Картонные стены Елизарова Полина

54

– Варь, ты точно уверена, что нам необходимо туда заехать? – Валерий Павлович стоял у начищенного «БМВ» Андрея и ревниво наблюдал, как его вышколенный водитель Виктор, вежливо оттеснивший доктора от багажника, укладывает туда чемодан и спортивную сумку. Пресли, недовольный и притихший от суеты вокруг, уже лежал в дорожной перевозке, накануне тщательно отремонтированной Валерием Павловичем.

– Ну, пользуясь тем, что мы неподалеку, грех было бы не навестить нашу несчастную тетю Зину, – нарочито громко произнесла Самоварова. – Ой! Кота-то в багажник не надо, кот поедет в салоне! – заверещала Варвара Сергеевна, обращаясь к водителю, подхватившему было перевозку.

Виктор пожал плечами и протянул перевозку доктору.

Утро было отменным – солнечным и слегка ветреным.

Деревья, пошевеливая длинными тонкими лапами, лениво шептались о чем-то приятном, катая на себе зеленую листву.

На душе у Самоваровой, впервые с того момента, как четыре дня назад они с доктором въехали в поселок, было на удивление спокойно.

Прежде чем сесть в машину, она обернулась на дом Филатовых. В свете этого утра новенький светлый дом вдруг увиделся ей радостным, будто чистый кувшин с родниковой водой.

– Навигатор показывает сорок минут,  на всякий случай уточнил водитель, усаживаясь в машину. – Успеваете на поезд?

– С запасом, – ответила Самоварова.

Водитель снова пожал плечами. Лицо его оставалось бесстрастным.

То ли сказывалась профессиональная выучка, то ли он был действительно уверен в том, что хозяина вот-вот выпустят по звонку высокопоставленных покровителей.

Из калитки выбежала растрепанная, в махровом коротком халатике Жанка.

Без боевого раскраса и обтягивающих штанов она выглядела намного моложе – просто заспанная озорная девчонка, проказы которой держат родителей в постоянном напряжении. И умилительно круглые щечки, и растрепавшиеся, взмокшие черные пряди на лбу извиняли все ее выкрутасы.

В жизни часто встречаются люди по первому впечатлению приятные, но которых почему-то совсем не хочется узнавать поближе. С этой девушкой все получилось ровно наоборот.

– Варвара Сергеевна! – бросилась к ней Жанка.

Женщины крепко обнялись, и Жанка зашмыгала носом.

– Вы найдете ее? Прямо сегодня? – В ее голосе было столько надежды, что Самоварова не стала Жанку разуверять.

– Держи телефон под рукой, – ответила она уклончиво.

– Можно, я буду вам писать? Вы сюда вернетесь? Вы мне сами позвоните? – будто ягодки из корзинки сыпала Жанка вопрос за вопросом.

Водитель уже завел двигатель, и доктор, помешкав, – вроде вчера уже простились – дружелюбно похлопал девушку по плечу и сел в машину.

– Когда вы напишете свою книгу? Я готова быть вашим пиар-агентом – совершенно бесплатно, вы согласны?

Вспомнив о том, что за истекшие дни она ни строчки не написала, Варвара Сергеевна сконфузилась:

– Погоди ты, агентом… Пока я застряла лишь на первой главе.

Самоварова приоткрыла дамскую сумочку и достала черную заколку-краб.

Сегодня утром, бережно вернув в карман старого плаща Алинин дневник, она случайно обнаружила ее в другом его кармане.

– Держи. Твоя?

Жанка поднесла заколку к заспанным глазам.

– Ага. И камушка одного не хватает. Но где вы ее взяли?! Она мне теперь особенно дорога, ведь эта поганка меня из-за нее на хер послала!

– Прошу тебя, не высказывай ей ничего. И про наши откровенные беседы не говори. Захочет – сама когда-нибудь расскажет. Могу сказать одно: эта «поганка» безмерно тобой дорожит.

– Варвара Сергеевна, миленькая, как же я вас люблю! – Жанка схватила Самоварову руками за шею и прижалась щекой к ее лицу. – Пожалуйста, не оставляйте поиски, даже если Алинки не окажется там, куда вы едете! Я этим следакам не верю, они палец о палец не ударят!

– Даже и не думай, теперь я вас в покое не оставлю, – отшутилась Самоварова, раскрывая объятия и крепко целуя девушку в щеку. – Давай, не раскисай здесь! Кстати, насчет следаков… Отнесись к парню повнимательней! И не начинай общение с истерик.

– А ничего, что он Андрея хочет посадить? – захлопала своими зелеными глазами Жанка.

– Он не хочет его посадить. Он всего лишь исполняет служебные обязанности и, надо сказать, исполняет честно, на совесть. Это характеризует его как надежного человека. Думаешь, я не видела, как вчера, невзирая ни на что, он на тебя пялился? Парень рвался сюда не для того, чтобы посмотреть, как уведут Андрея, а чтобы тебя лишний раз увидеть, – уверенно сказала Варвара Сергеевна.

– Вы и правда так считаете? А почему он не придумал другого повода?

– Стесняется, вы же едва знакомы! Не все мужики берут нахрапом.

На лице Жанки разлилась точно такая же улыбка, какую она несла на себе в утро их приезда, – рассеянная и загадочная.

– Но он первым начал мне писать! Сначала закон какой-то сбросил о пребывании на территории РФ иностранных граждан, типа, чтобы я знала, а потом мы незаметно начали переписываться.

– Писать всегда проще, чем взаимодействовать с живым человеком. Тем более с такой красоткой, как ты! – подбодрила ее Самоварова. – Это только писателям непросто, – удрученно вздохнула она. – А с Ливреевым заканчивай. Не любовь это, а так – времяпровождение.

Жанка напряглась. Самоварова почувствовала, как в ней снова завозились обида и злость.

Она сжала руку девушки:

– Плюнь и разотри! И благодари своего ангела-хранителя, что так легко отделалась. Все происходит не случайно. Не исчезни Алина, промурыжил бы он тебя еще пару месяцев, пока работа здесь есть, и, может, еще пару лет потом, в любовницах. Оно тебе надо? Это не счастье, а заполнение пустоты. А ты должна быть счастливой, себе должна, не кому-то! Поняла меня?

– Ага, – Жанка потерла кулачками влажные от слез и солнца глаза.

– Варя, – из приоткрытого в машине окна высунулась седая, коротко стриженная голова доктора. – Цигель-цигель, ай-лю-лю!

Когда водитель тронулся с места, Варвара Сергеевна оглянулась назад и увидела, как Жанна, застыв у калитки в своем милом смешном халатике, окончательно проснувшаяся, активно машет им вслед.

Глаза Самоваровой невольно увлажнились.

На территорию больницы автомобиль не пустили.

Пожилой, с испитым квадратным лицом и квадратными же плечами охранник оказался дюже принципиальным. Невзирая на статус отполированной Андреевой машины, он недовольно отчеканил в окошко водителя:

– Автомобили строго по заказанным пропускам.

Самоварова обрадовалась: пусть человек Андрея останется подальше от несуществующей «тети Зины».

– Ну что, Варь, какой у нас дальнейший план? – спросил Валерий Павлович, после того как, забрав паспорта у охранника, минут пять сердито переписывавшего их данные в пухлый журнал, они двинулись по широкой асфальтированной дорожке.

Тенистая аллея больничного парка по бокам была заставлена свежевыкрашенными лавочками, многие из которых в этот поздний утренний час были оккупированы больными и их близкими.

Как ни старалась Варвара Сергеевна сохранять спокойствие, с каждым шагом сердце ее билось все быстрей и быстрей. В груди трепыхалось предчувствие.

– План у нас один – перехват.

– В этом госпитале, если меня память не подводит, мой старый коллега нынче служит. Но я ума не приложу, с чего ты взяла, что она должна быть здесь? – начал было ворчать Валерий Павлович, но Варвара Сергеевна вдруг остановилась, нарочито строго посмотрела на доктора, и, тихо рассмеявшись, погладила его кончиками пальцев по губам.

– Забыл, с кем живешь? – улыбнулась она.

Доктор задержал ее пальцы на своих губах.

«Какое же счастье, что ты у меня есть!» – мысленно передала она ему по невидимым проводам.

– Погодка-то шепчет! Зря палки с собой не взяли. В концепцию «перехват» они бы сейчас как нельзя кстати вписались. Так что насчет нашего блога в инстаграме, решимся?

– Вот только клоунессой я еще в этой жизни не была! Нет, если настаиваешь, мы можем вернуться за ними в машину. Только не удивлюсь, если суровый дедок вновь потребует наши паспорта.

Валерий Павлович бросил взгляд на часы.

– У нас не так много времени, и Пресли остался в машине. Вряд ли ему придется по душе общество Виктора.

Вчера, в ночи, у них наконец впервые за эти четыре бесконечных дня состоялся откровенный разговор.

Эти дни и ее кое-чему научили…

Варвара Сергеевна решила приоткрыть в себе новое, с ее врожденной принципиальностью доселе плохо дававшееся качество.

Кто-то называет его хитростью, кто-то – житейской мудростью, но ей больше нравилось слово «гибкость».

Опустив некоторые интимные подробности из жизни Алины (которые для доктора с его негативным опытом разрушенной женой семьи могли быть весьма болезненны), она попыталась пересказать ему ее историю. Чтобы Валерий Павлович мог оценить истинную степень травмированности Алины, она сделала акцент на ее детстве и отношениях в семье.

О навязчивых мыслях о Высоцком, с помощью которых молодая женщина подпитывала свой любовный голод, Варвара Сергеевна (дабы психиатр не заподозрил у пропавшей шизофрении) корректно умолчала.

Но все же ей пришлось обозначить, что он – бывший Алинин любовник.

– Девочка тогда переживала большое горе, – вздохнула она. – Ты и сам прекрасно знаешь, что только сильное и яркое чувство способно вытащить нас из болота. А в вялотекущей депрессии она, похоже, находилась всегда…

Во время рассказа Варвары Сергеевны доктор часто хмурился и морщил лоб, но прежних категоричных суждений больше не высказывал.

Под конец разговора он все же не удержался и, хоть и с долей юмора, поставил диагноз каждому члену семьи Филатовых. Правда, тут же подчеркнул, что психически абсолютно здоровых людей вообще не существует.

– Чтобы обладать психическим здоровьем, надо лишить себя всех чувств и эмоций… – подытожила Самоварова.

Выпустив наружу то, что ей мешало, как прежде, смотреть в одну сторону с доктором, она почувствовала сильнейшую, но приятную усталость.

Скопившаяся в ней тяжесть распустилась и улетела в приоткрытое окно, из которого одуряюще тянуло ночной июньской прохладой и цветущим жасмином.

Варвара Сергеевна долго ворочалась и наконец, отыскав удобную позу на боку, обхватила рукой и ногой теплого Валеру.

После чего провалилась в глубокий спасительный сон.

– Валер, не беги ты так! Пойдем помедленее.

Больничный парк был чудесен.

Тополиный снег кружил по аллее, щекотал глаза и ноздри. Раскидистые дубы и вязы обволакивали прохладой, давая больным долгожданную передышку между обследованиями и процедурами.

Пациенты онкологической клиники, хоть и были одеты преимущественно в спортивные костюмы или обычную одежду, выдавали себя сразу – бледностью осунувшихся лиц и вынужденным отсутствием будничной суеты во взгляде. Навещавшие, напротив, были сжаты и собранны. И говорили в основном они.

Высоцкого, сидевшего на краю лавочки лицом к идущим по аллее, Самоварова почему-то сразу узнала. Именно таким она представляла себе этого растерявшего свое войско генерала.

Ничем особо не примечательный на первый взгляд, худощавый немолодой мужчина был одет в джинсы и клетчатую рубашку, поверх которой висела массивная цепочка с болтавшимися на ней солнцезащитными очками. Обут он был в разношенные серые эспадрильи. Его тонкокожее от природы, очень бледное лицо было испещрено глубокими морщинами.

Поза его была напряжена, сидел он почти не двигаясь и не меняя положения тела, как человек, испытывающий сильную внутреннюю боль. Но что-то в посадке головы, в сильных, не по телосложению руках, указывало на властный характер и волю.

Алину же, красавицу с портрета, щуплую, как тринадцатилетний подросток, осунувшуюся, узнать было сложно. Под выразительными глазами залегли глубокие тени, а длинные тусклые волосы были небрежно собраны в хвост. Да и одета она была так, что ее можно было принять за больную, – в какой-то совсем дешевый, вероятно, наспех купленный в ближайшем магазине спортивный костюм.

Самоварова покосилась на доктора. Сбавив по ее просьбе шаг, он успел надеть беспроводные наушники и теперь рассматривал видео, на котором его сын Лешка делился впечатляющими красотами Камчатского края. Самоварова, не говоря ни слова, подтолкнула доктора к ближайшей от сидевших лавочке и быстро уселась на нее сама. Теперь ее напряженный слух мог уловить, почти дословно, их разговор.

Фразы, которые она не могла до конца разобрать, моментально доканчивал в ее голове невидимый, но верный помощник: профессиональная интуиция.

– Дорогая моя, если то, о чем я говорю с тобой вот уже несколько дней, не является для тебя убедительным, хотя бы подумай о том, что в комнатушке, которую ты сняла у якобы способной творить чудеса и наживающейся на чужой беде шарлатанки, ты занимаешь чье-то место. Поверь, я знаю, о чем говорю. Тем, кто на последние деньги привозит сюда родных через всю страну, койка, пусть даже у такой прощелыги, гораздо нужнее.

– Но чтобы вернуться в родительскую квартиру, мне придется выйти на контакт с матерью.

– Не надо выходить с ней на контакт из-за квартиры.

– Больше не из-за чего.

– Есть. Она твоя мать.

– Я все равно не буду там жить. Когда ее не станет, я продам квартиру.

– Дело твое, – лицо его болезненно искривилось. – Ежели ты действительно решилась на развод, мне придется найти для тебя хорошего адвоката, способного доказать твою адекватность. Но даже при наличии такого человека твой побег из дома, увы, сыграет против тебя. Душа моя, ты должна взять себя в руки и сегодня же вернуться домой. Ты давно уже не подросток, а взрослая женщина! Разговора с мужем все равно не избежать.

На этих словах, преодолевая боль, он обеими руками приобнял Алину и на секунды застыл, захватив ее хрупкое тело в свои крепкие прощальные объятия.

Яркий луч солнца, пробившийся сквозь кроны деревьев, коснулся их лиц. Высоцкий тут же сощурился, но очки надевать не стал.

– Ты должна научиться жить не на сопротивлении, а ради любви. Не гневи Бога, тебе есть кого любить, и ты как никто другой умеешь это делать. За эти дни ты сумела дать мне столько чистого счастья, сколько я не имел за всю жизнь. Человек, к сожалению, так устроен, что только наказание физической болью мигом выметает из его башки все лишнее. Операция прошла успешно благодаря твоей поддержке. Если бы я мог начать жизнь заново, я бы увидел ее по-другому… – Он поймал руку девушки и поднес к своим губам. – Сделай это ради меня, Алинушка, поезжай домой.

– Я не смогу забрать Тошку у Андрея.

– Захочешь – сможешь. Ты самый сильный человек, самый лучший. Ты со всем справишься. Про деньги, если они понадобятся, не думай. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты знаешь, я уезжаю долечиваться в Израиль, и моя дочь уже все организовала. Поскольку она получила постоянный контракт на работу, возможно, мы останемся там навсегда. Дом в нашем поселке выставлен на продажу. Я больше не стану тебя тревожить. Если ты сумеешь успокоиться, поверь, и мне станет намного легче.

На этих его словах Самоварова поднялась сама и подняла с лавочки доктора, дернув его за рукав. Он по-прежнему не отрывал глаз от телефона, но, отреагировав на ее резковатый жест, посмотрел по сторонам и увидел Высоцкого с Алиной. Варвара Сергеевна с улыбкой следила за тем, как изумление на его лице сменила радостная улыбка.

– Да ты у меня герой! – поцеловал ее доктор. – Впрочем, я в этом никогда не сомневался.

55

20 июня

Когда они подошли, мне показалось, что даже тополиные пылинки, похожие на крошечные комочки ваты замерли в воздухе, а затем осторожно, будто не смея нарушить своими хаотичными перемещениями мое изумление, начали оседать на скамейке, на наших волосах и лицах.

А ведь такими могли быть мои родители в какой-то другой, возможной жизни!

Я почему-то поверила ей сразу…

Несмотря на ее строгость, а точнее, внутреннюю собранность, она показалась мне поразительно красивой. А главное – она была совершенно спокойна.

Спокойствие и счастье.

Два слова на одну букву, похожую на серп луны.

Булгаковский Пилат нашел забвение в тишине.

Если у меня есть мизерный шанс попасть в рай, в моем раю, безо всяких сомнений, правит князь Спокойствие.

Своего мужчину она называла «доктором».

И это слово в ее устах звучало не пугающе. Напротив, она произносила его так, будто во рту у нее была маленькая вкусная карамелька.

Мы отошли с ней в глубь парка, а доктора с В. оставили на лавке – у мужчин и мысли и слова короче.

Она прислонилась к стволу массивного старого дуба и, взяв мою руку, положила ее на ствол. Она что-то говорила о том, что мы берем силу из простых вещей вокруг, что любовь живет абсолютно во всем и что без веры во что угодно, но только безусловной, преисполненной чистыми помыслами, наша энергетическая оболочка истончается, и тогда мы переходим на темную сторону – сторону страданий и болезни.

Я слушала ее, и сквозь поток бегущих наперегонки мыслей в моей голове настойчиво пробивалась одна: а вдруг моя мать, давно истончившая себя до предела обидой на жизнь и пьянством, дойдя до края, переродится заново в другой, возможной жизни (ведь никто не скажет, что такого не может быть) и станет похожей на эту женщину, сумевшую сохранить в себе маленький волшебный фонарик.

Она рассказала мне нечто вроде притчи.

«Индеец, – сказала она, – несет свою тяжелую ношу, чтобы развести огонь, который накормит его семью. Он не думает о том, что в тяжести на его плечах виноват отец, не сумевший стать вожаком племени, или противный сосед, или глупая жена, или скверная погода. Ему чужда рефлексия, и оттого он счастлив, созвучен с природой и со своей незамысловатой, наполненной гармонией жизнью.

Я, конечно, сразу поняла, что она нашла мою исповедь и стала той самой читательницей, к которой я все время мысленно обращалась.

Она не судила и не ерничала, не жалела и не давила на совесть.

Она лишь сказала, что по дороге в больницу успела списаться с Анастасией Д. И, если я к этому готова, Анастасия, несмотря на занятость, сможет со следующей недели взять меня на длительную терапию.

Господи…

Я ждала ее всю свою жизнь – почти случайную женщину, которая подаст мне руку, чтобы помочь встать.

P. S. Сегодня я сожгу дневник. А те листы, которые еще не исписала, я вырвала – пригодятся Тошке, рисовать корабли и машины.

К вечеру Андрей пригласил к нам генерала МВД, у которого подрабатывает «пострадавший» Равшан. Андрей попросил Жанку с Михалычем замариновать шашлык и разжечь мангал. Кстати, у Коляна сегодня днюха, значит, и ребяткам кое-что перепадет с барского стола.

Пока суд да дело, дневник я спалю в мангале.

Сегодня, едва я включила свой прежний мобильный, все это время лежавший в коробке с вынутой батарейкой, мне позвонила Аглая Денисовна.

Завтра она привезет Тошку)

Свекровь предупредила, что хочет переговорить со мной с глазу на глаз.

«Я тут подумала… Антон имеет право знать, что у него есть еще одна бабушка», – перед тем как нажать отбой, неожиданно сказала она.

С мужем мы со вчершнего дня, дня моего возвращения, не разговариваем. Мы оба не находим нужных слов, но, может, оно и к лучшему – пусть переполняющие нас эмоции немного отстоятся…

Сможем ли мы хоть как-то измениться и продолжать жить вместе?

Время покажет.

Эпилог

– И все же это история не про мужчину. Это история про мать. – Самоварова с удовольствием пригубила полусладкое красное вино.

– Ты бы хоть чокнулась со мной, – Валерий Павлович потянулся к ней с бокалом. – И лучше было дождаться обеда – угли уже почти прогорели. Сделай одолжение, не кури на голодный желудок.

– Валер, не занудствуй… Холодное «Киндзмараули», да на голодный желудок, да с папиросочкой, что может быть прекрасней для малопьющей женщины? – ласково усмехнулась она ему в лицо.

Вернувшись из города, они вытащили плетеные кресла с террасы на площадку перед домом и устроились на солнышке у мангала. Валерий Павлович готовил шашлык. А Пресли, охотясь за бабочками, радостно гонялся по знакомому саду.

Час назад они проводили Алину в Москву, а по дороге домой прикупили в элитном винном магазине бутылку любимого Варварой Сергеевной вина.

– Что мы знаем о наших матерях? – продолжила Самоварова развивать свою мысль, обращаясь, как это у нее иногда случалось, не столько к доктору, сколько к какому-то третьему, невидимому собеседнику. – Цвет волос, черты лица, запах, характер… Место работы, родственники, подруги… Как правило, большинство из нас не знает главного – о чем они думали, чем жертвовали, за что боролись и почему смирялись, о чем мечтали, как сильно ненавидели и любили. Обо всем этом мы можем лишь догадываться. Но наши догадки – это всего лишь наши догадки. Помноженные на факты биографии, они не в состоянии дать нам истинной картины жизни души… Души главного в нашей жизни человека. Как бы мы сильно ни любили кого-то – своего собственного ребенка, мужчину или Бога, место матери никто никогда не займет.

Самоварова вдруг почувствовала, что против воли зацепилась и за что-то свое – глубокое, личное…

На глаза набежали слезы, ставшие близкими за эти дни. Она покосилась на доктора, но он слушал ее вполуха: успев залипнуть в чате с Лешкой, он лишь машинально кивал в ответ.

Варваре Сергеевне вспомнилась одна дикая, давнишняя история о матери, обрекшей свою четырехлетнюю дочь на медленную смерть в заваленной мусором квартире.

Ольга, соседка этажом выше, была старше Самоваровой на десять лет. Варвара Сергеевна начала общаться с ней, когда у них обеих были маленькие дети.

Кто бы мог подумать, что эта сдержанная, помешанная на порядке учительница начальных классов, маниакально заботящаяся не только о дочке, которую растила одна, но и о чистоте во дворе и подъезде, бросит свою малышку на погибель, заперев на несколько дней в пустой квартире?!

Вспоминая о жуткой вони и грязи, о плаче беспомощного, изможденного ребенка, о всем том, что всякий раз вставало перед ее глазами, когда она нет-нет да и вспоминала об этой трагедии, Самоварова почувствовала себя так, будто ее окатили ледяной водой.

Тогда, тридцать с лишним лет назад, очевидцы кошмарной истории – соседи по дому, знавшие Ольгу с детства, – пришли к единому выводу, что женщина сошла с ума из-за несчастной любви к бросившему их с дочкой мужчине.

Но нет, там все было не так просто…

Чтобы прогнать тяжелое, ненужное воспоминание, Варвара Сергеевна потеребила доктора за рукав.

– Валер, ты меня совсем не слушаешь?

Валерий Павлович наконец вышел из чата и положил телефон на стол.

– Почему же? Слушаю. Мужчина, мать… Какая теперь-то разница? Прежде всего это история давнишнего расстройства. К сожалению, в нашем обществе, где каждый второй невротик, отсутствует культура заботы о психическом здоровье. Надеюсь, твоя хваленая психологиня Алинке поможет! Но, будь ее доктором, я бы настоятельно предложил ей принимать антидепрессанты.

– Все-то у вас, у психиатров, сводится к таблеткам…

– Не все! – Валерий Павлович встал и потрепал ее по волосам. – В твоем случае таблетки были не нужны. Но ты у меня сильная.

– Алина тоже сильная, – задумчиво ответила Варвара Сергеевна и, вытянув вперед босую ступню, попыталась пощекотать ею доктора. – Как и большинство из нас, женщин.

– Но тогда объясни, почему у вас в конечном итоге все сводится к мужикам? – усмехнулся он. – Алина хорошая, вполне адекватная девчонка. И еще она показалась мне удивительно честной.

Варвара Сергеевна сдержанно улыбнулась. Рассказывать доктору, что после возвращения из города она не обнаружила на консоли при входе в дом своей старенькой, с расхлябанной крышкой пудреницы, которая абсолютно точно лежала там утром, она, конечно, не стала.

«Каждый имеет право на свой собственный бред», – пронеслись в ее голове недавно услышанные слова.

– Но ее поступок ни как врачу, ни как человеку мне так до конца и не понятен.

Доктор был явно голоден, и это чувствовалось по его слегка ворчливому тону.

А Самоваровой, как назло, хотелось поговорить.

– Не к мужикам, Валер, к любви у нас все сводится.

Доктор подошел к мангалу и задумался.

– Психически неуравновешенная мать, – после паузы ответил он, – эмоционально отчужденная от ребенка, закладывает в нем искаженное представление о любви. Не имея опыта радости от взаимодействия с родителем, лишившись его сопричастности (а это – важнейшая составляющая любви!), ребенок подменяет полноценное чувство навязчивым желанием принести себя в жертву любой ценой. Так же понятней, привычней.

– А любовь, Валер, это всегда жертва… И кто может определить грань, после которой здоровое, по неким условным и лично мне непонятным критериям, чувство переходит в невроз или еще чего хуже? И что значит – здоровое чувство? Любые попытки разложить любовь на составляющие нелепы. И следует ли считать любовью страсть? А если пережитая страсть была самым сильным ощущением в жизни человека?

– Страсть – это из мира животных, – будто сам себе не веря, неуверенно отозвался доктор и, взяв в руки кочергу, пошевелил догоравшие угли.

– Откуда же взялось столько волшебной, наполненной ею музыки? Откуда взялись проникнутые ею шедевры мировой литературы? А кино? Страсть – это тоже про любовь, но с полным или частичным выключением рассудка.

– А как ты тогда определишь любовь? Мы-то с тобой вроде еще в безрассудочное состояние не впали. – Доктор вернулся и игриво потянул ее за ногу. – Вставай уже, философ. Я есть хочу.

– Любовь есть таинство, наравне с рождением и смертью, – продолжала рассуждать Самоварова, задумчиво разглядывая их маленький, красивый старый сад. – Даже самый матерый психотерапевт не в состоянии по-настоящему заглянуть в человеческую душу и определить, что это было: судьба или цепь травмирующих событий, приведших пациента к логичному, в силу его внутреннего негативного опыта, поступку.

– Ну ты меня и припарила! – вяло рассмеялся оголодавший доктор, но тут же миролюбиво добавил, погладив ее ступню: – Можешь смело осваивать новую профессию. Ты столь деликатно обходилась с Алиной эти два дня и вместе с тем так ненавязчиво провела с ней огромную работу.

Вернувшись к мангалу, Валерий Павлович повязал поверх летних брюк фартук и открыл кастрюльку, в которой мариновалось мясо.

– Да ладно тебе…

– Именно так. Ты добилась того, что она заметно успокоилась и вновь стала ориентироваться на семью, но уже с другими внутренними установками. Я с первой же минуты почувствовал, что она полностью тебе доверяет.

– Не преувеличивай моих заслуг. Этого добился ты своими долгими беседами. И спасибо, что все же послушал меня и не стал навязывать ей таблетки.

– Дай бог, если она сумеет справиться без них… За Андрюху-то я спокоен, такие, как он, точно знают, чего хотят от жизни. Бывает – дуркуют, но к нашему брату точно не попадают.

Его телефон, оставшийся лежать на столике рядом с Варварой Сергеевной, издал два настойчивых «бум».

– Погляди, пожалуйста, кому там неймется.

Варвара Сергеевна взяла телефон.

– Андрей…

Доктор быстро вытер руки о фартук. Прочитав сообщение, он удивленно уставился на Варвару Сергеевну.

– Андрей просит прислать твой номер телефона и спрашивает, привязан ли он к карте «Сбербанка». Еще пишет: чтобы у налоговой не возникло ненужных подозрений, он раскидает платеж на несколько месяцев. Похоже, я многого не знаю… – Доктор сердито положил телефон на стол и вернулся к мясу.

– Валер, он обещал нас отблагодарить, если найдем жену, а я ни на чем не настаивала, – растерялась Варвара Сергеевна. – И, если честно, совсем об этом забыла.

– Ну что ж, его право. Раз так, собирайся в Рим, – пробурчал в ответ доктор.

– Поразительно! – рассмеялась Самоварова. – Я только что об этом подумала!

Внезапно свалившееся денежное вознаграждение, конечно, смутило обоих, но жизнь есть жизнь, и кто станет спорить, что при наличии денег (особенно незапланированных) у человека появляется существенно больше возможностей реализовать свои мечты.

– Ты думаешь, у ребят получится все склеить? – ловко нанизывая мясо на шампуры, спросил Валерий Павлович.

– Лучше в это верить. Не забывай про силу мысли! Надо дать этой семье еще один шанс.

– Судя по моим разговорам с Андреем, после всего случившегося он «обнулился». Характер его вряд ли изменится, но зато он готов учиться смотреть не мимо жены, а на жену.

От кусочков мяса, аккуратно нанизанных на шампуры, уже начал распространяться божественный аромат.

– Может быть, впервые в их долгой грустной жизни.

– Не такой уж и грустной! Дом построили, сына растят, а с деревом еще успеется.

Варвара Сергеевна достала было из кармана портсигар, но, подумав, положила его обратно.

Они с доктором снова говорили на разных языках – эмоции и логику так сложно примирить!

«Почему женщине, чтобы что-то поменять в отношениях с мужчиной, надо заставить его поверить, что он ее потерял?» – с горечью подумала она, а вслух спросила:

– Кстати, Андрей тебе что-нибудь говорил насчет Равшана? С чего это он вдруг изменил показания и забрал заявление?