темные глаза араба, и ураган беспорядочных мыслей проносился у него в сознании.

— Нет. — Он не хотел верить. — Ты спрятал моего брата здесь. Ты лжешь.

Но что-то в поведении аль-Ауфа подсказывало Тому, что тот сказал правду.

Он понял, что они потеряли Дориана, и черное отчаяние медленно заполнило пустоту, оставленную в его сердце братом.

Он отнял клинок от горла аль-Ауфа и отвернулся. И пошел к двери, чтобы быстрее обыскать все уголки острова, хотя бы для того, чтобы унять боль в сердце.

Аль-Ауф так удивился, что несколько мгновений стоял неподвижно. Потом опустил здоровую руку к рукояти кривого кинжала с золотой отделкой, висевшего у него на поясе. Полированное лезвие чуть скрипнуло, выходя из ножен.

Том не настолько погрузился в отчаяние, чтобы не расслышать этот сулящий смерть звук. Когда он повернулся к аль-Ауфу, тот прыжком преодолел разделявшее их расстояние, высоко занеся над головой кинжал, чтобы вонзить его Тому в спину.

От такого коварства отчаяние Тома сменилось всепоглощающим гневом. Он прыгнул вперед, встречая нападение, и острие его шпаги погрузилось в грудь араба. Он почувствовал, как лезвие скользнуло вдоль ребра, пробило сердце и легкие и вышло из спины.

Аль-Ауф застыл, кинжал выпал у него из руки и громко стукнул о пол. Выражение ненависти в темных глазах начало гаснуть. Том надавил ногой в сапоге ему на грудь, оттолкнул араба и выдернул шпагу.

Аль-Ауф осел на колени, уронив голову на грудь, но гнев Тома еще не был утолен. Он высоко поднял оружие и с силой снова опустил его; он вложил в удар всю силу плеч, руки и запястья, и клинок свистнул в воздухе, опускаясь. Он попал аль-Ауфу в шею. Голова отскочила от туловища, выпустившего фонтан крови, мягко шлепнулась на пол и подкатилась к ногам Тома.

Том смотрел аль-Ауфу в лицо. Темные глаза были широко открыты, в них сохранилось яростное выражение. Губы раскрылись; голова словно пыталась заговорить, но вот губы распустились, огонь в глазах погас, они стали тусклыми и непрозрачными, челюсть отвисла.

— Дело сделано — и сделано отлично, — сказал от дверей Аболи. Он вошел в комнату и сбросил свое арабское одеяние. Наклонился, разложил одеяние на полу и поднял отрубленную голову за прядь длинных черных волос.

Том смотрел, как Аболи заворачивает голову аль-Ауфа в плащ. Он без всякого сожаления смотрел, как сквозь ткань проступает кровь. Аболи встал и взвалил страшную ношу на плечо.

— Отнесем это твоему отцу. Голова аль-Ауфа принесет ему титул барона, когда он представит ее управляющим достопочтенной компании в Лондоне.

С обнаженной шпагой в руке Том, как во сне, пошел за Аболи по коридору, на яркий солнечный свет.

Он не испытывал никакого душевного подъема, только страшную тяжесть от сознания того, что навсегда потерял Дориана. Они протиснулись через толпу возбужденных моряков, которые грабили крепость. Англичане громко смеялись и хвастали друг перед другом, обчищая здание.

Часто слышались крики и вопли, когда в одном из помещений находили араба и вытаскивали его во двор.

Всех пленников раздели донага. Моряки знали, как искусно арабы умеют прятать кинжал в своих просторных одеяниях. Даже с женщинами обошлись так же. Захваченное оружие грудой свалили посреди двора, а все ценности, кошели мужчин и украшения женщин побросали на разложенный парус.

Затем пленных увели туда, где у северной стены крепости уже стояли голые смуглые арабы; их охраняли улыбающиеся моряки с саблями наголо и взведенными пистолетами.

Том прошел вдоль ряда сидящих арабов и выбрал одного. Несмотря на наготу, человек этот держался с достоинством и отличался умным взглядом.

— Как тебя зовут, отец? — спросил Том, стараясь говорить уважительно.

Араб удивленно взглянул на него — он не ожидал услышать арабскую речь, — но отозвался на вежливость Тома.

— Меня зовут Бен-Абрам.

— Ты похож на ученого или святого, — польстил ему Том.

И снова старик ответил:

— Я врач.

— На этом острове есть мальчик. Ему двенадцать лет, и у него рыжие волосы. Его захватил аль-Ауф. Ты его знаешь?

— Знаю, — кивнул Бен-Абрам, и Том приободрился.

— Он мой брат. Где он сейчас? На острове? — энергично спросил он, но Бен-Абрам покачал головой.

— Его нет. Аль-Ауф продал его в рабство.

Тому наконец пришлось признать, что аль-Ауф говорил правду. С минуту ему казалось, что он не вынесет этой боли.

— Куда его отправили? Как зовут человека, который его купил?

Бен-Абрам снова отрицательно покачал головой, но отвел взгляд, и на его лице появилось выражение настороженности.

— Не знаю, — прошептал он.

Том понял, что он лжет, и его рука легла на рукоять шпаги.

Он заставит старика рассказать. Но тут он увидел решительное, сильное лицо Бен-Абрама, и чутье предупредило его, что угрозами он ничего не добьется.

Чтобы выиграть время для размышлений, он окинул взглядом внутреннюю стену крепости. На укреплениях лежало множество мертвых арабов; но было и множество раненых, они стонали и корчились в пыли. Том подозвал боцмана, командовавшего охраной.

— Этот человек врач. Верните ему одежду, и пусть займется своими ранеными.

— Есть, мистер Кортни.

Боцман поднес руку ко лбу.

Том снова повернулся к Бен-Абраму.

— Многие из ваших людей нуждаются в помощи. Можешь пойти к ним.

— Да вознаградит тебя Аллах за сострадание.

Бен-Абрам встал и надел халат, брошенный боцманом.

Том смотрел, как старик торопливо отошел и склонился к тяжело раненному арабу у начала спуска.

Теперь надо найти отца и сообщить ему страшную новость о Дориане. Том снова осмотрелся и пошел к воротам. По дороге он останавливал всех моряков с «Серафима», кого узнавал.

— Видели капитана? Где он?

Никто не мог ответить, и Том начал тревожиться. Потом он увидел у разрушенных ворот капитана Андерсона. Лицо у Андерсона было багровое, и он ревел, как раненый буйвол, стараясь навести порядок.

Часть моряков уже шли из крепости, сгибаясь под тяжестью тюков и бочонков. Добычу складывали у ворот, чтобы отнести на берег и перевезти на ждущие корабли.

Том протолкался к Андерсону. Тот увидел юношу, и его лицо смягчилось.

— Я убил аль-Ауфа. — Тому пришлось кричать, чтобы Андерсон услышал его в общем шуме. — У Аболи его голова.

Том показал на высокого чернокожего, который нес на плече окровавленный сверток.

— Святая Мария! — На Андерсона это произвело впечатление. — Отличная новость. А я гадал, куда подевался этот негодяй. В Лондоне его голова будет стоить не меньше лакха рупий.

— Там, на верху лестницы, за укреплениями, комната, полная мешочков с монетами. Один Господь знает, сколько золота собрал аль-Ауф. Капитан Андерсон, думаю, вам стоит послать надежного офицера охранять золото, пока наши парни до него не добрались.

Андерсон подозвал боцмана и отдал ему приказ. Офицер торопливо отобрал людей и увел, и Том получил возможность задать вопрос, который все время вертелся у него на языке.

— Вы видели моего отца, капитан? Я его ищу. Он должен был тут помогать вам распоряжаться.

Андерсон посмотрел на него, и радость на его лице сменилась жалостью.

— Ему досталось, парень. Я видел, как его зацепило при взрыве ворот.

Предчувствие катастрофы охватило Тома. Сердце сжала холодная рука ужаса.

— Где он, сэр?

— Когда я видел его в последний раз, он был у ворот. — В грубоватом голосе Андерсона звучало сочувствие. — Мне жаль, парень, но, судя по тому, что я видел, он почти наверняка погиб.

Том ушел от него, на мгновение забыв даже о Дориане. Он перебрался через груду обломков, перегораживавшую ворота, и увидел за нею истерзанное тело. Подбежав, он опустился возле него на колени. Тело было страшно изуродовано, одежда с него сорвана, кожа тоже, осталась только кровоточащая плоть, и Том не мог точно сказать, кто это. Он осторожно повернул разбитую голову.

— Дэнни, — тихо сказал он и почувствовал, как глаза наполняются слезами. Он и не сознавал, как сильно любил этого человека. Мигая, Том прогонял слезы.

Вблизи смерть страшнее худших кошмаров. Глаза Большого Дэниела были открыты, они смотрели, ничего не видя, и на них сидели синие мухи. Том прогнал мух и ладонью закрыл глаза. Потом неуверенно встал и обнаружил рядом с собой Аболи.

— Где отец? Капитан Андерсон сказал, он был здесь.

Том не видел другого тела, которое могло бы принадлежать его отцу. Вдоль края леса лежало тридцать-сорок мертвых арабов, убитых во время бегства.

Несколько моряков тыкали саблями в трупы, желая убедиться, что арабы не притворяются мертвыми — их любимая уловка, — и в поисках чего-нибудь ценного.

— Твоего отца здесь нет, — сказал Аболи. — Должно быть, его унесли.

Том подбежал к моряку, присевшему поблизости. Должно быть, он был с «Йомена», потому что Том его не узнал.

— Не видел сэра Генри, капитана «Серафима»?

Матрос посмотрел на него.

— Видел, парень. Старик тяжело ранен. Я видел, как лекари унесли его к заливу.

И он махнул в ту сторону руками, полными золотых украшений.

Над вершинами деревьев показались мачты эскадры. Едва на укреплениях подняли флаг, сигнализируя о взятии крепости, три корабля вошли в залив. Том ринулся по дороге между деревьями, потом по мягкому коралловому песку, добежал до берега, опередив Аболи только на шаг, и посмотрел на большие корабли, стоящие на якоре в чистой спокойной воде лагуны.

От кораблей к берегу шли несколько шлюпок, перевозя свободных от вахты моряков. Том видел шлюпку, идущую от «Серафима», и, как только лодка коснулась килем дна, окликнул:

— Где капитан?

— Уже на борту, мастер Том, — крикнул в ответ боцман.

— Мне надо к нему. Отвезите меня на корабль.

— Конечно, мастер Том, садитесь.

Когда шлюпка ударилась о борт «Серафима», Том первый поднялся по лестнице, сразу за ним — Аболи. На корабле оставались лишь немногие матросы; они выстроились вдоль борта, с завистью глядя на оживление на берегу. Им не терпелось присоединиться к бою и грабежу.

— Где капитан? — спросил Том.

— Отнесли в каюту.

Том бегом спустился с палубы и у дверей каюты услышал страшный стон, разнесшийся по всей тихой палубе. Он остановился с поднятой правой рукой, не в силах набраться мужества, открыть дверь и выяснить, какие ужасы ждут его там. Аболи прошел мимо него и неслышно раскрыл дверь.

Том смотрел в каюту отца.

Деревянную решетку под кормовым окном убрали, чтобы было светлее. Спиной на этой решетке лежал отец.

Над ним склонился доктор Рейнольдс.

На нем был черный халат, в котором он проводил хирургические операции. Саржа халата позеленела от старости и стала жесткой от высохшей крови. В жаркой тесной каюте Рейнольдс обливался потом. Он посмотрел на Тома и кивнул.

— Хорошо! Заходи, парень. Не стой, разинув рот. Мне нужна еще одна пара сильных рук, — мрачно сказал он и начал закатывать рукава по локоть.

Ноги Тома налились свинцом. Он подошел к решетке и посмотрел на изуродованное тело отца. Жаркую каюту наполнял сильный запах спиртного. Один из помощников лекаря насильно влил в рот Хэла Кортни три четверти бутылки.

Спиртное стекало по лицу и бороде Хэла.

Хэл подавился и даже почти бесчувственный попытался отвернуть голову.

Том выхватил бутылку из рук лекарского помощника.

— Помедленней, неуклюжий осел! Ты его утопишь.

— Ему нужен ром, чтобы заглушить боль, — возразил лекарский помощник.

Том, не обращая на него внимания, поднял голову отца — бережно, словно тот был младенцем. Он поил его осторожно, по глотку за раз и ждал, пока тот проглотит.

Он посмотрел на раненые ноги. Одну Рейнольдс перевязал на полпути к бедру кожаной полоской и туго закрутил этот жгут, чтобы остановить кровотечение, но рана продолжала кровоточить.

Под решеткой поставили ведро для стока крови, и постоянный звон падающих капель казался Тому ходом водяных часов, отсчитывающих минуты жизни отца.

Рейнольдс закончил приготовления и взял из парусиновой врачебной сумки, стоявшей возле искалеченной ноги, скальпель с рукоятью из слоновой кости. Он начал срезать ткань пропитанных кровью штанов Хэла. Том побледнел и почувствовал, что вот-вот лишится чувств: такое месиво открылось под тканью.

Взрыв превратил плоть в желе, обожженное до цвета рубленой печени. В этом желе было много песчинок и обломков кораллов, как будто после выстрела из мушкета, а обломки костей торчали из окровавленной плоти, как наконечники стрел.

Рейнольдс прощупал ноги. Они были мягкими, с раздробленными костями. Врач поджал губы и покачал головой.

— Придется убирать. Обе. Я не могу их спасти.

— Нет! — ахнул Том. — Вы не можете отнять ему ноги. Он никогда не сможет ездить верхом или командовать кораблем. Нельзя это делать!

— Тогда он умрет. Ноги будут гнить, и он умрет от гангрены — через неделю или раньше, если повезет. — Он кивнул двум своим помощникам: — Держите.

Аболи сделал шаг вперед, и Рейнольдс сказал:

— Да, ты тоже. Нам здесь нужны сильные руки.

Он выбрал скальпель, который Тому показался скорее ножом мясника, чем хирургическим инструментом, и проверил пальцем остроту лезвия.

Том увидел, что пятна ржавчины на лезвии, там, где раньше была кровь, не убраны.

— Мастер Том, держите голову. — Рейнольдс протянул ему деревянный брусок. — Пусть зажмет это зубами. Когда станет больно, он должен что-нибудь прикусить, не то сломает зубы.

Окунув губку в чашу с горячей водой, которую держал помощник, он смыл с левой ноги Хэла грязь и кровь, чтобы видеть место, где сделает надрез. Потом еще туже затянул жгут и провел лезвием по туго натянутой коже. Плоть разошлась, и Том, который держал деревянный брусок между зубами отца, почувствовал, как тело Хэла содрогнулось, спина выгнулась, все мышцы и сухожилия натянулись, словно на кабестане.

Хэл издал страшный крик и прикусил брусок так, что дерево хрустнуло под зубами. Том пытался удержать голову, которая металась из стороны в сторону, но отец обрел силу безумца.

— Держите! — выдохнул Рейнольдс и сделал разрез. Аболи и людей, державших отца, конвульсии Хэла расшвыряли в стороны. Том услышал, как лезвие натолкнулось на кость в глубине бедра. Рейнольдс быстро отложил нож и взял в руки кетгут — черную кишечную струну. Он пытался перевязать кровеносные сосуды. Несмотря на жгут, кровь текла обильно. Она потоком лилась в ведро под решеткой. Том не мог поверить, что ее так много.

Рейнольдс вынул из парусиновой сумки пилу и осмотрел ее мелкие зубцы. Потом левой рукой взялся за изуродованную ногу и, как плотник, разрезающий доску, вставил пилу в рану и сделал первый разрез.

Стальные зубцы визгливо заскрипели о кость, и, хотя его держали четыре человека, Хэл согнулся в поясе и принял сидячее положение. Голову он запрокинул, и на его горле и плечах проступили жгуты мышц и сухожилий.

Новый страшный крик вырвался из его рта и пронесся над всем кораблем. Потом его тело обмякло, и он вяло упал на решетку.

— Хвала Господу, — прошептал Рейнольдс. — Теперь надо работать быстро, пока он не пришел в себя.

После трех длинных движений пилы кость разделилась. Нога повисла, врач отложил пилу и снова взял нож.

— Я оставлю хорошую толстую культю, чтобы конец кости был прикрыт.

Несколькими быстрыми ударами он придал плоти нужную форму, и Тома едва не вырвало, когда он увидел, как отрезанная нога отделилась и упала на решетку. Один из помощников врача подобрал ее и выбросил на палубу. Она лежала там, как только что пойманная треска на палубе рыбацкой лодки, чуть подергиваясь по мере того, как отмирали нервы.

Рейнольдс продел длинную кишечную нить в ушко иглы парусного мастера и сложил полоски плоти над костью, торчавшей из обрубка ноги. Негромко напевая без слов, он начал протыкать иглой кожу и делать небольшие аккуратные стежки по краю надреза. Из раны свисали свободные концы нити, которой он перевязал кровеносные сосуды.

Несколько минут спустя Рейнольдс отступил и склонил голову набок, как белошвейка, разглядывающая вышивку.

— Отлично, — сказал он. — Отлично, хотя я говорю это сам.

И он негромко одобрительно поцокал. Тому культя напоминала голову новорожденного: круглую, лысую и окровавленную.

— Теперь посмотрим вторую ногу.

Рейнольдс кивнул помощнику. Тот большими волосатыми руки взял Хэла за щиколотку и распрямил ногу.

Боль вывела Хэла из темного тумана бесчувствия. Он снова душераздирающе застонал и слабо дернулся, но его держали крепко.

Рейнольдс осмотрел ногу, начав высоко, с бедра сразу под жгутом, продвигаясь к колену; сильными пальцами он прощупывал плоть в поисках сломанных костей.

— Хорошо! — подбодрил он себя. — Отлично! Я думаю рискнуть и отрезать гораздо ниже. Я спасу колено. Это очень важно. Можно будет использовать деревянную ногу. Возможно, он даже снова научится ходить.

Мысль о том, что отец, который, сколько он себя помнил, был центром его существования, больше никогда не сможет ходить, неожиданно пронзила обмершего Тома. Это было почти так же невыносимо, как ужасы, свидетелем которых ему пришлось сейчас быть. Рейнольдс взял окровавленный скальпель и сделал первый разрез. Хэл закричал и дернулся в державших его потных скользких руках; он снова впился зубами в деревянный брусок.

Том тяжело дышал, крякая от усилий, которые требовались, чтобы удержать корчащееся тело; ему пришлось бороться с волнами тошноты, грозившими поглотить его, когда вторая нога отделилась и упала на скользкую от крови палубу им под ноги. На сей раз Хэлу не было даровано благословение беспамятства. Он вытерпел всю боль, причиненную ножом и пилой. Тома переполняли страх, благоговение и странная гордость, когда он наблюдал, как отец борется с болью и сдается, когда уже не осталось сил терпеть. Но и тогда он пытался кричать потише.

Наконец Том смог наклониться к нему, приблизить губы на дюйм к уху и прошептать:

— Все позади, отец. Все позади.

Невероятно, но отец услышал и понял.

Он попытался улыбнуться, и эта его улыбка была самым страшным.

— Спасибо.

Губы Хэла сложились, чтобы произнести это слово, но из измученного горла не вырвалось ни звука. От слез все перед Томом затуманилось, но он справился с собой и поцеловал отца в губы. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни так делал.

Хэл не попробовал отвернуться, чтобы избежать этого поцелуя.

Когда Том вышел на палубу, к нему торопливо направился Нед Тайлер.

— Как отец? — спросил он.

— Жив, — ответил Том, но, видя озабоченность Неда, сжалился: — Насколько можно ожидать, все хорошо. Но сказать точно нельзя будет еще несколько дней. Доктор Рейнольдс говорит, он должен отдыхать.

— Хвала Господу хотя бы за это, — сказал Нед и вопросительно посмотрел на Тома.

Несколько мгновений Том не понимал, чего он ждет. И вдруг сообразил: Нед ждет приказов. Том внутренне сжался. Он слишком устал и не был настолько уверен в себе, чтобы принять ответственность, которую на него возлагали.

Потом он с усилием собрался.

— Наша первая задача — доставить раненых на борт, чтобы мистер Рейнольдс мог им помочь.

— Есть, мистер Кортни.

Нед с нескрываемым облегчением повернулся, чтобы отдать приказы. Том поразился тому, как легко это произошло. Он больше не мастер Том, а мистер Кортни.

Командование кораблем естественным образом переходило к нему, сыну Хэла. Ему всего семнадцать, и у него нет никакого официального звания, но это не военный корабль, а Том уже не раз доказывал, что у него есть голова на плечах и что он может постоять за себя в любом бою.

Офицерам и матросам он нравился. Бесспорно.

Если Нед Тайлер признал его право командовать, признают и все на борту «Серафима».

Он попытался понять, чего хотел бы от него отец, хотя инстинкты гнали его обратно к постели Хэла, остаться там, пока отец не окрепнет настолько, что сможет сам о себе позаботиться. Но Том понимал: доктор Рейнольдс и его помощники лучше сумеют помочь отцу выздороветь.

Быстро соображая, он приказал Неду обезопасить «Серафим» и заняться обычными делами, связанными с управлением судном, а потом сказал:

— Оставляю корабль на вас, мистер Тайлер. — Слова, которые он так часто слышал от отца, легко сорвались с его губ. — Я отправляюсь на берег, принять команду там.

— Есть, сэр, — ответил Нед.

Вместе с Аболи Том вернулся в крепость. Здесь было восстановлено некое подобие порядка, но Андерсон и его люди все еще занимались грабежом. В центре двора громоздилась груда добра, вокруг толпилось множество моряков, добавлявших к ней все новые тюки и ящики.

— Капитан Андерсон, — окликнул Том, — три или четыре сотни врагов удрали в лес. Многие из них вооружены. Я хочу предотвратить контратаку.

Андерсон смотрел на него, не веря своим глазам, а Том решительно продолжал:

— Пожалуйста, передайте команду своему лучшему офицеру, пусть зарядят вражеские пушки шрапнелью и повернут так, чтобы выстрелы накрывали край леса.

Лицо Андерсона стало грозным и еще больше покраснело. Все, кто были поблизости и слышали слова Тома, прекратили свои занятия и стояли в ожидании.

— Затем, пожалуйста, перекройте ворота баррикадой, чтобы отразить нападение, — продолжал Том. Ростом он не уступал Андерсону и смотрел тому в глаза не мигая.

Андерсон долго глядел на него; казалось, он не станет выполнять приказ. Но вот он дрогнул, взглянул на открытые ворота и на своих замерших в беспорядке людей.

— Мистер Макнотон! — взревел он излишне громко: помощник стоял всего в пяти шагах от него. — Пятьдесят человек — сооружать баррикаду в воротах, сто человек — к захваченным пушкам. Зарядите их шрапнелью и прикрывайте подходы к крепости.

Он снова повернулся к Тому.

— Осталось всего час-два до темноты, — продолжал Том. — Очистим лес от беглецов на рассвете.

Он взглянул на ряды обнаженных пленников, все еще сидевших в пыли.

— По соображениям человечности я хочу, чтобы этим людям вернули одежду и напоили их. Потом можно перевести их в казематы крепости. Сколько раненых?

— Не знаю.

Андерсон виновато посмотрел на Тома, и краска начала сходить с его лица.

— Пусть ваш писец составит список погибших. Раненых переправить на борт, там о них позаботится врач.

Том быстро осмотрелся и увидел Бен-Абрама, арабского лекаря, который по-прежнему занимался ранеными.

Кто-то сообразил дать ему четверых помощников из числа пленных.

— Мертвых похороним завтра, пока они не начали отравлять воздух. У мусульман существует строгий ритуал погребения мертвых. Хоть они и пираты, следует уважать их обычаи.

Том работал с Андерсоном много позже захода солнца. При свете горящих факелов они восстановили порядок, обезопасили крепость от нападения и приставили к добыче сильную охрану. К тому времени Том валился с ног от усталости.

Неглубокая рана на бедре, нанесенная аль-Ауфом, горела, болела каждая мышца тела.

— Все теперь в безопасности, Клиб. Об остальном можно позаботиться завтра. Ты должен отдохнуть.

Аболи появился рядом с Томом как из-под земли.

— Есть одно дело, которое не может ждать до завтра.

Том прошел к воротам, где все еще лежал Большой Дэниел.

Вдвоем они завернули большое тело в обрывок паруса, и одна из команд носильщиков отнесла его на берег.

Уже заполночь Том пошатываясь спустился по трапу к каюте на корме «Серафима». Рядом с койкой, на которой лежал Хэл, сидел один из помощников врача.

Том сказал:

— Я за ним присмотрю.

Он отослал помощника и упал на жесткую палубу. Дважды за ночь его будили стоны отца. Один раз Том дал ему воды, — отец просил пить, потом держал оловянную миску, куда отец помочился. Юношу глубоко тревожило то, что Хэл стал беспомощным, как младенец. Но утомление и жалость отступили перед удовлетворением от сознания того, что он может помочь отцу.

Том окончательно проснулся перед рассветом, и на одно ужасное мгновение ему показалось, что отец ночью умер, но когда он коснулся щеки Хэла, она была теплой. Том поднес к губам отца стальное зеркало для бритья и с облегчением увидел, как затуманилась поверхность. Дыхание Хэла все еще отдавало ромом, но он был жив.

Том хотел остаться с ним, но знал, что отец ожидал бы от него другого. Он оставил Хэла под присмотром лекарского помощника и еще до восхода солнца вернулся вместе с Аболи на берег.

Было по-прежнему очень много дел. Мастеру Уэлшу и писцу с «Йомена» Том приказал составить перечень захваченной добычи. Андерсон присматривал за упаковкой сокровищ и запечатывал ящики, которые переносили на берег и оставляли под охраной доверенного офицера и вооруженных матросов.

Затем Том послал за Бен-Абрамом. Старик выглядел утомленным, и Том подумал, что он совсем не спал.

— Я знаю ваш обычай хоронить мертвых до захода солнца на второй день.

Бен-Абрам кивнул.

— Ты знаешь наши обычаи не хуже языка.

— Сколько мертвых?