Горящий Лабиринт Риордан Рик

38

Себя я пою![60]

Аполлон, кстати, круче

В сто раз круче

Как ни прискорбно, я оказался прав.

Когда мы прошли туннель до конца, на полу позади нас сияло слово «СМЕРТЬ». Следующая комната оказалась круглой и была больше предыдущих. Из нее выходило пять туннелей, похожих на пальцы гигантского автоматона.

Я ждал новой подсказки на стене. И мне отчаянно хотелось, чтобы ответом на новую загадку оказались слова «ЭТО ЕРУНДА». Или, скажем, «И ЛЕГКО ЕЕ ОБМАНЫВАЕТ!».

– Почему ничего не происходит? – спросил Гроувер.

Мэг склонила голову набок:

– Слушайте.

В ушах у меня шумела кровь, но мне все-таки удалось услышать то, о чем говорила Мэг: вдалеке кто-то кричал от боли. Это был низкий гортанный звук, больше похожий на звериный крик. А еще до нас доносилось приглушенное потрескивание пламени, будто… о боги. Будто кого-то обдало пламенем титана и теперь он где-то медленно и мучительно умирал.

– Как будто монстр кричит, – сказал Гроувер. – Поможем ему?

– Как? – спросила Мэг.

Мэг была права. Эхо подхватывало звук и разносило его по Лабиринту, и даже если бы нам не нужно было прокладывать себе путь, разгадывая загадки, мы бы никогда не нашли место, откуда он доносился.

– Нужно идти дальше, – решил я. – Скорее всего, Медея расставила внизу монстров-стражников. Наверное, это один из них. Вряд ли она позаботилась о том, чтобы никто из них случайно не оказался на пути у пламени.

Гроувер поморщился:

– Как-то неправильно оставлять на произвол судьбы того, кто страдает.

– А что, если, – добавила Мэг, – какой-нибудь монстр привлечет к себе пламя, а потом оно понесется на нас?

Я посмотрел на свою юную повелительницу:

– Ты сегодня просто кладезь мрачных вопросов. Нам нужно верить.

– В Сивиллу? – спросила она. – В силу злодейской обуви?

Мне нечего было ей ответить. К счастью, меня спасло запоздалое появление следующей подсказки. На этот раз на стене возникли три золотые строчки на латыни.

– Ух ты, латынь! – воскликнул Гроувер. – Погоди-ка. Я могу прочитать. – Он, прищурившись, вгляделся в слова, а потом вздохнул: – Нет. Не могу.

– Что, правда? Ни греческого, ни латинского не знаешь? – спросил я. – Да что вы вообще изучаете в школе сатиров?!

– В основном важные вещи, знаешь ли. Вроде растений.

– Спасибо, – пробормотала Мэг.

Я перевел подсказку своим менее образованным друзьям:

Надо теперь рассказать об изгнанье царя.

Был последним царем над римским народом,

Несправедливым царем, мощным, однако, в бою[61].

Я кивнул:

– Думаю, это цитата из Овидия.

Эти слова не произвели на моих товарищей особого впечатления.

– Ну и что нужно назвать? – спросила Мэг. – Имя последнего римского императора?

– Нет, не императора, – ответил я. – На заре существования Рима им правили цари. Последнего, седьмого, свергли, и Рим стал республикой.

Я постарался мысленно вернуться в Римское царство. Воспоминания об этом времени у меня были смутными. Мы, боги, в те времена все еще были привязаны к Греции. Рим был чем-то вроде провинции. Но вот последний римский царь… память подсказывала мне, что с ним связано что-то не слишком хорошее.

Мои размышления прервала Мэг:

– Что такое «мощный»?

– Это значит сильный, – объяснил я.

– Звучит не очень. Если бы кто-то назвал меня мощной, я бы его стукнула.

– Но вообще-то ты весьма мощная в бою.

Она меня стукнула.

– Ай.

– Ребята, – вмешался Гроувер. – А как звали последнего римского царя?

Я задумался:

– Та… хм. Вертится на языке. «Та» что-то там.

– Тако? – подсказал Гроувер.

– С чего бы римскому царю носить имя Тако?!

– Не знаю, – Гроувер погладил себя по животу. – Может, потому, что я проголодался?

Проклятый сатир. Теперь я не мог думать ни о чем, кроме тако. И вдруг я вспомнил:

– Тарквиний! А на латыни – Тарквиниус.

– Значит, куда? – спросила Мэг.

Я присмотрелся к коридорам. В крайнем слева туннеле, большом пальце гигантской руки, было десять клеток, как раз для слова «Тарквиниус». В туннеле посередине – девять: сюда подходило слово «Тарквиний».

– Туда, – я указал на туннель в середине.

– Откуда ты знаешь? – спросил Гроувер. – Всё потому, что Стрела велела давать ответ на современном языке?

– Да, – признался я, – а еще потому, что коридоры похожи на пять пальцев. И я думаю, Лабиринт показывает мне средний палец, – я заговорил громче. – Так ведь? Ответ «Тарквиний», то есть средний палец? Я тоже тебя люблю, Лабиринт.

Мы прошли по коридору, оставив за собой сияющее слово «ТАРКВИНИЙ».

Коридор привел нас в квадратное помещение – самое большое из всех. Стены и пол здесь были покрыты потускневшими римскими мозаиками, которые выглядели как настоящие, хотя я был совершенно уверен, что римляне никогда не колонизировали Лос-Анджелес.

Воздух стал еще жарче и суше. Пол так нагрелся, что я чувствовал жар даже сквозь подошвы сандалий. Но было и хорошее: из этой комнаты вели всего три коридора.

Гроувер втянул носом воздух:

– Мне здесь не нравится. Пахнет чем-то… монстровым.

Мэг сжала рукояти скимитар:

– Из какого коридора?

– Ну… из всех.

– Глядите, – проговорил я как можно оптимистичнее, – новая подсказка.

Мы подошли к мозаичной стене, где сияли золотом две строчки на английском языке:

Листья, плоти листья, растущие надо мной, над смертью,

Вечные корни, листья в вышине, о не застудит зима вас, нежные листья.

Наверное, мой разум был все еще настроен на латынь и греческий, потому что эти слова на чистом английском были для меня сущей белибердой.

– Мне нравится, – сказала Мэг. – Тут про листья.

– Да уж, сплошные листья, – согласился я. – Но это какая-то чепуха.

Гроувер поперхнулся:

– Чепуха?! Ты что, не знаешь, откуда это?

– Э-э, а что, должен?

– Ты же бог поэзии!

Я почувствовал, что у меня горят щеки:

– Да, я был богом поэзии, но это еще не значит, что я ходячая энциклопедия и знаю каждую нелепую строчку, которую кто-то когда-то написал…

– Нелепую?! – взвизгнул Гроувер, и его голос эхом прокатился по коридорам. – Это же Уолт Уитмен! «Листья травы»! Не помню точно, из какого это стихотворения, но…

– Ты читаешь стихи? – спросила Мэг.

Гроувер облизнул губы:

– Ну, знаешь… в основном стихи о природе. Для человека Уитмен умел довольно красиво говорить о деревьях.

– И о листьях, – добавила Мэг. – И о корнях.

– Именно.

Мне хотелось прочесть им лекцию о том, насколько Уолта Уитмена переоценивают. Вместо того чтобы прославлять других, скажем меня, он всегда воспевал себя. Но я решил, что с критикой можно подождать.

– Тогда ты знаешь ответ? – спросил я Гроувера. – Нужно вставить недостающее слово? Выбрать верный из предложенных вариантов? Сказать, верно или неверно утверждение?

Гроувер вгляделся в строки:

– Думаю… да. В самом начале не хватает слова. Должно быть «Могилы листья, плоти листья» и так далее.

– «Могилы листья»? – переспросила Мэг. – Бред какой-то. Да и «плоти листья» тоже. Если, конечно, речь не о дриаде.

– Это образы, – сказал я. – Понятно же, что он пишет о месте смерти, поросшем травой и деревьями…

– А, так теперь ты у нас знаток Уолта Уитмена! – фыркнул Гроувер.

– Сатир, не испытывай мое терпение. Когда я вновь стану богом…

– Так, прекратите, оба, – приказала Мэг. – Аполлон, назови ответ.

– Ладно, – вздохнул я. – Лабиринт, ответ «могила».

Мы вновь успешно прошли по среднему пальцу… То есть по центральному коридору. Шесть квадратов позади нас заполнили буквы, сложившиеся в слово «МОГИЛА».

Мы попали в круглый зал, еще больше и красивее предыдущего. У нас над головами изгибался купол, украшенный мозаикой: серебряные знаки зодиака на синем фоне. Отсюда вели шесть коридоров. В центре зала был старый фонтан, который, увы, совсем высох. (А глоток воды был бы весьма кстати. Когда занимаешься толкованием стихов и разгадыванием загадок, очень хочется пить.)

– Комнаты становятся все больше, – отметил Гроувер. – И все изысканней.

– Возможно, это хороший знак, – предположил я. – Вдруг это значит, что мы приближаемся к цели?

Мэг посмотрела на зодиакальный потолок:

– Ты уверен, что мы идем правильно? Пока пророчество какое-то непонятное. Аполлон зрит смерть Тарквиний могила.

– Нужно самим додумать служебные слова и нужные формы, – ответил я. – Думаю, смысл такой: Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле. – Я нервно сглотнул. – Но вообще такое пророчество мне не нравится. Может, нужно достроить его по-другому: Аполлон НЕ зрит смерть. Тарквиния могила… что-то там. И возможно, следующие слова дадут понять, что его ждет великая награда.

– Ага, – Мэг указала на край фонтана, где появилась новая подсказка.

Это были три строчки на английском:

Этот цветок, названный в честь погибшего возлюбленного Аполлона, сажают осенью.

Поместите луковицу в землю острым концом вверх. Присыпьте землей.

Обильно не поливать… нужно пересадить.

У меня из горла вырвался всхлип.

Сперва Лабиринт заставил меня читать Уолта Уитмена. А теперь тыкал мне в лицо прошлым. Вспомнить о моем погибшем возлюбленном Гиацинте и его трагической смерти, сделать из него строчку кроссворда!.. Нет. Это было уже слишком.

Я сел на край фонтана и закрыл лицо ладонями.

– Что случилось? – встревоженно спросил Гроувер.

Мэг ответила:

– В подсказке говорится о его парне из прошлого. О Гиацинте.

– По-гречески его звали Хиакинтос, – поправил я.

Моя печаль вдруг сменилась гневом, и я вскочил на ноги. Мэг и Гроувер отпрыгнули в сторону. Наверное, я выглядел как безумец – именно им я себя и чувствовал.

– Герофила! – крикнул я в темноту. – Я думал, мы друзья!

– Э-э, Аполлон, – позвала Мэг. – Вряд ли она решила тебя подразнить. И ответ связан именно с цветком – гиацинтом. Я уверена, что это отрывок из «Альманаха фермера».

– Да хоть из телефонного справочника! – взревел я. – С меня довольно! ГИАЦИНТ! – завопил я в туннели. – Ответ «ГИАЦИНТ»! Ну что, довольна?!

Мэг завопила:

– НЕТ!

Сейчас я думаю, что в тот момент ей нужно было крикнуть «Аполлон, стой!». Я был бы вынужден повиноваться ее приказу. И значит, в том, что случилось, виновата Мэг.

Я прошагал по коридору, где на полу сияли семь квадратов.

Гроувер и Мэг бросились за мной, но было поздно.

Я оглянулся, ожидая увидеть позади слово «ГИАЦИНТ». Вместо этого заполнены были только четыре клетки, подсвеченные красным, как учительские чернила, цветом:

Е

С

Л

И

Пол у нас под ногами исчез, и мы провалились в огненный колодец.

39

Благородная жертва

Я спасу вас от пламени

Ух ты, а я молодец

В других обстоятельствах я бы несказанно обрадовался этому «ЕСЛИ».

Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если…

О, милый союз! Он свидетельствовал, что есть способ избежать грозящей мне гибели – а мне только этого и хотелось.

Увы, огонь, пылающий в колодце, испепелил только что обретенную надежду на благополучный исход.

Вдруг ни с того ни с сего я застыл в воздухе, ремень от колчана впился мне в грудь, а левая ступня едва не оторвалась от щиколотки.

Я повис рядом с отвесной стеной. В двадцати футах подо мной плескалось огненное озеро. Мэг отчаянно хваталась за мою ногу. Наверху Гроувер одной рукой вцепился в мой колчан, а другой – в крохотный каменный выступ. Он сбросил обувь и пытался копытами нащупать опору в стене.

– Браво, храбрый сатир! – крикнул я. – Тяни нас наверх!

Гроувер выпучил глаза. Его лицо было покрыто капельками пота. Он заскулил, и это, видимо, означало, что у него не хватит сил, чтобы вытянуть всех нас из колодца.

Если выживу и снова стану богом, нужно попросить Совет козлоногих старейшин, чтобы в школе сатиров увеличили количество уроков физкультуры.

Я впился пальцами в стену, пытаясь нащупать удобный поручень или аварийный выход. Но ничего не нашел.

Мэг завопила снизу:

– Аполлон, ты СЕРЬЕЗНО?! Гиацинты обильно не поливать, ЕСЛИ их нужно пересадить!

– Откуда мне было знать?! – возмутился я.

– Ты СОЗДАЛ гиацинты!

Пфф. Логика смертных. Если бог что-то создает, это еще не значит, что он много об этом знает. Иначе Прометей все бы знал о людях, а это, уж поверьте, совсем не так. Разве я должен знать, как сажать и поливать гиацинты, если я их создатель?

– Помогите! – пискнул Гроувер.

Его копыта скользили по едва заметным выступам, пальцы дрожали, руки тряслись, будто он держал на себе вес двух человек… ой, погодите, ведь так оно и было.

Из-за поднимающегося снизу жара думать было сложно. Если вам приходилось стоять рядом с мангалом или близко наклоняться к духовке, вспомните это ощущение и умножьте его на сто. Глаза мне будто засыпали песком. Во рту пересохло. Еще пара вдохов раскаленного воздуха – и я, наверное, потеряю сознание.

Под огнем, кажется, был каменный пол. Само по себе падение не стало бы смертельным. Найти бы способ потушить огонь…

И тут мне в голову пришла мысль – жуткая мысль, какая могла родиться только в кипящем мозгу. Это пламя питал дух Гелиоса. Если в нем осталась хотя бы частица его сознания… теоретически я мог бы поговорить с ним. Может быть, если я коснусь пламени, мне удастся убедить его, что мы не враги и не нужно нас убивать. Скорее всего, у меня будет целая вечность в размере трех наносекунд, чтобы уговорить его, прежде чем я погибну в муках. К тому же, если я упаду, мои друзья, возможно, сумеют выбраться из колодца. В конце концов, из-за того, что Зевс наградил меня жирком, я был самым тяжелым человеком в отряде.

Ужасная, ужасная мысль. Я бы никогда на такое не решился, если бы не вспомнил о Джейсоне Грейсе и о том, что он сделал ради моего спасения.

– Мэг, – сказал я, – можешь зацепиться за стену?

– Я что, похожа на Человека-паука? – крикнула она.

Мало кому удается выглядеть в трико так же круто, как Человеку-пауку. Мэг бы точно не удалось.

– Используй мечи!

Держась за мою ногу одной рукой, она вонзила скимитар, возникший в другой руке, прямо в стену – один раз, другой. Изогнутое лезвие было не так-то просто приспособить к этой задаче. На третий раз, однако, острие глубоко вошло в камень. Вцепившись в рукоять, она отпустила мою ногу и повисла над огнем на мече.

– Что теперь?

– Оставайся на месте!

– Это я могу!

– Гроувер! – крикнул я наверх. – Можешь меня отпустить. Только не волнуйся. У меня есть…

Гроувер меня отпустил.

Нет, правда: какой защитник бросит тебя в огонь, если ты его об этом попросишь? Я думал, что мы будем долго препираться и я заверю его, что у меня есть идея, как спасти и себя, и их. Я ждал возражений от Гроувера и от Мэг (хотя от Мэг не ждал), ждал, что они начнут уговаривать меня не жертвовать собой ради них. Ждал, что они скажут: мол, тебе ни за что не выжить в этом пламени и все такое. Но нет. Он бросил меня без колебаний.

Ну, у меня хотя бы не было времени передумать.

Мне не пришлось мучиться сомнениями, рассуждая: а что, если мой план не сработает? Что, если я не выживу в солнечном пламени, которое когда-то было таким родным? Или если чудное пророчество, которое мы собирали по кусочкам и которое обещает мне смерть в могиле Тарквиния, еще НЕ значит, что я не могу умереть сегодня, в этом кошмарном Горящем Лабиринте?

Я не помню, как упал.

Мне показалось, что душа вылетела из тела. Меня вдруг отбросило на тысячи лет назад, в то самое утро, когда я стал богом солнца.

Однажды ночью Гелиос словно испарился. Я не знал, какая молитва мне как богу солнца стала последней каплей, из-за которой старый титан был предан забвению, а я получил его место. Я просто оказался в Солнечном дворце.

Не помня себя от страха и волнения, я распахнул двери в тронный зал. Воздух здесь пылал. Свет слепил глаза.

Огромный золотой трон Гелиоса был пуст, на подлокотнике лежал его плащ. На пьедестале ждали хозяина шлем, кнут и позолоченные сандалии. Но сам титан просто исчез.

«Я бог, – сказал я себе. – Я справлюсь».

Я направился к трону, боясь, как бы мне не загореться. Если я в первый же день с криками выбегу из дворца в пылающей тоге, мне будут припоминать это целую вечность.

Медленно, но верно огонь расступался передо мной. Усилием воли я увеличился в размерах, чтобы шлем и плащ предшественника стали мне впору.

Правда, на трон я садиться не стал. Нужно было приниматься за работу, а время поджимало.

Я взглянул на кнут. Некоторые дрессировщики считают, что нельзя проявлять мягкость, когда начинаешь работать с новыми лошадьми. Но я решил не брать кнут. Не хотелось на новой работе сразу становиться суровым начальником.

Войдя в конюшню и увидев солнечную колесницу, я почувствовал, как на глазах у меня выступили слезы – так она была прекрасна. В нее уже были запряжены четыре солнечных коня с золотыми сверкающими копытами, пламенными гривами и глазами, цветом подобными расплавленному золоту.

Они с опаской взглянули на меня: кто ты?

– Я Аполлон, – сказал я, стараясь говорить как можно уверенней. – И нас ждет отличный день!

Я запрыгнул в колесницу, и мы помчались.

Признаюсь, путь к успеху не был скорым и прямым. Если точнее – он изогнулся дугой в сорок пять градусов. Может, я даже случайно сделал несколько петель в небе. Может, прежде чем мне удалось найти нужную высоту, возникла пара новых ледников и пустынь. Но к концу дня я был полноправным хозяином колесницы. Кони по моему желанию изменили облик на более соответствующий моей натуре. Я был Аполлоном, богом солнца.

Я попытался внушить себе ту же уверенность, то же воодушевление, которое испытал, успешно исполнив свою задачу в тот день.

Придя в себя, я понял, что лежу, сжавшись в комок, на дне колодца, а вокруг бушует пламя.

– Гелиос, – позвал я. – Это я.

Огонь закружился вокруг меня, пытаясь испепелить мое тело и душу. Я чувствовал присутствие титана – его обиду, недоумение, злость. Мне казалось, что каждое мгновение на меня обрушивается тысяча ударов его кнута.

– Тебе меня не сжечь, – сказал я. – Я Аполлон. Твой законный преемник.

Пламя стало еще жарче. Гелиос был зол на меня… но постойте. Это еще не все. Ему было невыносимо заточение здесь! Он ненавидел Лабиринт, тюрьму, в которой ему – не живому, но и не мертвому – приходилось томиться.

– Я освобожу тебя, – пообещал я.

В ушах у меня затрещало и зашипело. Может, это просто загорелась моя голова, но мне показалось, что в огне я услышал «УБЕЙ ЕЕ».

Ее…