Муссон Смит Уилбур

— Чего вы хотите от аль-Амхары? — спросила она.

— Посторонись, старая корова, — приказал Куш. — Мальчик больше не под твоей опекой.

— Вы пришли забрать его у меня?

Голос ее дрогнул, и когда Куш попытался пройти мимо нее, она схватила его за вышитый пояс.

— Я тебя предупредил, отойди!

Он ударил Тахи в живот концом посоха, и она согнулась от боли.

— Приведите неверного! — приказал Куш рабам, и те бросились в маленькую комнату Дориана. Он сидел на тюфяке, разбуженный резким повелительным голосом Куша в соседнем помещении, и тер сонные глаза. Евнухи схватили его за руки и потащили туда, где ждал Куш.

— Снимите это.

Куш посохом ткнул в ткань, которой была обернута талия Дориана. Евнухи стащили ее, и Куш похотливо заулыбался.

— Так я и думал! У тебя здесь вырос отличный маленький сад.

Концом посоха он коснулся пушистых рыжих волос, покрывавших лобок Дориана. Дориан пытался прикрыться, но его держали за руки и заставляли стоять прямо.

— Пришло время избавиться от этого. — Толстым пальцем в кольцах Куш притронулся к Дориану. — Мы избавим тебя от этого вонючего куска кожи.

— Не трогай меня! — яростно закричал Дориан, голос его срывался на хрип, щеки побагровели от гнева и унижения. — Убери от меня свои жирные белые руки, ты, тварь без яиц!

Куш перестал улыбаться и рывком убрал руку.

— Скажи салам этой старой корове, — оглянулся он на Тахи. — Ты больше ее не увидишь. Мы подождем, пока ты соберешь пожитки. Ты покидаешь зенан. Тебя ждут нож и другая жизнь.

У двери Тахи обняла его.

— Ты мой сын, которого у меня не могло быть, — прошептала она. — Я всю жизнь буду любить тебя.

— И я буду любить тебя, Тахи. Я не помню матери, но она должна была походить на тебя.

— Будь мужчиной и воином, аль-Амхара. Я хочу гордиться тобой.

— Скажи Ясмини…

Он замолчал. Что он может передать этой малышке? Пока он думал над этим, рабы выволокли его из дверей. В отчаянии он крикнул Тахи:

— Скажи Ясмини, что я никогда ее не забуду. Скажи ей, что она всегда будет моей маленькой сестрой.

Рабы вывели его и посадили в запряженную буйволами повозку, которая ждала во дворе. Посмотреть на его отъезд собралась небольшая группа детей и служанок, но Ясмини среди них не было, хотя он все время искал ее глазами, пока они не выехали за ворота.

* * *

— Чем старше мальчик, тем это трудней и опасней, — заметил Бен-Абрам. — Это следовало сделать гораздо раньше, а не в тринадцать лет, на пороге превращения в мужчину.

— Мальчик пришел из мира неверных и остается гнусным неверным, пока не совершен обряд. Это нужно сделать до возвращения принца из Маската, — ответил аль-Аллама. — Если он действительно мальчик из пророчества, Аллах защитит его.

Дориан стоял перед ними обнаженный на террасе дворца, выходящей на гавань. Кроме врача и муллы, с ними была молодая черная рабыня, язычница, которая, помогая Бен-Абраму, не осквернится.

Бен-Абрам выложил на низкий столик свои инструменты, потом посмотрел Дориану прямо в глаза.

— Для мужчины боль — ничто. Честь — все. Помни это всю жизнь, сын мой.

Я не подведу тебя, отец, — ответил Дориан.

Они много раз говорили об этом.

— Исмилля Аллах акбар! — негромко сказал Бен-Абрам, начав со святого имени Бога Всемогущего. — Аллах велик.

Одновременно мулла негромким мелодичным голосом начал читать по памяти суру Корана.

— Начинаем с имени Аллаха, самого доброго и милостивого. О Аллах, даруй ему прочную веру, вечную безопасность, изобилие всего в жизни, зрелость ума, благость знаний, руководство в праведном поведении, благородный характер, честь и спокойную смерть.

Бен-Абрам кивнул рабыне, та наклонилась перед Дорианом и взяла в руку его пенис. И начала как будто доить его. Пенис быстро разбух и отвердел, и девушка скоромно отвела взгляд, но продолжала манипулировать, пока эрекция не стала полной. Тогда Бен-Абрам взял с подноса маленький, острый, как бритва, нож и приблизился к ним. Он негромко сказал девушке:

— Достаточно, — и она отошла.

— Во имя Аллаха, — сказал Бен-Абрам и сделал первый быстрый надрез.

Дориан застыл от боли, но подавил крик, который рвался с его губ. Последовал новый разрез, и еще, а Дориан продолжал сдерживать крики. Он чувствовал, как теплая кровь течет по его бедрам.

Наконец Бен-Абрам отложил нож.

Дориан чувствовал, что ноги под ним подгибаются, но упрямо старался сохранить бесстрастное лицо и не закрывал глаза. Даже аль-Аллама высказал свое одобрение.

— Теперь ты мужчина. — И он, благословляя, коснулся лба Дориана. — И ведешь себя как мужчина.

Бен-Абрам взял Дориана за руку и отвел в заднюю комнату, где был приготовлен тюфяк.

— Утром приду перевязать рану, — пообещал он.

Утром у Дориана начался жар, он раскраснелся, рана воспалилась. Бен-Абрам сменил повязку и наложил успокоительную мазь. Потом дал выпить какое-то горькое снадобье. Через несколько дней воспаление уменьшилось и началось выздоровление. Вскоре струпья сошли, и Бен-Абрам разрешил Дориану одному ходить на океанский берег острова плавать в теплой чистой воде или на конюшни помогать конюхам ухаживать за лошадьми принца. Дориан скакал по белому песку пляжей и участвовал в буйных играх в пулу.

Вскоре в проливе показался парус, и наблюдатели со стен дворца разглядели на мачте вымпел принца. Все население острова высыпало на берег встречать возвращающегося из столицы Омана Маската принца Абд Мухаммада аль-Малика.

Под выстрелы пушек крепости, под крики женщин и приветственные возгласы мужчин принц сошел на берег. Били барабаны, завывали дудки, солдаты бросали в воздух длинноствольные джезейлы.

Дориан был с конюхами, которые стояли с лошадьми у края песка. Он помогал начистить узду, полировать бирюзу, украшавшую седло принца, и проверить все детали упряжи. Ему, приемному сыну принца, главный конюх доверил честь вывести вперед жеребца аль-Малика и держать его, когда принц будет садиться верхом.

Дориан смотрел, как принц сходит на берег. Толпа расступалась перед ним, поданные падали на землю и старались поцеловать край его одеяния, когда он проходил мимо. Дориан больше года не видел принца и забыл, какой он высокий и величественный в белоснежном одеянии, с большим, украшенным драгоценными камнями кинжалом на поясе; рукоять кинжала из полированного носорожьего рога блестит, как янтарь. Лента, придерживающая на голове кеффию принца, — из витой золотой нити. Принц подошел туда, где ждал Дориан; аль-Малик улыбался и отвечал на приветствия подданных элегантным благословляющим жестом, касаясь губ и сердца.

— Салям алейкум, великий повелитель, — поклонился Дориан. И хотя его голос потонул в шуме толпы, принц посмотрел ему в лицо, и по довольному выражению глаз Дориан понял, что принц его узнал.

Принц слегка наклонил голову, потом с легкостью опытного наездника вскочил в седло и двинулся к крепости.

* * *

Принц со своими ближайшими советниками сидел на террасе дворца, пил кофе и слушал доклады тех, кто управлял островом в его отсутствие.

— В Занзибар заходило много франкских кораблей, — отчитывался принцу визирь. — Теперь, когда куси приносит их с юга, их с каждым месяцем все больше.

Султанат Занзибара — часть владений принца, и доля прибыли с рынков Занзибара оседает в его сокровищнице. Принц не сомневался, что подвластный ему султан вытянет из неверных каждую рупию, какую они могут заплатить.

— Пусть Али-Мухаммад предупредит капитанов неверных, что я не потерплю их присутствия северней Занзибара. Я строжайше запрещаю это.

Золото и товары неверных — хорошо, но аль-Малик прекрасно знал, каковы алчность и безжалостность франков.

— Они уже основали свои фактории и поселения в империи Великих Моголов. Стоит им обосноваться, и избавиться от них невозможно. Их нельзя подпускать к Ламу.

— Али-Мухаммаду хорошо известен этот твой приказ. Если какой-нибудь корабль неверных отправится в эти воды, Али пошлет вашему высочеству весть с быстроходной дау.

Принц кивнул.

— Спрос на слоновую кость велик. Сколь изобильны наши источники на материке?

— С каждым годом слоновой кости становится меньше, а спрос неверных на нее возрастает.

Рынки Занзибара и Ламу в значительной степени зависели от языческих черных племен, поставлявших товар. У племен не было мушкетов, чтобы охотиться на огромных толстокожих. Они охотились с помощью примитивных ловушек, оборудованных острыми кольями, пытаясь загнать в эти ловушки стада слонов. Бесстрашных охотников, которые способны убить слона стрелами из лука, очень мало, и добыча этих храбрецов ничтожна.

— Может, послать вождям племен мушкеты, чтобы увеличить добычу? — осторожно спросил один из придворных, но принц энергично мотнул головой.

— Слишком опасно, — сказал он. — Как бы не подтолкнуть их к восстанию против нашей власти. Все равно что открыть клетку со львами.

Они подробно обсудили это, и принц перешел к торговле рабами.

— Мы забираем рабов в прибрежных районах, и туземцы уходят дальше вглубь континента. Не только слоны — они тоже становятся пугаными и осторожными.

Как и в случае со слоновой костью, арабы опирались на воинственных вождей, которые нападали на соседей и захватывали рабов в традиционно враждебных себе племенах, а потом приводили их в пункт сбора на берегу великих озер.

— Можно послать наших воинов в леса за рабами, — предложил кто-то.

Принц задумчиво погладил бороду.

— Послать нужно хороших, смелых людей. Мы не знаем, с чем они могут столкнуться в дикой стране. Но можно заранее сказать, что там их ждут трудности и опасности.

Он помолчал, обдумывая это предложение.

— Я сообщу о своем решении позже, а пока составьте список из пятидесяти человек, которым можно поручить руководство такой экспедицией.

Он продолжал решать торговые дела, но прежде чем перейти к другим, более серьезным вопросам, отпустил наименее важных членов совета, оставив только пятерых самых опытных и доверенных приближенных, которым собирался рассказать об итогах своей поездки в Оман.

Тема была опасная, граничащая с заговором и предательством.

Калиф Ализар ибн-Якуб, который был старше принца на сорок лет, родился от одной из жен их отца, когда тот был совсем молодым человеком.

Аль-Малик был сыном последней фаворитки своего отца и его любимцем. Каждый всадник знает: у старого жеребца и молодой кобылы рождаются лучшие жеребята. Маленькой Оманской империи серьезно угрожала империя Оттоманская, могучее государство со столицей в Стамбуле и Багдаде, которая раскинулась почти на весь арабский мир. Единственными государствами, которые еще сопротивлялись туркам, были небольшие тюркские калифаты на севере: турки считали их недостойными своего внимания. Были и такие, кто сумел защититься от натиска турок.

От нападения с моря Оман защищал сильный флот. Любой захватчик, идущий с севера, должен был преодолеть страшные пески Руб-аль-Кали, или Пустого Квадрата, и миновать воинов пустыни, из которых состояла небольшая оманская армия и для которых пустыня была родным домом.

Оман уже сто лет сопротивлялся оттоманским завоевателям и мог бы сопротивляться еще сто, если бы его возглавлял сильный и изобретательный человек. Но Ибн-Якуб не был таким человеком. Ему уже перевалило за семьдесят, и он предпочитал сложные политические интриги и заговоры лишениям и трудностям войны. Его главной заботой всегда было сохранение своей власти, а не объединение и защита небольшого народа. Из-за этого он потерял уважение племен, — а в Омане их множество, и во главе каждого стоит свой шейх. Без твердого руководства жители пустыни утрачивали решимость и понимание цели, начинали ссориться друг с другом, возрождали старинную племенную вражду и отвергали власть нерешительного, жестокого и коварного старика из Маската.

Власть Ибн-Якуба сохранялась близ его столицы, но в знойных пустынях и безбрежных водах Индийского океана она становилась слабой и незаметной. Шейхи пустынных племен и капитаны дау пойдут только за тем, кого уважают.

Кое-кто из них уже посылал тайных эмиссаров к аль-Малику, доказавшему, что он смелый человек и несравненный воин. Все знали, что калиф изгнал его в Ламу, на самую окраину империи, потому что опасался влияния и популярности сводного брата.

Посыльные говорили, что, если аль-Малик вернется в Аравию, в Оман, и возглавит восстание против брата, племена поддержат его. А когда он встанет во главе государства, они снова смогут объединиться в сопротивлении туркам.

— Это твой долг и дарованное Аллахом право. Если ты придешь к нам, муллы провозгласят джихад, священную войну, и мы пойдем за тобой и свергнем тирана, — обещали они.

Дело было страшное, связанное с огромной опасностью. Никто из шести человек, сидевших на террасе, не сомневался в том, какие последствия ждут лично их в случае поражения. Они долго обсуждали справедливость своего дела и шансы на успех.

Когда совет начался, дау внизу на берегу стояли наклонившись: отлив оставил их высоко на суше. По обнажившемуся песку длинные цепочки рабов переносили с кораблей грузы.

Пока шел совет, начался прилив, и корабли постепенно выпрямлялись и всплывали. Они поднимали паруса и уходили в пролив. Новые корабли, тяжело груженные, входили в гавань и останавливались у берега.

А шестеро на террасе по-прежнему беседовали и спорили. Прилив достиг высшей точки, и вода снова пошла на убыль.

Все это время аль-Малик слушал и почти ничего не говорил; он позволял всем невозбранно высказывать свои соображения. И тщательно выбирал среди плевел зерна мудрости.

Члены совета обсудили качество и состав боевых частей, на которые могли полагаться, перечислили шейхов, не связавших себя обязательствами или вызывающих сомнения. Сопоставили свои силы с теми, которыми командовал Якуб.

И только когда все высказались, аль-Малик принял решение.

— Теперь все зависит от племен в глубине пустыни: соар, дам и караб. Это лучшие воины во всем Омане. Без них нам не победить. Но от них еще нет вестей. Мы не знаем, против кого они направят свои копья. — Советники выразили согласие, и аль-Малик негромко сказал: — Я должен отправиться к ним.

Некоторое время все молчали, обдумывая этот смелый ход, потом заговорил аль-Аллама:

— Твой брат калиф этого не допустит. Если ты будешь настаивать, он почует опасность.

— Я совершу хадж, паломничество в Мекку, а дорога туда проходит через земли этих племен. Калиф из страха перед вечным проклятием не может запретить паломничество.

— Это большой риск, — сказал аль-Аллама.

— Больших целей без большого риска не бывает, — ответил аль-Малик, — и Аллах велик.

— Аллах акбар! — подхватили все.

— Поистине Аллах велик.

Аль-Малик жестом отпустил советников. Все по очереди подошли, обняли его, поцеловали ему руку и удалились. Последним был аль-Аллама, и принц сказал:

— Останься со мной. Уже час Магриба, молитвы на закате. Помолимся вместе.

Две девушки-рабыни принесли кувшины с чистой свежей водой, и принц и мулла совершили ритуальное омовение: омыли руки в воде, которую лили девушки из серебряных кувшинов; набрав воду в правую руку, принц и мулла поднесли ее к носу, втянули ноздрями и, зажав левой рукой нос, выплюнули воду. Затем вымыли лица, руки и ноги.

Девушки вышли. Аль-Аллама встал и обратился лицом к Каабе, в тысячах миль к северу. Положив руки на затылок, он громко начал молиться.

— Бог велик! Свидетельствую, что Мухаммад посланник Аллаха. Молитесь все. Молитесь ради вашего собственного блага.

Под ними: во дворе, под пальмовыми деревьями, на берегу — быстро собирались группами сотни людей и принимали молитвенную позу, обращаясь лицом в ту же сторону.

— Молитва началась! — возгласил аль-Аллама.

Когда молитва закончилась, аль-Малик жестом пригласил муллу сесть на подушки справа от себя.

— На берегу, когда высаживался, я видел мальчика, аль-Амхару. Расскажи, как он жил в мое отсутствие.

— Он вырос, как дерево тамаринд, сильным и высоким. Он уже отличный всадник. У него острый ум и быстрый язык, иногда чересчур быстрый. Ему часто не хватает почтительности по отношению к старшим и лучшим. Он тяжело принимает упреки и ограничения. А когда сердит или у него что-то не получается, его брань заставит побледнеть бывалого морского волка, — рассказывал аль-Аллама.

Аль-Малик за краем кофейной чашечки скрыл улыбку. То, что он услышал, заставило его еще больше полюбить своего сына-неверного.

Из него выйдет вождь, люди пойдут за ним.

Аль-Аллама между тем продолжал:

— Он стал мужчиной и был должным образом обрезан Бен-Абрамом. Когда придет время принять ислам, он будет готов.

— Это хорошо, — сказал принц. — А скажи, святой человек, принесли ли твои уроки плоды веры?

— Он теперь говорит на языке, знакомом с детства, и свободно читает по памяти длинные отрывки из Корана.

Аль-Аллама словно бы встревожился и отвечал уклончиво.

— Но продвинулся ли он к тому, чтобы принять истинного Бога? — настаивал аль-Малик. — Без этого пророчество не осуществится.

— Сам пророк сказал, что человека нельзя принуждать принять ислам насильно. Он должен прийти к этому сам и в свое время.

— Значит, твой ответ — нет.

— Он упивается спорами. Иногда я думаю, что он запоминает Коран только для того, чтобы успешнее спорить со мной. Он прославляет религию своего народа и хвалится, что когда-нибудь, как его дед и отец, вступит в христианский религиозный орден, который называет «Рыцари ордена Святого Георгия и Священного Грааля».

— Неисповедимы пути Аллаха, — сказал аль-Малик.

— Велик Аллах! — подтвердил аль-Аллама. — Но я могу рассказать об этом мальчике еще кое-что. Мы получили о нем запрос от английского консула в Занзибаре.

Аль-Малик насторожился.

— Мне казалось, консул в Занзибаре убит с год назад?

— Того человека звали Грей. Но после его смерти из Англии прислали на его место другого.

— Понятно. Что за запрос?

— Консул очень точно описывает мальчика, его возраст и цвет волос. Он знает, что ваше высочество купили мальчика. И знает, какое имя мы ему дали — аль-Амхара.

— Откуда он узнал все это?

На лбу принца появились морщины тревоги.

— Не знаю. Но Бен-Абрам много рассказывал мне о происхождении мальчика. Он знаком со старшим братом аль-Амхары и разговаривал с ним, когда франки разорили логово аль-Ауфа.

Принц кивнул.

— Что знает доктор об этом мальчике?

— Он из благородного рода, близкого к английскому королю. Несмотря на свою молодость, старший брат аль-Амхары — грозный морской воин, и он дал священную клятву найти и освободить брата. Возможно, за запросом из Занзибара стоит эта семья. Мы точно не знаем, но было бы неразумно оставить этот запрос без ответа.

Аль-Малик обдумал его слова и спросил:

— Англичане сами покупают рабов и владеют ими. Как они могут запретить это другим? Как они могут заставить нас подчиниться их желаниям? Их земля далеко, на самом краю света. Они не могут выслать против нас армию.

— Бен-Абрам говорит, что у франков есть предательские способы ведения войны. Они выдают капитанам своих торговых кораблей фирман с дозволением нападать на врагов. Эти капитаны подобны акулам или барракудам. Они всюду охотятся за добычей.

— Неужели английский король может объявить нам войну из-за ребенка?

— Бен-Абрам опасается, что может. И не ради самого ребенка, а как предлог послать корабли в наши воды и захватить земли и богатства Омана.

— Я подумаю о том, что ты сказал.

Аль-Малик отпустил муллу.

— Завтра утром, после молитвы Зур, приведи ко мне Бен-Абрама и мальчика.

Дориан шел на прием к принцу, одолеваемый тревогой и возбуждением.

Впервые познакомившись с принцем, он не испытывал таких чувств: аль-Малик был для него еще одним мусульманином, врагом, вождем язычников. Однако впоследствии он многое узнал от Бен-Абрама и аль-Алламы. Он знал, что царская кровь принца куда древнее, чем род английского короля, узнал о достоинствах и успехах принца как воина и моряка, видел, с каким уважением относятся к нему подданные. Вдобавок невидимая пуповина, связывающая Дориана с Англией и христианством, со временем (и протянутая за тридевять земель) постепенно слабела.

Лишенный возможности говорить на родном языке, он думал по-арабски и с трудом подбирал английские слова даже для выражения простейших мыслей. Тускнели и воспоминания о семье.

О своем брате Томе он вспоминал лишь изредка, а мысли о бегстве с острова Ламу давно были забыты. Он больше не считал свое положение на острове рабским. Он медленно погружался в арабский мир и усваивал арабский образ мыслей.

Теперь, перед новой встречей с принцем, его охватывали почтительность и благоговейный страх.

Когда он поклонился на коралловых ступенях террасы и испросил благословения принца, его сердце дрогнуло от внезапной радости от того, как принц ответил на его приветствие:

— Подойди и сядь рядом, сын мой. Нам нужно многое обсудить.

Этот могущественный, производящий необыкновенное впечатление человек в присутствии свидетелей подтвердил, что считает Дориана сыном. Дориан почувствовал гордость и сразу вслед за этим острый укол вины.

На мгновение он вспомнил родного отца, но образ Хэла в его сознании расплывался.

«Я всегда буду верен своему истинному отцу», — решительно пообещал он себе, но быстро и охотно принял приглашение принца.

— За время моего отсутствия ты стал мужчиной.

Аль-Малик проницательно смотрел на него.

— Да, господин, — ответил Дориан, и ему пришлось сдержаться, чтобы привычно не добавить: «Милостью Аллаха».

— Вижу, что это так.

Аль-Малик заметил под канзу, которую теперь Дориан носил вполне привычно, очертания крепких молодых мышц и ширину плеч.

— Поэтому тебе следует отказаться от детского имени и принять имя мужчины. Отныне тебя будут называть аль-Салил.

— Такова воля Аллаха, — одновременно сказали аль-Аллама и Бен-Абрам. Оба выглядели гордыми и довольными честью, которую принц оказал их подопечному. Это прибавит крупицу и к их доброй славе: принц выбрал благоприятное имя, означающее «обнаженный меч».

— Твоя милость подобна солнцу, восходящему после темной ночи, — ответил Дориан, и аль-Аллама кивнул, одобряя выбор слов и интонации.

— Тебе также следует иметь собственного копьеносца.

Аль-Малик хлопнул в ладоши, и на террасу широким пружинистым шагом вошел молодой человек. Он был, вероятно, лет на пятнадцать старше Дориана, то есть приближался к третьему десятку, и судя по одежде и походке — воин. На поясе у него висел ятаган, на плече он нес круглый бронзовый щит.

— Это Батула, — представил его принц. — Он принесет тебе свою клятву.

Батула подошел к Дориану и склонился перед ним.

— С этого дня и навсегда ты мой господин, — сказал он чистым, ясным голосом. — Твои враги — мои враги. Куда бы ты ни отправился, я буду нести у твоей правой руки твой меч и твой щит.

Дориан положил руку на плечо Батулы, принимая клятву, и Батула встал. Молодые люди посмотрели друг другу в лицо, и Дориану сразу понравилось то, что он увидел. Батула не был красив, но у него широкое честное лицо с крупным ястребиным носом. Когда он улыбался, становились видны ровные белые зубы. Густые черные волосы Батулы, умащенные маслом, были заплетены в косу и переброшены через плечо.

— Батула мастерски владеет копьем, — сказал аль-Малик. — Он воин, испытанный в битвах. Он многому может научить тебя, аль-Салил.

Копье — оружие истинного арабского всадника. Дориан не раз наблюдал за обучением новичков, и топот копыт, стальной блеск копий, которые на полном скаку пронзали подвешенное бронзовое кольцо, чрезвычайно возбуждали его.

— Я буду учиться с охотой, — пообещал Дориан.

Аль-Малик отпустил Батулу. Когда тот ушел с террасы, принц продолжил:

— Очень скоро я предприму новое долгое путешествие на север — паломничество в Мекку через пески и глушь пустыни. Ты будешь сопровождать меня, сын мой.

— Сердце мое радуется тому, что ты выбрал меня, великий повелитель.

Аль-Малик жестом отпустил его и, когда Дориан вышел, повернулся к аль-Алламе и Бен-Абраму.

— Пошлешь султану Занзибара сообщение для передачи тамошнему английскому консулу. — Он помолчал, подбирая слова, потом продолжил: — Извести его, что принц аль-Малик действительно купил аль-Амхару у аль-Ауфа. Он взял мальчика под свое покровительство и оберегал от вреда. Сообщи ему также, что, несмотря на защиту аль-Малика, год назад аль-Амхара заболел чумой и умер. Он похоронен здесь, на острове Ламу. Передай: так сказал аль-Малик.

Аль-Аллама поклонился.

— Все будет сделано как вы велите, ваше высочество.

Изобретательность решения произвела на него впечатление.

— Аль-Амхара мертв, — продолжал аль-Малик. — Ты воздвигнешь на кладбище могильный камень с его именем. Аль-Амхара мертв. Жив аль-Салил.

— Милостью Аллаха, — подтвердил аль-Аллама полученный приказ.

— Я возьму с собой мальчика в пустыню и оставлю в племени соар. Там его спрячут. Там, в песках, он научится быть воином. Со временем франки забудут о его существовании.

— Мудрое решение.

— Аль-Салил для меня больше чем сын, он мой живой талисман. Я никогда не уступлю требованиям франков, — негромко, но твердо сказал принц.

* * *

«Ласточка» прошла пролив и повернула к Занзибару. Впереди в гавани стояли десять кораблей с квадратными парусами и множество арабских дау. Том Кортни внимательно разглядывал корабли. На них были флаги многих торговых государств северного полушария, но в основном Португалии и Испании.

— Ни одного француза не видно, мистер Тайлер, — с облегчением сказал Том.

Ему не хотелось осложнений, связанных со столкновением с врагом в нейтральном порту.

— Нет, — согласился Нед. — Но по меньшей мере один корабль Ост-Индской компании.

Он показал на высокий корабль, настоящего принца океана, свидетельство могущества Компании.

— Здесь нам окажут еще более холодный прием, чем французы, — невесело улыбнулся Том. — Но мне наплевать. Вне стен английского суда они ничего не могут мне сделать, а в Англии мы появимся нескоро. — И про себя добавил: «Разве что меня привезут в цепях».

Он взглянул на свою мачту, где не было никакого флага.

Ему не хотелось объявлять о своей национальной принадлежности.

— Как только встанем на якорь, я сойду на берег и нанесу визит новому консулу, — сказал он Неду.

Когда их долгое плавание окончилось в Столовом заливе у мыса Доброй Надежды, Том из беседы с капитаном другого английского корабля узнал о новом консуле, заменившем Грея в султанате Занзибара.

— Какой-то молодой парень, присланный из Бомбея после убийства Грея, чтобы исполнять обязанности консула на Береге Лихорадок и, что, конечно, важнее, блюсти в этих морях интересы Компании.

— Как его зовут? — спросил Том.

— Не помню. Я сам с ним не встречался, но по слухам он мрачен, ужасно важничает и с ним трудно иметь дело.

Том наблюдал, как Нед вводит корабль в залив. Бросили якорь — в такой чистой воде, что видно было, как в четырех саженях под килем плавают многоцветные рыбы.

— Возьму с собой Аболи, — сказал Том, едва спустили шлюпку.

Они высадились на каменный причал под стенами старой португальской крепости и прошли по узким улицам.

Жара и зловоние были так знакомы, что Тому не верилось, что он не появлялся здесь уже больше двух лет. У арабского начальника пристани они спросили, как пройти к дому консула.

— Нет, нет, — сказал он им. — Новое консульство… это больше не в доме эфенди Грея в старом городе. Я пошлю мальчика показать вам дорогу.

И он выбрал одного из оборванных мальчишек, которые облепили ференги, выпрашивая подачки.

— Этот сын шайтана проводит вас. Не давайте ему бакшиш больше одной анны.

Мальчишка приплясывал впереди, ведя их по лабиринтам узких улочек и полуразвалившихся домов в пальмовых рощах. Они прошли по песчаной дороге и в миле или чуть дальше за последней лачугой увидели большую виллу за высокими стенами.

Хотя дом казался старым, внешние стены недавно были отремонтированы и выбелены известкой. Крыша главного дома, видневшаяся над стеной, заново крыта пальмовыми листьями. На воротах — две медные дощечки. На первой надпись «Консульство его величества». Ниже эмблема Компании — стоящий на задних лапах лев и надпись «Контора Объединенной компании по английской торговле в Восточной Индии». В ответ на звонок Тома явился слуга, и Том передал ему записку для хозяина. Через несколько минут слуга вернулся. Том попросил Аболи подождать во дворе, а сам прошел за слугой.

Вокруг главного дома располагались сады и фонтаны в восточном стиле. Потолки в доме высокие, комнаты меблированы очень скупо. Однако повсюду в комнатах, через которые слуга вел Тома, стояли вазы с тропическими цветами, и они так же, как разбросанные среди аскетической обстановки подушки, свидетельствовали о присутствии женщины. Наконец слуга ввел Тома в большую комнату с каменным полом и книжными шкафами вдоль стен.