Битва за Рим Маккалоу Колин

— Ха! — произнес Марий и вышел, ковыляя.

— Что это с ним? — недоуменно спросил принцепс Сената Флакк.

— А как ты считаешь, Луций Валерий? Он — старая боевая лошадь, почуявшая запах самой справедливой войны — войны с иноземцем, — отозвался Катул Цезарь.

— Но ведь он, конечно, не думает отправляться на эту войну, — сказал цензор Публий Красс. — Он слишком стар и болен.

— Нет, он не думает. Он просто-напросто туда отправится, — заключил Катул Цезарь.

* * *

Война в Италии была окончена. Хотя марсы формально никогда не признавали своего поражения, среди всех народов, которые выступили против Рима, они были разорены больше всех — едва ли хоть один взрослый марс мужского пола остался в живых. В феврале Квинт Поппедий Силон бежал в Самний и соединился с Мутилом в Эзернии. Он нашел Мутила жестоко израненным, в ужасном состоянии и вряд ли способным когда-нибудь вновь возглавить армию — у него была парализована нижняя половина тела.

— Я должен передать руководство Самнием тебе, Квинт Поппедий, — сказал Мутил.

— Нет, — вскричал Силон, — у меня нет твоего опыта руководства войсками, особенно самнитскими, и уж тем более я не обладаю твоим талантом полководца.

— Это еще не все. Мои самниты решили следовать за тобой.

— Неужели самниты действительно хотят продолжать войну?

— Да, но во имя Самния, а не Италии.

— Я понимаю. Однако ведь остался же хоть один самнит, способный повести их!

— Нет, Квинт Поппедий, это должен сделать ты.

— Ну что ж, очень хорошо, — вздохнул Силон.

Они не говорили вслух о том, что их надежды на независимость Италии рухнули. Не обсуждали они и то, что оба и так знали: если с Италией будет покончено, Самний не сможет победить.

В мае последняя повстанческая армия выступила из Эзернии под командованием Квинта Поппедия Силона. Она насчитывала тридцать тысяч пехотинцев и тысячу всадников и была усилена еще двадцатью тысячами вольноотпущенников. Большинство пехотинцев составляли раненые в предыдущих битвах, которые добрались до Эзернии — единственного безопасного места; Силон повел кавалерию за собой и прорвал кольцо римлян, сомкнувшееся вокруг города. Эта вылазка была неизбежной: Эзерния не могла долгое время кормить такое количество ртов.

Каждый выступивший в поход знал, что положение безвыходное, и никто не надеялся на победу. Самое большее, на что они могли рассчитывать, — это дорого продать свою жизнь. Но когда солдаты Силона взяли Бовиан и перебили там римский гарнизон, почувствовалось некоторое облегчение. Неужели оставался еще шанс? Метелл Пий и его армия расположились под Венузией на Аппиевой дороге, так что до Венузии путь был свободен.

И там же, под Венузией, состоялась последняя битва Италийской войны, завершившая странный круговорот событий, которые начались со смертью Марка Ливия Друза. На поле битвы под Венузией сошлись в единоборстве два человека, любившие Друза больше всего, — его друг Силон и его брат Мамерк. Пока самниты гибли тысячами, не в силах противостоять более опытным и сильным римлянам, Силон и Мамерк упорно сражались друг с другом. Наконец Силон упал. Мамерк стоял, глядя на марса со слезами на глазах и с поднятым мечом в руке, но все еще колебался.

— Прикончи меня, Мамерк, — задыхаясь, произнес Квинт Поппедий Силон, — ты должен отомстить мне за убийство Цепиона. Я не хочу идти в триумфальной процессии Поросенка.

— За Цепиона! — воскликнул Мамерк, пронзил Силона мечом и лишь затем безутешно оплакал его, Друза и горечь победы.

— Свершилось, — сказал Метелл Пий Поросенок Луцию Корнелию Сулле, который прибыл в Венузию, как только услышал шум битвы. — Венузия вчера сдалась.

— Нет, не свершилось, — мрачно отозвался Сулла, — это не может свершиться, пока Эзерния и Нола не покорены.

— А ты не подумал о том, — робко осмелился возразить Поросенок, — что, если мы снимем осаду Эзернии и Нолы, жизнь там войдет в нормальное русло?

— Уверен, что ты прав, — ответил Сулла, — и именно поэтому мы не снимем осаду с этих городов. Почему они должны выйти сухими из воды? Помпей Страбон не позволил этого Аскулу. Нет, Поросенок, Эзерния и Нола останутся в том положении, в котором они находятся сейчас. И если потребуется — вечно.

— Я слышал, Скатон мертв и пелигны сдались…

— Все правильно, — ухмыльнулся Сулла, — кроме того, что ты неверно это изложил. Помпей Страбон принял капитуляцию пелигнов. Скатон пал от его меча, не успев разделить ту же участь.

— Итак, это действительно конец! — воскликнул Метелл Пий.

— Нет, пока Эзерния и Нола не покорились.

* * *

Известия о резне римлян, латинян и италиков в провинции Азия Сулла получил в Капуе, городе, который он сделал своей базой. Он освободил Катула Цезаря, чтобы тот мог вернуться в Рим для заслуженного отдыха, но оставил себе его секретаря — высокоодаренного Марка Туллия Цицерона, находя его услуги настолько ценными, что в Катуле Цезаре не было необходимости.

Цицерон считал Суллу таким же чудовищем, как и Помпея, хотя и по иным причинам, и крайне сожалел об отсутствии Катула Цезаря.

— Луций Корнелий, — спросил Суллу молодой человек, — смогу ли я получить увольнение в конце года, хотя к тому времени срок моей службы составит неполных два года? Однако если рассмотреть все мое участие в кампании, эту цифру следовало бы увеличить в десять раз.

— Я подумаю, — ответил Сулла, который ценил Цицерона намного выше, чем в свое время Помпей. — В настоящий момент я не могу обойтись без тебя. Никто другой так много не знает об этих краях, как ты. Тем более что сейчас Квинт Лутаций отправился в Рим отдыхать.

«Впрочем, можно ли вообще говорить об отдыхе, — думал Сулла, мчась в Рим в повозке, запряженной четырьмя мулами. — Как только нам удается потушить один пожар, тут же вспыхивает другой. И это делает войну против Италии подобной двум тлеющим хворостинам».

Все старшие сенаторы сошлись в окрестностях Рима для сенатских слушаний о провинции Азия. Присутствовал даже Помпей Страбон. Примерно сто пятьдесят человек собрались в храме Беллоны, вне померия — священной границы Рима, на Марсовом поле.

— Итак, мы знаем, что Маний Аквилий мертв. Вероятно, это означает, что оба его уполномоченных также мертвы, — говорил Сулла в Сенате доверительным тоном. — Тем не менее следует также полагать, что Гай Кассий бежал, хотя мы ничего о нем не слышали. Чего я не могу понять, так это того, почему мы не имеем ни малейших известий от Квинта Оппия из Киликии. Наверное, эта провинция тоже потеряна. Плохо дело, когда Рим, чтобы получать подобные известия, вынужден полагаться на изгнанников.

— Из этого следует, что Митридат наносит молниеносные удары, — сказал Катул Цезарь, хмуря брови.

— Или же, — вступил в разговор Марий, — что-то нечисто с нашими официальными уполномоченными.

Ответных реплик не последовало, и все задумались. Преданность общему делу объединяла членов Сената, но они не могли быть едины, когда среди них появлялся кто-то не равный им по положению. И все знали, что таковыми являлись Гай Кассий и трое уполномоченных.

— Тогда Квинт Оппий по меньшей мере должен был установить с нами связь, — вновь заговорил Сулла, выразив общее мнение. — Он человек чести и не мог оставить Рим в неизвестности дольше, чем следовало. Я думаю, мы должны смириться с мыслью, что Киликия тоже потеряна.

— Нам нужно каким-то образом связаться с Публием Рутилием и запросить побольше сведений, — сказал Марий.

— Мне кажется, если кто-то из наших людей уцелел, они начнут прибывать в Рим в конце августа, — отозвался Сулла. — Тогда мы и будем знать больше.

— Я расцениваю письмо Публия Рутилия как свидетельство того, что не уцелел никто, — произнес Сульпиций со скамьи трибунов. Он со стоном сжал кулаки. — Митридат совершенно не проводит различий между италиками и римлянами!

— Митридат — варвар, — произнес Катул Цезарь.

Это замечание пришлось как нельзя кстати для Сульпиция, который, казалось, окаменел от потрясения еще два дня назад, когда принцепс Сената Флакк впервые зачитывал письмо Рутилия Руфа.

— Он не проводит различий! — повторил Сульпиций. — Почему он не проводит различий? Это выше моего понимания. Какая нелепость! Италики в провинции Азия заплатили ту же цену, что римляне и латиняне. Они тоже мертвы. Их дети, женщины и рабы мертвы! Он не проводит различий!

— Успокойся, Сульпиций! — воскликнул Помпей Страбон, который хотел приступить к делу. — Ты начинаешь повторяться.

— Прошу соблюдать порядок, — миролюбиво произнес Сулла. — Мы здесь, в храме Беллоны, не для того, чтобы изучать причины или различия, а для того, чтобы решить, что делать.

— Война, — мгновенно отозвался Помпей Страбон.

— Это мнение всех или только некоторых? — уточнил Сулла.

Сенат единодушно высказался за войну.

— Мы имеем достаточно легионов, — заговорил Метелл Пий, — и они хорошо оснащены. По меньшей мере в этом отношении мы готовы лучше, чем обычно. Мы можем завтра же погрузить на корабли и отправить на восток двадцать легионов.

— Это неправда, и вы это знаете, — спокойно заметил Сулла. — Я сомневаюсь, что мы сможем отправить хоть один легион, так чего уж говорить о двадцати.

Сенат хранил молчание.

— Отцы-основатели, где же найти деньги? С окончанием войны против Италии у нас нет иного выбора, кроме как распустить наши легионы. Мы не можем им больше платить! Пока Рим подвергался опасности внутри Италии, каждый человек римского или латинского происхождения был обязан принимать участие в войне. Мы можем объявить, что то же самое будет иметь место и в войне с чужеземцами, особенно сейчас, когда провинция Азия уже проглочена агрессором и восемьдесят тысяч наших людей погибли от его руки. Но совершенно ясно, что на данный момент родина не подвергается непосредственной опасности. А наши войска устали. За последнюю кампанию им заплачено, но на это ушли наши последние деньги. Следовательно, солдаты должны быть демобилизованы и распущены по домам. Ведь у нас нет никакой возможности заплатить им за новую кампанию!

Слова Суллы растворились в тишине. Наконец Катул Цезарь пошевелился.

— Давайте пока отложим рассмотрение вопроса о деньгах, — промолвил он. — Намного более важным является тот факт, что мы должны остановить Митридата!

— Квинт Лутаций, ты не слушал! — вскричал Сулла. — У нас нет денег на кампанию!

Катул Цезарь принял надменный вид:

— Я уверен, что Луций Корнелий Сулла издаст приказ выступить против Митридата. После этого мы сможем уделить внимание денежному вопросу.

— А я уверен, что Луций Корнелий Сулла такого приказа не издаст! — зарычал Гай Марий. — Позволим же Сулле остаться в Риме и заниматься поисками денег. Деньги! Как будто сейчас время думать о деньгах, когда Рим стоит перед угрозой уничтожения! Деньги найдутся. Они всегда есть. И царь Митридат имеет их в огромном количестве, так что в конце концов он и заплатит за все. Отцы-основатели, мы не можем поручить командование в этой кампании человеку, который тревожится прежде всего о деньгах! Вы должны отдать Митридата мне!

— Ты слишком стар для этого, Гай Марий, — спокойно заметил Сулла.

— Я не слишком стар, чтобы понять, что сейчас не время говорить о деньгах! — огрызнулся Марий. — Понтийская угроза во всем подобна германской, а кто разгромил германцев? Гай Марий! Почтенные члены высочайшего собрания, поручите командование в этой войне именно мне! Я — единственный человек, который может победить.

Со своего места наверху поднялся принцепс Сената Флакк, человек мягкий и отнюдь не знаменитый мужеством.

— Если бы ты был молод и здоров, Гай Марий, у тебя не нашлось бы более горячего сторонника, нежели я. Но Луций Корнелий прав — ты слишком стар. Ты перенес два удара. Мы не имеем права ставить во главе наших армий человека, который может свалиться с ног в любой момент — и именно тогда, когда в нем будет наибольшая необходимость. Нам неизвестны причины твоей болезни, Гай Марий, однако мы знаем, что, если человек перенес хотя бы один удар, с ним обязательно случится повторный. У тебя это было, и у тебя это будет вновь! Нет, уважаемые члены Сената, как ваш принцепс я заявляю: мы не можем даже рассматривать кандидатуру Гая Мария. Командование должно быть поручено нашему старшему консулу Луцию Корнелию.

— Фортуне угоден именно я, — упрямо возразил Марий.

— Гай Марий, отнесись к предложению принцепса Сената с должным пониманием, — невозмутимо произнес Сулла. — Ни у кого из нас, в том числе и у меня, нет таких талантов, как у тебя. Но факты есть факты. Сенат не может рисковать, вверяя командование семидесятилетнему старцу, перенесшему два удара.

Марий сел с перекошенным ртом, обхватив руками колени; по его виду было ясно, что он решительно не согласен с мнением Сената.

— Луций Корнелий, ты примешь командование? — спросил Квинт Лутаций Катул Цезарь.

— Только если собрание вручит его мне подавляющим большинством голосов, Квинт Лутаций. Не иначе.

— Тогда давайте проголосуем, — предложил принцепс Сената Флакк.

Только три члена Сената высказались против кандидатуры Суллы, когда сенаторы всей толпой поднялись с мест и разделились: Гай Марий, Луций Корнелий Цинна и Публий Сульпиций Руф, народный трибун.

— Не верю! — пробормотал цензор Красс, обращаясь к своему соседу Луцию Цезарю. — Сульпиций?

— Он ведет себя очень своеобразно с того самого момента, как пришло известие о резне, — ответил Луций Цезарь. — Что и говорить, ведь ты видел, как он взвился, когда услышал, что Митридат не делает различий между римлянами и италиками. Я представляю себе, как он сейчас сожалеет, что был одним из тех, кто некогда не хотел предоставлять италикам избирательные права.

— Почему же это побудило его поддержать Гая Мария?

— Не знаю, Публий Лициний, — пожал плечами Луций Цезарь. — Я действительно не знаю этого.

Сульпиций оказался вместе с Марием и Цинной потому, что они выступили против Сената, — и только поэтому. Когда Сульпиций узнал о том, что произошло в Смирне, он испытал глубокое потрясение и уже не мог жить без чувства боли, без острого ощущения вины. Его разум пребывал в состоянии смятения, и причиной тому стал один небольшой факт: иноземный царь, оказывается, не делает различий между людьми Рима и людьми Италии. А если Митридат не разделяет италиков и римлян, значит, и в глазах остального мира различий между теми и другими не существует.

Когда разразилась война против Италии, Сульпиций, как страстный патриот и консерватор, отдался римскому делу всем своим сердцем. Он был квестором в год смерти Друза и всего себя посвятил своим умножившимся обязанностям. Именно благодаря его усилиям погибли множество италиков. Именно с его ведома жители Аскула пострадали намного ужаснее, чем заслуживали. Тысячи италийских мальчиков, которые прошли во время триумфа Помпея Страбона по улицам Рима, были изгнаны из города без еды, одежды и денег, чтобы выжить или умереть в зависимости от силы воли, которой обладали — или не обладали — их незрелые тела. Но кого из граждан Рима по-настоящему взволновало это страшное наказание, которому подверглись люди, фактически бывшие их сородичами? И чем Рим на самом деле отличался от понтийского царя? Позиция варвара, по крайней мере, была недвусмысленной! Он хотя бы не прикрывался праведностью и превосходством. Впрочем, как и Помпей Страбон. Именно Сенат постоянно увиливал от прямого ответа.

О, что же было правильным, и кто был на самом деле прав? Если бы хоть один взрослый италик или ребенок сумел избежать резни и вернуться в Рим, то как смог бы он, Публий Сульпиций Руф, взглянуть в глаза этим беднягам? Чем он отличается от Митридата — разве он не убивал италиков тысячами? Разве он не был легатом при Помпее Страбоне и не дозволял все эти зверства?

Но несмотря на душевную боль и смятение, Сульпиций продолжал мыслить ясно и логически.

Рим не пристыдить, Сенат — тоже. Не пристыдить также и его собственное сословие, включая его самого. В Сенате, как и в нем самом, издавна сформировалось сознание римской исключительности. Сенат убил его друга Марка Ливия Друза. Сенат прекратил наделение римским гражданством после войны с Ганнибалом. Сенат оправдывал разрушение Фрегелл. Сенат, Сенат, Сенат… Люди его собственного класса, включая его самого.

Итак, теперь им придется заплатить за все. И ему, Сульпицию, тоже. Настало время, решил Сульпиций, когда Римский Сенат должен прекратить свое существование. Нет больше древних правящих фамилий, нет больше богатств и власти, сконцентрированных в руках немногих чудовищно несправедливых людей, которые могли бы в самый последний момент совершить преступление. «Мы были неправы, — думал Сульпиций, — и теперь должны расплачиваться. Сенат уйдет. Рим должен быть передан тем людям, которые являются нашими заложниками, несмотря на все наши уверения, что они обладают властью. Властью? Нет, пока существует Сенат, власть для народа существует только на словах — не считая присутствующих в этом зале, разумеется. Представители второго, третьего и четвертого сословий составляют основную часть римлян. И это большинство практически не обладает никакой властью. Подлинное богатство и власть представителей первого сословия неотделимы от богатства и власти Сената. А потому они также должны уйти».

Стоя рядом с Марием и Цинной (почему Цинна оказался в оппозиции? что связывало его с Гаем Марием, кроме случайности?), Сульпиций взглянул на плотную толпу сенаторов, которые были с ним не согласны. Там находились его лучшие друзья Гай Аврелий Котта (назначенный сенатором в двадцать восемь лет, поскольку цензоры приняли слова Суллы близко к сердцу и попытались заполнить это великолепное собрание, Сенат, соответствующими людьми) и младший консул Квинт Помпей Руф, покорно примкнувшие к остальным, — неужели они не сознавали своей вины? Почему они смотрят на него так, будто виновен он один? Да, он виновен! И сознает это — в отличие от них!

«И если они не понимают этого, — продолжал размышлять Сульпиций, — тогда я буду ждать своего часа, пока эта новая война — ох, почему мы всегда воюем? — только еще разгорается. Люди, подобные Квинту Лутацию и Луцию Корнелию Сулле, будут принимать участие в новой войне, а потому не смогут противостоять мне в Риме. Я подожду. Я дождусь своего часа, и тогда я прикончу Сенат, а с ним и первое сословие».

— Луций Корнелий Сулла, — объявил принцепс Сената Флакк, — прими командование в войне против Митридата во имя Сената и народа Рима.

* * *

— Только где же мы найдем деньги? — спрашивал Сулла во время обеда в своем новом доме.

Вместе с ним находились братья Цезари, фламин Юпитера Луций Корнелий Мерула, цензор Публий Лициний Красс, банкир и торговец Гай Оппий, великий понтифик Квинт Муций Сцевола и Марк Антоний Оратор, только что вернувшийся в Сенат после продолжительной болезни. Список гостей Суллы был составлен таким образом, чтобы можно было ответить на его вопрос. Если только на этот вопрос вообще существовал какой-либо ответ.

— А осталось ли что-нибудь в казне? — спросил Антоний Оратор, сам не веря в возможность подобного. — Я имею в виду, все мы знаем, как городские квесторы и трибуны ведут себя в отношении казны: они всегда настаивают, что она пуста, в то время как там полна чаша.

— Поверь, Марк Антоний, там действительно ничего нет, — твердо ответил Сулла. — Я сам несколько раз был в казне и очень озабочен, как бы кто-нибудь не узнал, что я туда ходил.

— А как насчет храма Опы? — поинтересовался Катул Цезарь.

— Тоже пусто.

— Хорошо, — произнес великий понтифик Сцевола, — но имеются же золотые запасы римских царей — как раз на случай крайней необходимости.

— Какие запасы? — воскликнул хор из нескольких голосов, включая Суллу.

— Я сам не знал о них, пока не стал великим понтификом, клянусь честью, — ответил Сцевола. — Они находятся в подвале храма Юпитера Наилучшего Величайшего и составляют примерно двести талантов.

— Великолепно, — иронично заметил Сулла. — Нет сомнений в том, что, когда Сервий Туллий был царем Рима, этого бы хватило, чтобы начать войну, которая бы прекратила все войны. Но в наше время этого достаточно только для того, чтобы послать четыре легиона сражаться на шесть месяцев. Я уже спешу сделать это!

— Это только начало, — спокойно заметил Тит Помпоний.

— Почему бы вам, банкирам, не ссудить государству пару тысяч талантов? — поинтересовался цензор Красс, который страстно любил деньги, но никогда не имел их в достаточном количестве. Он владел только оловянными концессиями в Испании, а потому был слишком занят наведением порядка в этой стране.

— У нас не столько денег, чтобы ссудить их, — терпеливо разъяснил Оппий.

— Кроме того, для хранения избыточных запасов большинство из нас пользовались банкирскими домами в провинции Азия, а это означает, что сейчас именно Митридат стал собственником наших запасов, — вздохнул Тит Помпоний.

— У вас должны быть какие-то деньги здесь! — фыркнул цензор Красс.

— Они есть, но их недостаточно для того, чтобы дать в долг государству, — твердо произнес Оппий.

— Фактически или фиктивно?

— Фактически, Публий Лициний, фактически — и это правда.

— Разве кто-либо из присутствующих здесь не согласен с тем, что нынешний кризис более значителен, чем даже италийский? — поинтересовался Луций Корнелий Мерула, фламин Юпитера.

— Да, да, — энергично ухватился за эту идею Сулла, — спросите кого угодно — и уверяю вас, вам скажут: если Митридат не будет остановлен, он сделается царем Рима!

— Поскольку мы никогда не получим от народа разрешение распродать ager publicus, существует единственный способ в короткое время получить деньги, кроме введения новых налогов, — сказал Мерула.

— Какой?

— Мы можем продать все государственное имущество поблизости от Римского Форума. Для этого нам не потребуется разрешения народа.

Наступило гнетущее молчание.

— В такие скверные времена нам не удастся продать государственное имущество, — печально заметил Тит Помпоний, — таковы законы рынка.

— Я даже не уверен в том, что земля вокруг Форума является государственной собственностью — за исключением, разумеется, жреческих зданий, — заговорил Сулла, — но мы не сможем продать их.

— Я согласен с тем, что продавать их было бы неправомерно, — подхватил Мерула, проживавший в одном из общественных зданий, — тем более что имеется и другая собственность. Склоны Капитолия внутри Фонтинальских ворот, а также напротив Велабра. Лучшие участки для больших домов. Имеется также большая полоса земли, на которой располагаются рынки.

— Я отказываюсь поддерживать продажу всего, — резко сказал Сулла. — Рыночный район — пожалуй. Там только рынки и тренировочная площадка школы ликторов. Что-нибудь можно продать и на Капитолии — участки напротив Велабра западнее Капитолийского холма и ниже по склону, от Фонтинальских ворот до Лаутумии. Но — ничего на самом Форуме и ничего на Капитолии напротив Форума.

— Я бы купил рынки, — заметил Гай Оппий.

— Только в том случае, если кто-нибудь не предложит больше, — оживился Помпоний, чьи мысли двигались в том же направлении. — Чтобы все было по-честному и чтобы получить максимальную цену, все должно быть выставлено на аукционы.

— Возможно, что мы попытаемся сохранить основную часть района рынков и продадим только рынок мясных деликатесов, — сказал Сулла. Ему была ненавистна сама возможность выставлять на аукционы такое великолепное имущество.

— Думаю, ты прав, Луций Сулла, — отозвался Катул Цезарь.

— Согласен, — подтвердил и Луций Цезарь.

— Если мы продадим рынок мясных деликатесов, я полагаю, это будет означать рост арендной платы для торговцев цветами и пряностями, — заявил Антоний Оратор, — они не поблагодарят нас за это!

Но Сулла думал о другом.

— Как насчет того, что мы позаимствуем деньги? — спросил он.

— Где? — с подозрением поинтересовался Мерула.

— В римских храмах. А потом вернем их обратно из военной добычи. Юнона Луцина, Венера Либитина, Ювента, Церера, Юнона Монета, Великая Богиня, Кастор и Поллукс, оба Юпитера Статора, Диана, Геркулес Музийский, Геркулес Масличный — все эти храмы так богаты.

— Нет! — вскричали Сцевола и Мерула одновременно.

Сулла быстрым взглядом скользнул по лицам. Похоже, он не получит поддержки ни у кого из собравшихся.

— Хорошо. Тогда, если вы не позволяете римским храмам заплатить за мою кампанию, будете ли вы возражать против того, если это сделают греческие?

— Неправедность есть неправедность, Луций Сулла, — нахмурился Сцевола. — Боги являются богами и в Греции, и в Риме.

— Да, но греческие боги — это не римские боги, разве не так?

— Храмы неприкосновенны, — упрямо заявил Мерула.

И тут Сулла резко преобразился. Это было первый раз за все то время, что они его знали, и они ужаснулись.

— Послушайте, — оскалился Сулла, — вы не сможете заботиться обо всем сразу, в том числе и о богах. Я соглашусь с вами в том, что касается римских богов, но здесь нет ни одного человека, который не понимал бы, как дорого стоит содержание легионов в период ведения боевых действий! Если мы сможем наскрести двести талантов золотом, я получу шесть легионов. Это слишком ничтожные силы, чтобы противопоставить их четверти миллионам понтийских солдат. Позволю себе напомнить вам, что понтийский солдат — это не голый германский варвар! Я видел войска Митридата. Они вооружены и обучены почти как римские легионеры. Не так же хорошо, согласен, но намного лучше, чем голые германские варвары. Хотя бы потому, что защищены доспехами и приучены к дисциплине. Как и Гай Марий, я намереваюсь сохранить своих людей живыми, и, значит, мне нужны деньги для фуража и для приобретения полного снаряжения. А средств у нас нет, и вы не позволяете римским богам дать их мне взаймы. Поэтому я предупреждаю вас — и отвечаю за каждое свое слово! — в Греции я возьму необходимые мне деньги из храмов Олимпии, Додоны, Дельф — везде, где найду. Все это означает, великий понтифик, что жрецам лучше бы поработать хорошенько с нашими римскими богами. Надеюсь, что в наши дни они имеют больше тряпья, чем их греческие коллеги!

Никто не проронил ни слова.

Сулла принял свой обычный вид:

— Хорошо! — воскликнул он дружелюбно. — Теперь, если мы на этом закончим, у меня для вас есть и более приятные новости.

Катул Цезарь вздохнул:

— Я весь внимание, Луций Сулла. Умоляю, поведай их нам.

— Я возьму с собой собственные четыре легиона, плюс два из легионов, обученных Гаем Марием, которые недавно использовал Луций Цинна. Марсы обессилены, и Цинне больше не нужны войска. Гней Помпей Страбон может делать все, что ему заблагорассудится, а поскольку он воздерживается от выплаты жалованья солдатам, я не собираюсь тратить время на дебаты с ним. Итак, еще десять легионов, которые предстоит демобилизовать и которым требуется заплатить. Деньгами у нас определенно не получится, — продолжал Сулла, — поэтому я намерен издать закон, по которому с этими солдатами расплатятся землями в Италии, чье население мы фактически истребили. Помпеи, Фезулы, Гадрия, Телезия, Грумент, Бовиан. Шесть пустых городов, окруженных прекрасными земельными наделами, — и они будут принадлежать солдатам тех десяти легионов, что я должен демобилизовать.

— Но это ager publicus, общественные земли! — вскричал Луций Цезарь.

— Нет. Пока еще нет. И они не станут общественными, а отойдут солдатам. Хотя… может быть, вы измените свое набожное и благочестивое мнение по поводу римских храмов? — и Сулла сладко улыбнулся.

— Нет, — ответил великий понтифик Сцевола.

— Тогда, как только мой закон будет опубликован, вам следует склонить Сенат и народ Рима на мою сторону.

— Мы поддержим тебя, — заявил Антоний Оратор.

— А что касается общественных земель, — продолжал Сулла, — то не начинайте говорить об этом, пока я не вернусь. Потому что когда я приду назад со своими легионами, мне хотелось бы иметь территории в Италии, где бы я мог разместить их.

Римские финансы не удалось растянуть на шесть легионов. Армия Суллы была определена в пять легионов и две тысячи кавалерии, и ни одним человеком больше. Когда собрали все золото, оно потянуло на девять тысяч фунтов — наличности не хватило даже до двухсот талантов. Сущая безделица, но это все, что мог дать обанкротившийся Рим. Положение Суллы не позволяло ему снарядить даже одну-единственную боевую галеру, поскольку всех денег хватало только на то, чтобы оплатить наем транспорта для переправки его людей в Грецию. Именно Грецию Сулла обдуманно предпочел Западной Македонии. Все дело заключалось в том, что именно в Греции находились богатейшие храмы.

Наконец в конце сентября Сулла смог покинуть Рим и присоединиться к своим легионам в Капуе. Переговорив со своим доверенным военным трибуном Луцием Лицинием Лукуллом, он поинтересовался, не хотел бы тот выставить свою кандидатуру на выборах в квесторы, если он, Сулла, попросит об этой услуге. Восхищенный, Лукулл выразил свое согласие, после чего Сулла отправил его как своего представителя в Капую — до тех пор, пока не прибудет сам. Завязнув на целый месяц в аукционах государственного имущества и организации своих шести солдатских колоний, Сулла думал, что он уже никогда не сможет выбраться из Рима. То, что он делал, требовало железной воли и твердого руководства его коллегами-сенаторами, большинство которых было очаровано им. А ведь прежде они даже не подозревали в Сулле своего потенциального вождя.

— Его затмевали Марий и Скавр, — заметил по этому поводу Антоний Оратор.

— Нет, у него просто не было достойной репутации, — отозвался Луций Цезарь.

— А кто в этом был виноват? — фыркнул Катул Цезарь.

— В основном, видимо, Гай Марий, — ответил его брат.

— Сулла наверняка знает, чего хочет, — сказал Антоний Оратор.

— И он это делает, — поежился Сцевола. — Я не хотел бы оказаться с ним по разные стороны!

Именно об этом думал и молодой Цезарь, пока лежал в своем убежище, наблюдая и слушая разговор своей матери с Суллой.

— Завтра я уезжаю, Аврелия. Я не мог уехать, не повидав тебя, — говорил тот.

— Я не простила бы тебе, если бы ты уехал не попрощавшись.

— А где Гай Юлий, его нет?

— Он далеко, вместе с Луцием Цинной, среди марсов.

— А, подбирают куски, — кивнул Сулла.

— Ты замечательно выглядишь, Луций Корнелий, несмотря на все свои трудности. Полагаю, что это женитьба подействовала на тебя так хорошо.

— Или женитьба, или то, что я стал слишком любить свою жену.

— Ерунда! Ты никогда не изменишься.

— Как воспринял Гай Марий свое поражение?

Аврелия поджала губы:

— Не без ворчания в кругу семьи, разумеется. Он не очень-то тебя жалует.

— Я и не ожидал иного. Но он наверняка должен признать, что я не гоняюсь за тем, чтобы мои приказы воспринимались с рабски высунутыми языками или бешеной похвалой.

— Ты и не нуждаешься в этом, — заметила Аврелия, — и это как раз то, что так расстраивает Гая. По-видимому, в Риме в нем больше не видят альтернативного военного вождя. Хотя ты был награжден венцом из трав, Гай Марий всегда оставался единственным. Его враги в Сенате были очень могущественны и все время ему мешали, но Гай Марий тем не менее знал, что он — единственный. Он также знал, что в конце концов они вынуждены будут обратиться к нему. А теперь он стар и болен. И к тому же у них теперь есть ты. Он боится, что ты лишишь его поддержки среди представителей высшего сословия.

— Аврелия, он — человек конченый! Не в том смысле, что он лишен славы или чести, но его время прошло. Почему же он не видит этого?

— Полагаю, будь он моложе и находись в более ясном рассудке, он понял бы это. Вся беда в том, что перенесенные им удары повлияли на его мозг — по крайней мере, так думает Юлия.

— Она все и всегда знает более точно и намного раньше, чем остальные, — заметил Сулла и собрался уходить. — Как твоя семья?

— Замечательно.

— А сын?

— Неукротим. Неутомим. Необуздан. Я пытаюсь удерживать его на земле, но это чрезвычайно трудно.

«Но меня не надо удерживать, мама! — подумал молодой Цезарь, выбираясь из своего гнезда, как только Сулла и Аврелия удалились. — Почему ты всегда думаешь обо мне как о пушинке одуванчика, летящей по ветру?»

* * *

Рассчитывая, что Сулла не будет тратить время — а тот уже выступил в поход и со своими войсками пересекал Адриатику, сражаясь с неблагоприятными зимними ветрами, — Публий Сульпиций нанес свой первый удар во второй половине октября.

О приготовлениях он не заботился: для того, кто, как Гай Марий, ненавидит демагогию, не следует культивировать искусство демагогии. Тем не менее Сульпиций проявил некоторую предусмотрительность, когда беседовал с Гаем Марием и просил его поддержки. Гай Марий не любил Сенат, и Сульпиций не разочаровался в оказанном ему приеме. Выслушав то, что он предложил сделать, Марий кивнул.

— Ты можешь быть уверен в моей полной поддержке, Публий Сульпиций, — сказал великий человек. Несколько мгновений он молчал, а затем добавил как бы в раздумье: — Тем не менее я попрошу тебя об одной услуге. Ты издашь закон, согласно которому мне будет поручено командование в войне против Митридата.

Требование казалось довольно небольшой ценой, и Сульпиций улыбнулся.

— Согласен, Гай Марий. Ты получишь это командование.

Сульпиций созвал народное собрание и предложил два законопроекта. Один приговаривал к изгнанию из Сената каждого его члена, который имел долги на сумму, большую, чем восемь тысяч сестерциев; другой требовал возвращения всех тех, кто был изгнан комиссией Вария по обвинению в требовании предоставить гражданство для италиков.

Сладкоголосый и медоточивый, Сульпиций выбрал верный тон.

— Кто они такие, вообразившие, будто созданы сидеть в Сенате и принимать решения, когда едва ли не каждый из них является нищим и безнадежным должником? — вопрошал он. — Каждому из нас, кто задолжал, нет веры, потому что мы не прикрыты сенаторской исключительностью и не можем облегчить свой долг пониманием кредиторов. Но для них, все еще заседающих в Гостилиевой курии, долги — это такая пустяковая, несерьезная вещь, на которую можно не обращать внимания до лучших времен! Я знаю, потому что сам сенатор и слышал, как они разговаривают об этом друг с другом. Я видел те поблажки, которые делались тут и там для кредиторов! Я даже знаю, кого из заседающих в Сенате снабжают деньгами! Ну, теперь это пора прекратить! Те, кто не имеет собственных денег, не имеют права заседать в Сенате! Человек не должен иметь права называть себя членом этого надменного и исключительного органа управления, если он действительно не является лучшим в Риме!

Шокированный Сенат немедленно встал, больше всего пораженный тем обстоятельством, что именно Сульпиций выступил в роли демагога. Сульпиций! Самый консервативный и уважаемый из людей! Это именно он наложил вето на призыв вернуть изгнанников Вария еще в конце прошлого года. А теперь он же и здесь же взывает к ним! Что случилось?

Два дня спустя Сульпиций вновь собрал народное собрание и обнародовал третий закон. Все новые граждане и многие тысячи свободных граждан Рима должны были быть равномерно распределены по всем тридцати пяти трибам. Две новые трибы, созданные Пизоном Фругием, должны быть распущены.

— Тридцать пять — это наилучшее число триб, и не нужно ничего больше! — выкрикнул Сульпиций. — Неправильно, что некоторые трибы, которые насчитывают не больше трех или четырех тысяч граждан, до сих пор обладают теми же избирательными правами, что Эсквилин и Субура, в которых проживает более ста тысяч жителей! В римском правительстве все задумано так, чтобы защищать всемогущий Сенат и первый класс! Разве сенаторы или патриции принадлежат к Эсквилину или Субуре! Разумеется, нет! Они принадлежат к Фабии, к Корнелии, к Ромилии, говорю я! Но давайте разделим их трибы с людьми из Приферна, Бука, Вибиния, а также со свободными людьми из триб Эсквилина и Субуры!

Это предложение, встреченное истерическими возгласами, получило полное одобрение всех сословий, кроме высшего и низшего: высшее сословие боялось утратить власть, а низшее догадывалось, что его положение ни в малейшей степени не изменится.

— Я не понимаю, — с трудом выдохнул Антоний Оратор, обращаясь к Титу Помпонию, когда они стояли рядом, окруженные вопящей толпой сторонников Сульпиция. — Он благородный человек! У него не было времени собрать так много сторонников! Он не Сатурнин! Я не понимаю!

— Зато я понимаю, — кисло отозвался Тит Помпоний. — Он набросился на Сенат из-за долгов. Причина, по которой беснуется здесь эта толпа, очень проста. Они надеются, что если сейчас примут любой из законов Сульпиция, то в награду за это он издаст еще один — об аннулировании долгов.

— Но он не может сделать этого, пока занят вытряхиванием из Сената людей, имеющих долг в восемь тысяч сестерциев! Восемь тысяч — такая ничтожная сумма! Вряд ли найдется во всем городе человек, у которого не было бы такого долга!

— А сам-то ты не беспокоишься, Марк Антоний? — вкрадчиво поинтересовался Тит Помпоний.

— Да нет, конечно, нет! Но того же нельзя сказать о большинстве из нас, даже о таких людях, как Квинт Анкарий, Публий Корнелий Лентул, Гай Бебий, Гай Аттилий Серран — лучших людях на свете! Ну кто прошедшие два года не занимался поисками денег? Взгляни хотя бы на Порциев Катонов — ни сестерция дохода с наделов в Лукании, а все из-за войны. Впрочем, как и у Луцилиев — владельцев земель на юге. — Марк Антоний сделал паузу и повторил: — Почему это он должен издать закон об аннулировании долгов, когда сам изгоняет людей из Сената за долги?

— Он не собирается аннулировать долги, — успокоительно заметил Помпоний. — Второй и третий классы только надеются, что он сделает это, вот и все.

— Но он обещал им что-нибудь в таком роде?

— Он не должен был этого делать. Надежда — единственное солнце на их небосклоне, Марк Антоний. Сейчас они видят перед собою человека, который ненавидит Сенат и первый класс так же сильно, как Сатурнин. Поэтому они надеются получить в его лице другого Сатурнина. Но Сульпиций совсем не таков.

— Почему? — возопил Антоний Оратор.

— Я совершенно не представляю, какая блажь засела в его голове. Давай выберемся из этой толпы прежде, чем она набросится на нас и разорвет на куски.

На ступеньках Сената они встретили младшего консула в сопровождении его очень возбужденного сына, который только что вернулся с военной службы в Лукании и все еще пребывал в воинственном настроении.

— Это новый Сатурнин! — громко кричал Помпей Руф-младший. — Но на этот раз мы будем готовы сразиться с ним. Мы не позволим ему властвовать толпой! Теперь почти каждый вернувшийся с войны легко может подобрать надежную команду и остановить его — вот чем я и собираюсь заняться. Следующему слушанию, которое он созовет, придется очень туго, обещаю!

Не обращая на него внимания, Тит Помпоний обратился сразу к его отцу и тем сенаторам, которые могли их слышать.

— Сульпиций совсем не похож на Сатурнина, — настойчиво повторил он. — Времена меняются, и теперь мотивы совсем иные. Тогда поводом послужила нехватка продовольствия, сейчас — широкое распространение долгов. Но Сульпиций не хочет быть царем Рима. Он хочет, чтобы Римом правили они, — он указал пальцем на представителей второго и третьего классов, которые битком набились в комиций, — и в этом действительно заключена большая разница.

— Я послал за Луцием Корнелием, — заявил младший консул Титу Помпонию, Антонию Оратору и Катулу Цезарю, которые слышали, что говорил Помпоний.

— Ты сможешь контролировать создавшееся положение, Квинт Помпей? — спросил Помпоний, мастер задавать нелепые вопросы.

— Нет, не думаю, что смогу, — честно ответствовал Помпей Руф.