Картонные стены Елизарова Полина
– Алина считала, что удовлетворительные.
– Это как? – хмыкнул окончательно успокоившийся Ливреев.
Варвара Сергеевна предположила, что он только что перепроверил в телефоне даты, подтверждавшие законное нахождение своих работяг в стране.
– Ну как… Алина считала, что там папаша воду мутит, типа, не ко двору она им с самого начала пришлась. Они ж ее игнорили, понимаете? – и Жанна обвела присутствующих полным негодования взглядом. – Но десять прожитых вместе лет и наличие ребенка – все-таки повод изменить предвзятое, твою ж ты мать, отношение! У Андрея с родоками всегда было не очень… Нет, там не один папаша-генерал насчет Алинки подлючил, эта Аглая Денисонвна – та еще штучка! Она у них и верховодит! Я это сразу поняла и Алинке говорила, но она за нее заступалась и видела проблему лишь в напыщенном свекре. Вы бы видели, как она со мной! Даже не глядела в мою сторону, только вначале окинула с головы до ног и обратно, когда вошла, а потом вроде бы как и не ко мне, а к неодушевленному предмету обращалась! И носом все водила по углам… Диляра до сих пор наверху шухарится, видать, в шоке тетка!
– Жанна, – перебила Самоварова этот яростный и, судя по вздоху прораба, пошедший по очередному кругу спич, – давайте мы сейчас не будем заниматься анализом взаимоотношений в этой семье, а попытаемся понять, может ли это, хоть косвенным образом, быть связано с исчезновением вашей подруги.
– Дело говорите, – кивнул Ливреев.
– Не знаю… Они, конечно, в своем роде отморозки, но сделать что-то плохое с Алиной точно бы не могли!
– А какой был бы триллер! Психологический! – довольно хмыкнул прораб.
Такому, как он, легко было верить, что Алина Евгеньевна просто психанула и уехала развеяться.
Жанна бросила на него гневный взгляд.
Ливреев мигом опомнился и затарахтел:
– Варвара Сергеевна, видел я эту, как ее… Денисовну. Дама, может, и с заскоками, но ничего такого в ней нет, чтобы так реагировать, – и он ласково поглядел на Жанну. – Я бы даже сказал, что она неловко себя здесь чувствовала из-за своего вынужденного вторжения. А с другой стороны – родная бабка, имеет полное право волноваться за внука! И очень вежливая, кстати, дама.
– Да что ты городишь, Вадим! – насупилась распоряжайка. – Такие, как она, неловкость не испытывают! А то, что ты принял за вежливость, ее обычная маска!
– У меня, короче, клиентка одна была, богатая тетка в годах. Сдал ей объект, а она еще несколько лет меня дергала: то наружку дома подшаманить, то беседку построить, то обои заново поклеить. Сын, ботан с виду, женился, но продолжал жить с ней. У нее, короче, такой автопарк был – закачаешься: два «бентли», «роллс-ройс», про «гелик» и «мерина-купе» я уж молчу. Так вот, ее невестка, жена сына, при этом ездила на подержанном «вольво». Вот это я понимаю, стерва! А Денисовна ваша еще ничего, – подытожил он.
– Много ты понимаешь, – вяло огрызнулась Жанка.
– Может, тебе кофе заварить, с коньячком? – все так же ласково глядя на нее, предложил Ливреев.
– А может, ты жене перезвонишь? – выпалила она зло и кивнула на карман, в который, как успела заметить Самоварова, Ливреев всегда предусмотрительно убирал телефон.
Вадим моментально изменился в лице и, ничего не ответив, колыхнул солидным животом, вышел из-за стола. Быстрым шагом он спустился с террасы и направился в глубь участка, где, судя по доносившимся оттуда звукам, вновь начала работать бригада.
– Милая моя, давайте соберемся с мыслями. – Варвара Сергеевна пересела на сторону Жанны и приобняла ее. – Алина позвонила свекрови накануне исчезновения и попросила приехать и забрать Тошку, так?
– Да, – машинально кивнула распоряжайка, провожая Ливреева горящими глазами.
Варвара Сергеевна, делая вид, что ничего не замечает, не отступала:
– Андрей об этом не знал. Почему?
– Потому что он еще в конце мая вдрызг разругался с матерью, – так же машинально пробубнила Жанна.
– А по какой причине?
– Не знаю. Это у них в порядке вещей. Навряд ли из-за Алины, она бы мне рассказала.
– Но Аглая Денисовна не приехала, а заявилась за внуком сегодня. Может, они уже знают? Андрей мог с ними поделиться тем, что здесь происходит?
– Не знают. Если бы она знала, что Алины нет дома с понедельника, устроила бы тут пипец… – наконец включилась в разговор Жанна. – Где Алина, ей, я думаю, по большому счету начхать, но был бы повод!
– Что вы ей сказали?
– Сказала, что у Алины проблемы со здоровьем, она поехала в санаторий и пока не выходит на связь… А что еще я могла сказать?
– И как она на это среагировала?
– Да пофиг ей Алина и ее здоровье, и сын пофиг! В этой семье каждый сам по себе, неужели вы не поняли?! И внук ей особо не нужен, захочу – возьму, захочу – не возьму. Она его в гольф играть учит. Появился какой-то новый гуру, она и засуетилась, примчалась забрать Тошку, чтобы водить к нему на занятия. Еще сказала, что костюм ему новый купила для гольфа. Кстати, Алина поддерживала тему с гольфом. Она ее почти во всех закидонах поддерживала!
– Почему?
– Вероятно, хотела нравиться. До такой степени старалась, что даже дизайн в доме сделала под ее допотопный вкус.
– Оценила?
– Да по фиг ей.
– Понятно.
У Самоваровой неприятно кольнуло в груди. Что это такое, когда в благополучной с виду семье каждый сам по себе, ей было хорошо известно.
Она подумала про свою Аньку, которую, по сути, годами избегала, демонстрируя в общении с ней лишь внешнюю, во многом показную, что называется, для очистки совести, заботу.
Французский, музыка.
Пришла-ушла…
Здорова – и слава богу!
Не так посмотрела – не то сказала…
Пустое и суетное, незаметно образовав в их доме толстенную ледяную корку, наглухо закрыло их души друг от друга.
Встреча с Валерием Павловичем помогла Самоваровой многое переосмыслить, в том числе и отношения с дочерью.
Но не будь этой встречи, так бы все и осталось! И сейчас, вместо милых ежедневных смайликов и коротких, но искренних отписок о своих (в том числе любовных) делах, Самоварова, как и долгие годы прежде, получала бы лишь дежурное «нормально» в ответ на все свои вопросы. О том, где и с кем ее дочь, а главное – чем она живет в эти дни, в эти минуты, знал бы кто угодно, но только не она…
– Как вы считаете, почему она хотела ей нравиться? – почти машинально спросила Варвара Сергеевна, выпутываясь из неприятных дум.
– Господи, Варвара Сергеевна! Сами не понимаете? Алинке удалось выйти замуж за приличного, по меркам общества, человека, сына она родила, дворец вот построила… Думаю, что стать похожей на Аглаю Денисовну было следующим этапом ее честолюбивых планов. Аглая, хоть и сука, типа, олицетворяет собой женский успех! Не на мать же свою Алинка хотела походить?!
– Вы что-то знаете об этом? – включилась Самоварова.
– А, – Жанна махнула рукой и, прежде чем ответить, какое-то время размышляла. – Если вы про вчерашний наезд Андрея, то нет, я не знала, что мамашка жива! А то, что Алина всю дорогу из-за нее страдала, знала… Даже не так – чувствовала. У нас в клубе большая часть девок – понаехавшие. И почти все они, что на Новый год, что на Пасху, к своим, к родне соскакивали. А мы с ней, как два одиночества, сверхурочно работали. И после отмечали – когда вдвоем, когда еще с кем… У меня-то понятно – отец давно умер, мать осталась в Ростове, и отношения с ней после моего развода и отъезда в Москву ограничиваются тем, что я ей деньги раз в месяц отправляю да звоню пару раз в неделю. У меня брат есть старший, тоже в Ростове живет, алкаш конченый… Так с этим соракапятилетним придурком мать как с младенцем возится: «Витечка-Витечка!». А со мной… Как только я осталась без работы и перестала отправлять им деньги, сквозь зубы начала разговаривать… Но какими бы ни были мои гребаные родственнички – они реальные, живые люди! Я говорю и с ними, и о них, а Алинка о своих – практически ни слова. Так, иногда вспоминала что-то несущественное из детства… Вроде и проведать иногда ездила, но ничего потом не рассказывала, а я в душу не лезла.
– Жанна, все это печально, но давайте вернемся к Аглае Денисовне.
– А че с ней?! Реально успешная тетка: всю дорогу замужем за жирным чиновником-генералом, квартира в центре, машины-шубы, серебришко-фарфор-паркет, и Ахматова с Цветаевой, для фона, на журнальном столике. Алинка мне с придыханием про это рассказывала! А вообще Андреева мамаша всегда жила, как хотела, то есть – для себя…
– Чтобы жить для себя, вовсе не обязательно выходить замуж. Тем более рожать ребенка, – глухо уронила Самоварова.
Ее собственная семейная жизнь, как на ускоренной перемотке, быстро пронеслась перед глазами.
Она-то большую часть жизни не для себя жила, а для работы и семьи! Именно в такой последовательности…
– Вы правы. В наше время это уже не обязательно. – Почувствовав перемену в настроении собеседницы, Жанна высвободилась из-под руки Самоваровой и внимательно на нее посмотрела.
– Время всегда одинаково. – Глядя Жанне в глаза, сухо произнесла Варвара Сергеевна.
– Но лодку-то уже раскачали до предела! Сидят, сороки, и со всех сторон орут, что, мол, у нас теперь свобода выбора! Какого, к черту, выбора, если мы даже не щупали то, из чего выбирать? Ведь именно ваше поколение: матери, учителя, соседки, внушали нам, тем, кому не посчастливилось родиться в Советском Союзе, что в двадцать надо обязательно выйти замуж, родить до тридцати, а потом терпеть, терпеть, терпеть! – горячилась она. – А теперь вот кто-то задал новый курс, и нам, затюканным и уставшим от беготни за мужиками, пеняют на то, что установки эти неправильные! Типа, женщина – тоже человек и терпеть, мол, ничего и никого не должна! И сексом, которого тогда не было, теперь можно заниматься с кем угодно, а главное – в свое удовольствие! Слава богу, я, в отличие от Алинки, еще не наглоталась до кучи книжной пыли про тонкие чувства! С таким винегретом в башке не то что жить – думать иной раз затруднительно… Замуж я, как положено, в двадцать вышла, через год родила, все было вроде бы правильно, да не сложилось… Теперь вот живу как умею. И к матери не езжу потому, что в ее замшелом провинциальном мирке на меня всякий раз зырят как на нахрапистую столичную шалаву. Что мать, что тетка, насквозь пропахшие капустным рассолом и предрассудками, уже с порога, глазами задают один и тот же мудовый вопрос: «Ну, че, жениха-то столичного подцепила?». А здесь, в сердце прогресса, я снова дура, потому что все еще, ептыть, не теряю надежды его найти… И секса хочу по любви, а не потому, что давно пора замуж, и не потому, что не надо себе ни в чем отказывать. А как нынче правильно, чтобы не чувствовать себя кругом дурой, никому не известно! – выпалив все это на одном дыхании, Жанна как будто сдулась и схватилась за чашку, из которой недавно пил свой кофе Ливреев.
– Правильно так, как хорошо для вас… – медленно произнесла Самоварова. – Но желательно, чтобы ваше «хорошо» не причиняло неудобства окружающим, – не сдержавшись, добавила она.
Сказанное распоряжайкой царапало ее, словно острые мелкие камушки. Похожие слова, с той же интонацией часто выкрикивала ее родная дочь, долгие годы безуспешно устраивавшая свою личную жизнь.
– А я не знаю, как для меня хорошо! Чувствую одно – а общество навязывает другое. И даже вы… хоть вы и такая… особенная, ни на кого не похожая… Вы ведь тоже думаете про меня не слишком хорошо, разве не так? – и Жанна мотнула головой в ту сторону, куда минутами ранее ушел Ливреев.
Самоварова невесело улыбнулась и покачала головой.
Теперь Жанна смотрела на нее глазами запутавшейся девчонки, ищущей поддержки у взрослого человека.
– Жанна, а можно очень личный вопрос?
– Давайте…
– Что случилось с вашим ребенком?
– Его отец был наркоманом. И этот факт, о котором я сначала только подозревала, окончательно вскрылся во время моей беременности. Страшно вспомнить, в каком адском аду я вынашивала ребенка: заначки, закладки, истерики, стеклянные глаза. Мой сын прожил два часа и умер от легочной недостаточности. Я даже не знаю, что тогда больше всего потрясло наших близких – гибель ребенка или то, кем на самом деле оказался мой муж, такой офигенский с виду парень.
33
Из дневника Алины Р. 12 мая
Сомнение и сочувствие.
Два слова на одну букву, похожую на хирургическую иглу.
Из трех наших работяг мне интересней всех Дядя.
И это тем более удивительно, потому что он никому не нравится.
Жанка его игнорит, ребята над ним беспрерывно подтрунивают, а Ливреев с каким-то садистским удовольствием дерет с него, чуть что не так, три шкуры.
Я же читаю в его всегда беспокойных глазах сочувствие. И к этому миру, и к себе.
Возможно, я заблуждаюсь.
За искреннее сочувствие мы готовы пожертвовать многим: выкрасть у важных для нас людей и дел время, задвинуть принципы и даже перешагнуть через такую сложную штуку, как совесть.
Как я поняла много позже, В. взял меня сочувствием.
Когда я наконец, дождавшись очереди, зашла к нему в кабинет, он-то сразу понял, что мне некуда пойти со своей бедой.
Похожий в тот момент на опустившегося на землю бога, он словно снял с меня информацию о безнадежной трясине, которая окончательно засосала меня с тех пор, как отец оказался в больнице.
Теребя в руках бумажный несвежий, перепачканный тушью платок, я присела на стул напротив и… неожиданно вывалила ему все и сразу. Рассказала о матери и об отце, о том, что вроде бы счастлива замужем, но в силу обстоятельств оберегаю свою новую семью от старой.
Простыми вопросами от подвел меня к главному.
И за каких-то полчаса беседы заставил отчетливо понять, что я – жертва, я – терпила, что при своем уме и красоте я достойна совершенно иной жизни, правда, не уточнил, какой именно.
К тому моменту, когда у отца сначала заподозрили, а потом и подвердили неизлечимую болезнь, они с матерью три года как официально развелись.
Но эта формальность ничего не изменила ни для них, ни для меня.
Они все так же продолжали жить в нашей общей квартире, скандалить и выпивать, а я все так же, изредка навещая, продолжала делать для Андрея вид, что их в моей жизни не существует.
Отношения родителей казались мне чудовищным квестом под названием «Кто первый загонит другого в гроб».
Так и вышло.
Тряпичный человечек был намного слабее… Именно так я думала про него всегда.
Но после той мерзкой сцены в больнице поняла – нет, все не так!
Именно он все эти годы, как умел, давал ей любовь, именно он с благодарностью принимал от нее любые, с характерными для нее нотками истерики проявления эмоций, выслушивал дикие признания и узнавал о ее внезапных озарениях. Именно он, стоя часами у окна и глядя на чужие окна с чужим теплом и уютом, прощал ее и ждал, когда наконец хоть ненадолго она насытит свою гордыню.
Она была конченой истеричкой.
А «истерия» в переводе с латыни значит «матка».
Теперь, став взрослой, я понимаю, откуда ею управляли те злые колдуны.
Отцу никто не сочувствовал.
Мать с ним жестоко игралась, а я его презирала.
Ровно так же вышло бы и со мной, не встреть я тогда В.
Андрей, такой же самовлюбленный, как моя мать, живущий только собственными переживаниями, включил меня в игру, в которой выделил мне строго определенную роль: я была его личным психотерапевтом, его послушной, неприхотливой любовницей, нарядной и ухоженной, к тому же с легким нравом, я была его подругой в обществе и, само собой, домохозяйкой.
Разница между мной и отцом лишь в том, что я так и не сумела безоговорочно полюбить Андрея.
В. поселил во мне сомнение.
Он подсадил его в меня, щедро удобрив почву, и исчез из моей жизни.
34
Когда Ливреев, как ни в чем не бывало, широко улыбаясь, вернулся на террасу, Варвара Сергеевна попросила у него разрешения отвлечь ребят от работы, чтобы расспросить их про Алину. Прораб слегка удивился и, великодушно приобняв Самоварову за плечи, будто старую подругу, дружески хмыкнул:
– Они ж полуграмотные у меня… Да и в дом не вхожи!
– Насколько мне известно, между хозяйкой и вашими сотрудниками установились не только формальные отношения, – мило улыбаясь, ввернула Самоварова.
– Ну… было… Тяпнули мы с хозяйкой пару раз в честь праздничка, ничего особенного, – и Ливреев покосился на Жанну, которая по-прежнему сидела на лавке и внимательно прислушивалась к каждому слову.
Жанна, с горечью во взгляде, криво ухмыльнулась.
«Ох, Ливреев, Ливреев! Как же часто простота походя ранит чувства тех, кому мы дороги…»
Самоваровой стало обидно за Жанну, которую не могло не задеть это «ничего особенного».
– Молодые люди, может, вы пока прогуляетесь, а я бы опросила здесь ребят, желательно поодиночке, – предложила вдруг Самоварова.
Жанна насмешливо и выжидательно посмотрела на Вадима.
– Поехали, Жанна Борисовна, угощу вас кофе с пирожным! – не растерялся он. Как бы в шутку, изображая галантного кавалера, Вадим одернул пиджак и, подойдя к распоряжайке, неловко протянул ей руку.
Та нарочито медленно встала и, проигнорировав его протянутую руку, направилась к лестнице.
– Удачи, Варвара Сергеевна! – бросила она напоследок и, будто нехотя, пошла к калитке.
Ливреев набрал телефон бригадира.
– Михалыч, перекур!
За пятнадцать минут разговора с бригадиром Иваном Михайловичем Самоварова узнала о тонкостях ремонта больше, чем за всю свою жизнь.
Михалыч, в отличие от двух других рабочих, прекрасно говорил по-русски.
Он поведал ей об особенностях домов из кирпича и бетона, об утеплителях для стен, об уклоне пола в мокрых зонах и еще о многом таком, о чем она никогда не задумывалась.
Так подробно он ответил на вопрос о том, как и при каких обстоятельствах контактировал с хозяйкой дома.
Из всего этого Самоварова смогла сделать только один вывод: к ремонту Алина подошла ответственно и вникала во все детали, а не просто выбирала мебель и ткань на шторы.
В какой-то момент Самоваровой пришлось перебить Михалыча: такое количество второстепенной информации не помещалось у нее в голове.
– Вы замечали какие-то странности в поведении Алины? Говорите все, что придет в голову. Это может иметь значение.
– Так она не в санатории? – пытливо спросил бригадир, глядя ей прямо в глаза.
– Не знаю, – отвела взгляд Самоварова.
– Да знаете вы… И все уже давно догадались, – махнул он рукой в сторону участка, где продолжали трудиться рабочие. – В этом и заключается странность таких домов.
– Каких?
– Элитных домов в элитных поселках, – невесело усмехнулся Михалыч.
– Что вы имеете в виду?
– Знаете, мы у себя дома тоже строим. Тюкаем, когда время есть, потихоньку-полегоньку, и темпы, конечно, не те, и размах. Кто-то что-то перестраивает, кто-то что-то достраивает. Но у нас хотя бы понятно – зачем. Мы люди простые, ругаемся и материмся порой так, что стекла в окнах дрожат, и спорим, и выпиваем, и любимся тут же… Но у нас все настоящее, а у них, – Михалыч указал пальцем на дверь, ведущую с террасы в дом, – нет. Смотришь на них – будто сериал по телику показывают. Куда они бегут? Что кому хотят доказать? Зачем им все это: дома, машины, платья, дорогая жратва, если они не умеют ничему радоваться?
– Вы кого конкретно имеете в виду, Андрея Андреевича или Алину Евгеньевну?
– И Жанну Борисовну тоже… Сейчас она еще живее, чем они, искреннее, но захомутает мужичка какого – и через год-другой превратится в Алину Евгеньевну, которая на наших застольях с вареной колбаской и самогонкой сидит с таким видом, будто оперу слушает.
И Михалыч, покрутив в толстых мозолистых пальцах окурок, привстал и метко швырнул его в банку.
– Не о Жанне Борисовне сейчас речь, – подчеркнула Самоварова.
– А вам не странно, что Жанна не знает, куда и с кем могла отправиться ее лучшая подруга? В этом-то и кроется ответ на ваш вопрос про ихние странности.
– То есть вы исключаете вариант, что с Алиной Евгеньевной могло случиться что-то плохое? – Самоварова внимательно следила за малейшими изменениями в лице и голосе бригадира.
– Исключаю, – уверенно произнес он.
– Отчего же?
– Умная она. Даже слишком. Слишком умная баба – любому мужику беда! Когда хлопочешь по дому с утра до вечера, стираешь-штопаешь, а то и потолки вместо отсутствующего в доме мужа красишь, не с чего ерунде всякой в голове завестись…
– От ерунды в голове и богач, и бедняк не застрахован, уж вы мне поверьте! – сказала Самоварова, имея в виду случаи из своего солидного служебного опыта.
Михалыч, похоже, понял, о чем она подумала, и решил не развивать щекотливую тему о морали в разных слоях общества.
– Насколько я знаю, Алина Евгеньевна, как сюда переехала, из дома выезжала только по делу и только на своей машине, – буркнул он и посмотрел на дешевые массивные часы на своем запястье.
– Понятно, – подытожила Варвара Сергеевна.
С Коляном беседа получилась и вовсе бесполезной.
Пользуясь перекуром, он уже успел отправить кому-то сообщение и теперь ежеминутно глядел в свой старенький мобильный, не выпуская его из рук.
В какой-то момент его лицо вдруг озарила счастливая улыбка. Краем глаза Самоварова углядела на его дисплее фото совсем юной девушки с маленьким ребенком на руках.
Будучи по натуре стеснительным молчуном, особенно в обществе малознакомых людей, Колян с помощью наводящих вопросов лишь повторил сказанное Михалычем: Алина Евгеньевна с самого начала частенько появлялась на объекте вместе с Жасмин и тщательно контролировала процесс ремонта, а переехав сюда, из дома выезжала редко, и всегда на своей машине.
Охарактеризовал он ее одним словом, без эмоций: «Красивая».
Дядя Ваня как раз удивил.
Он так сильно нервничал, что его колени буквально ходили ходуном. Заметив, что Самоварова обратила на это внимание, он положил на них руки, но и это не помогло прекратить не контролируемую мозгом трясучку. При ближайшем рассмотрении, во многом благодаря своим рыжим усишкам, он был похож на пугливого, но несущего какую-то важную миссию таракана. Варвара Сергеевна, конечно, помнила, что болтала о нем Жанна: Дядя уже много лет состоял в секте свидетелей Иеговы.
В отличие от своих товарищей, он не курил, да и от кофе отказался.
– Вы что-то знаете, не так ли? – строго спросила его заметно подуставшая за это бесконечное утро Самоварова.
– Я?! – Маленькие глазки, стараясь не глядеть в лицо мучительницы, забегали то влево, то вправо. – Я ж там всегда! – махнул он рукой в глубь участка. – Мы ж робим здесь!
– Это я поняла, – вздохнула Самоварова.
Он осмелился взглянуть на нее исподлобья:
– Так я пойду? Мене раствор мясить. Ща дожжик хлынет, знова простой будет.
– Расскажите про Алину Евгеньвну, – попросила Варвара Сергеевна. Ей давно хотелось есть, и к этому моменту, вместо голода с никотиново-кофейным привкусом, она уже чувствовала только свою полную обессиленность.
– Вона госпожа, а мы холопы, чого тут сказывать! – неожиданно категорично заявил Дядя и, унимая дрожь в коленях, накрыл их руками.
Варвара Сергеевна решила пойти ва-банк:
– Я знаю, вы что-то видели и слышали! Вы должны мне об этом рассказать. Дело серьезное. Буду с вами откровенна: никто из домочадцев не знает, куда могла отправиться Алина Евгеньевна, а самое неприятное заключается в том, что никто не знает, по ее ли воле это произошло.
Слова Самоваровой не произвели на работягу впечатления. Он лишь запустил свою грязную пятерню в затылок, с удовольствием почесал его и, будто даже слегка нападая, неожиданно бойко спросил:
– А черняву вы запитувалы? Диляру? Она ж там в доме пасэтся, иноверка! – похоже, Дядя был не так прост и быстро сообразил, что, переведя стрелки на няньку, избавит себя от тягостных расспросов.
Варвара Сергеевна неожиданно растерялась.
Разговор с Дилярой входил в ее обязательные планы.
Но чтобы откровенно поговорить с этой тихой, старающейся быть как можно неприметнее женщиной, требовалась, как интуитивно чувствовала Самоварова, особая минута.
Кстати, где она сейчас?
Раз ребенка забрала бабушка, делать ей в доме нечего.
Вполне вероятно, что давно по-тихому ушла.
Как бы то ни было, хитрец добился своего: занервничав по поводу своей нерасторопности, Самоварова мысленно переключилась на Диляру и решила немедленно связаться с Жанной, уточнить, уехала нянька или нет.
Есть Варваре Сергеевне окончательно расхотелось.
35
Из дневника Алины Р. 15 мая
Ночью все меняется.
Люди, события, прожитое, а еще – возможное, но так и непрожитое – со всего словно снимается скорлупка. И в темноте комнаты, с вялой полоской лунного света из щели между штор, истина становится так близка, что, кажется, ее можно потрогать.
Я накосячила. Я не просто изменяла мужу – я позволила себе неистово любить. Чужого и аморального мужчину.
Большинство людей не знают, что такое страсть, и часто путают ее с похотью. Высунув языки, как голодные, дорвавшиеся до жратвы собаки, они судорожно дышат, жадными липкими пальцами срывают одежду и, неся охрипшими голосами тут же сливаемую в канализацию Вселенной чушь, яростно тычутся друг в друга.
Подлинная же страсть способна раздвинуть время.
Отзвук упавшей на пол сережки целую Вечность стоит в ушах. Любое произнесенное слово несет в себе единственную Истину, а тела… это лишь инструменты, позволяющие на бесконечные мгновения ухватить за бороду Создателя.
Не уверена, что желаю кому-то такое пережить.
Мне надо найти дорогу к Богу, пасть к Нему в ноги и раскаяться.
И только в этом случае, может быть, удастся очиститься.
Только как зовут этого Бога? А Его Сына? И был ли у него Сын?
И почему человечество, настрочив на эту темы миллионы книг, до сих пор не может прийти к какому-то общему, неоспоримому выводу?
На столь наивные детские вопросы я (и никто из тех, кого я знаю) так и не получила однозначного ответа…
Но когда плачу в одиночестве, я почему-то чувствую, что становлюсь чуть ближе к этому таинственному Богу.
По ночам даже слезы другие на вкус – они правильные, настоящие.
Но с наступлением утра скорлупка неизбежно появляется вновь и делает все привычным и двусмысленным: на вид – простым, внутри – опасным.
Иногда по ночам мне приходит в голову странная мысль о том, что только психически неуравновешенные люди могут быть (пусть лишь в какие-то моменты) абсолютно честны.
В своих пьяных припадках мать, бывало, орала мне, тогда еще школьнице: «Вали из этой трясины! Но не выходи замуж и не рожай, а то будешь, как я, всю жизнь мучиться и мучить близких!»
В., будто поймав сквозь годы этот разрушающий основы общества лейтмотив, облагородил его и, перепевая бархатным голосом искусителя, вещал, что счастье женщин, за которыми будущее, вовсе не в том, чтобы быть покорными служанками мужьям и детям. Мол, для нас, настрадавшихся в поколениях по самое некуда, пробил час высоко поднять голову и делать то, что хочется, а не то, что нам веками вдалбливали, выдавая за истину.
Его тогда уже тридцатилетняя дочь окончила Кембридж, вернулась в Россию и на момент нашего знакомства небезуспешно строила карьеру в израильской фармацевтической компании. Жила на две страны. Это не помешало ей в отсутствие мужа родить ребенка и через два месяца вернуться на работу, оставив малыша на попечение нянькам и бабушке, законной жене В. Кстати, тему жены (по косвенным признакам – классической домашней клуши) он ловко обходил стороной.
Интуитивно я понимала: со мной он мог быть тем, кем и был на самом деле – великодушным вампиром, который подрывает устои, одобряемые обществом, частью которого он являлся.
Ему не хватало страсти, а в протесте, который он ловко в меня подсадил, забурлила горячая кровь!
На свидания к В. я делала яркий (почти как в тот позорный месяц в клубе, когда пыталась танцевать стриптиз), несвойственный мне макияж.
Кроваво-красные губы, прокрашенные в три слоя густые ресницы, делающие взгляд томным, пленительные, взлетающие ко лбу дуги бровей.
Он бросал на меня короткий внимательный взгляд и, слегка улыбнувшись самому себе, тотчас на меня набрасывался.
Не скрою, наше соитие было столь оглушительным, что я даже не воспринимала его как измену: Андрей, с его в общем и целом здоровой потребностью во мне, существовал словно параллельно, а то, что происходило между мной и В., было в другом измерении. Почти как в детстве: придумаешь себе сказочный мир, в котором старый дубовый подсервантник напротив материной кровати превращается в ворчливого и мудрого старикана-короля, а рюмки и фужеры в его недрах – в подданных, которым, переставляя с полки на полку, я раздавала и титулы, и судьбы.
Здесь, в моем с В. мире, я была возлюбленной прекрасного Носферату, истаскавшегося в веках и истосковавшегося по любви.
Чем неистовей мы сплетались телами, тем меньше оставалось меж нами любых, о чем бы то ни было, разговоров.
После смерти моего отца В. совсем перестал спрашивать меня про Андрея, но в его пронизывающих взглядах и тяжких вздохах после наших безумных полетов я считывала конкретный месседж: «Как ты так можешь, любимая?»
И тогда я стала убеждать себя в том, что медленно, но верно обескровливаю самого важного и ценного человека в своей никчемной жизни.
А то, что он был вовсе не добрым доктором Айболитом, придавало его образу, во многом дорисованному моим воображением, дополнительную пикантную остроту. Рядом с ним я ощущала себя исключительной – я была не заурядной спасительницей зависимого от отца истеричного алкоголика, я стала Судьбой, с трудом отысканной сквозь века. Соткав это кисейное, но прочно защищавшее меня от не слишком счастливой реальности убеждение из многозначительных, то печальных, то полных страсти взглядов и вздохов возлюбленного, я придумала себе новую запредельную жизнь, где сумела стать единственной и неповторимой Женщиной.
В реальности же выхода у меня было два: оставить мужа и стать незаметной для общества любовницей (В. дорожил своей семьей, и мы встречались с ним в дешевых, на окраинах города, гостиницах – только тогда, когда ему это было удобно) или бежать от него прочь, в понятный и циничный мир Андрея.
Читать бесплатно другие книги:
