Картонные стены Елизарова Полина

– Нет. Это предыдущий опыт.

– А доктор?

– С доктором мы вместе год. На момент нашей встречи мы оба были свободны.

– Ну тогда вам крупно повезло! – хмыкнула Жанка. – Не страшный, свободный и не бухает часто. Еще и доктор. Доктор – это вообще сексуально.

Над последней фразой Варвара Сергеевна, не сдержавшись, от души рассмеялась. Да уж, эта девушка имела способность непосредственностью своих даже негативных эмоций мигом сгладить обстановку.

Самоварова прекрасно понимала, что именно привлекало в Жанке Алину, рефлексирующую и живущую в постоянном страхе раскрыться и выдать себя.

«Виски и шампанское. Вдох и выдох».

– Жанна, это не вопрос везения, это вопрос того, какой мужчина тебе на самом деле нужен и для чего, – твердо сказала Самоварова.

– Господи, все элементарно! Какой мужчина может быть нужен женщине? Хороший и любящий.

– Дорогая моя, эта фраза ни о чем. Безвольный алкоголик, представь себе, тоже может быть хорошим и любящим.

Варвара Сергеевна подумала про Алининого отца. После вчерашнего вечера все отсутствующие здесь персонажи, как живые, так и мертвые, поселившись в ее голове, словно сумели материализоваться. Она уже четко видела перед собой Алину с ее страхом и тревогой, с трудом запрятанными ею в хрупкую, из тончайшего стекла, колбу, видела ее отца, с собачьей грустью в умных испитых глазах, слышала голос его жены Татьяны Андреевны, чуть хрипловатый, наполненный страстью, которая при ином раскладе могла бы вылиться, например, в религиозный фанатизм, а то и в поражающее сердца людей творчество, но, исказившись под гнетом выделенной ей судьбы, лишь разрушала все вокруг.

В Жанкином кармане завибрировал телефон.

Самоварова поняла, что звонил Ливреев, потому что глаза Жанны загорелись хищным светом.

– Ну и зачем ты мне звонишь?! – уже не стесняясь общества Самоваровой напала она. – Я все понимаю – семья превыше всего! Тебя там что, как придешь, связывают по рукам и ногам? Ты вчера не нашел минуты, чтобы ответить на мое сообщение. Ах, было поздно? Сам говорил, что раньше часа не ложишься. Не надо мне твоего «извини»! Не за что как будто извиняться… Мы люди взрослые. Я уже поняла, что вчерашнее для тебя было так, малозначительным эпизодиком. Но существуют же элементарные приличия… Ах, ты писать не любишь?! А я не люблю, когда мне не отвечают! – Жанка оторвала мобильный от уха. – Алло! Вот чертова связь!

Но связь, вероятнее всего, была ни при чем – не желая и дальше ее выслушивать, Ливреев нажал отбой.

Вцепившись в телефон, распоряжайка было ткнула пальцем в номер прораба, но, почувствовав взгляд Самоваровой, сбросила вызов.

– Ну что, поделишься? – глядя ей в глаза, доверительно спросила Варвара Сергеевна.

– Да пустышка он… Базара нет, обаятельный, но эгоистичный и примитивный человек. А я-то было крылья расправила, дура! Нет, он точно послан мне за грехи…

Жанка затеребила нательный крестик, показавшийся из выреза отделанной кружевом трикотажной майки.

– Милая моя, нет никаких наказаний за грехи, есть только наше упорное нежелание меняться.

– Варвара Сергеевна, что вы имеете в виду? – вспыхнула Жанка. – Вы тоже, как и многие, думаете, что, если в стриптиз-клубе работала, я на всю жизнь останусь женщиной второго сорта?! – подогревала себя она. – И со мной можно вот так: перепихнуться по-быстрому, а потом забить? – выплескивалась из нее накопившаяся ярость. – А ничего, что он ко мне аж с апреля подкатывался? Целых два месяца! А вчера, как только вы нас отсюда спровадили, воспользовался случаем и моей к нему слабостью.

– Понятно. Теперь ты пытаешься найти крайнего.

– Ничего я не пытаюсь! Конечно, вы тут ни при чем… Сучка не захочет – кобель не вскочит, так?

– Именно, – беспристрастно подтвердила Самоварова.

Жанна покосилась на Варвару Сергеевну. Упорное нежелание подыгрывать ей в том, что «все мужики сволочи», равно как и невозмутимость этой вообще-то нервной тетки, Жанку слегка охолодили.

– Знаете, пока мы были здесь с Алиной, отношения с Ливреевым я воспринимала как-то иначе…

– И как же?

– У меня здесь как будто начался другой этап жизни – мало ли, что там было когда-то… Здесь, в новом роскошном доме, я пыталась стать женщиной, уважающей себя, за которой невозможно не ухаживать, с которой необходимо флиртовать, для которой нужно что-то делать… Знаю, у меня плохо получалось, но я старалась, а он, кстати, делал! И шоколадки возил, и скидки по моей просьбе везде, где можно, Алинке организовывал… А теперь, когда ее здесь нет, все вернулось на свои места – и Вадик, накинувшись на меня вчера в машине, четко показал мне, ху из ху.

– Вот ведь глупости, – усмехнулась Самоварова. – Шоколадки, скидки… Разве ты сама этого не хотела?

– Хотела, но не так… Я думала, он придумает что-нибудь эдакое, позовет меня на свидание в красивый отель или, на крайний случай, на чью-нибудь дачу… Алинка меня сдерживала, понимаете? Рядом с ней, ставшей в замужестве такой правильной, я тоже не хотела остаться девкой из клуба, я хотела стать женщиной, для которой мужчина готов сделать если не это вот все, – обвела она рукой большой дом, – то по крайней мере многое…

Из Жанкиных слов сочилась обида.

– Девочка моя, ты не так уж и старалась. Ты всего лишь пыталась примерить чужую одежду, которая тебе не подходит.

– Вы что, тоже считаете, что я женщина второго сорта?!

– Ничего я не считаю. Такой ты до сих пор считаешь себя сама. А ты молода и все еще привлекательна. Тебе надо разобраться со своими желаниями и соотнести их со своими же возможностями. Та цена, которую платила твоя подруга за это все, поверь, очень высока.

– Так вы что-то знаете?! – Распоряжайка, придвинувшись к Самоваровой, по-детски нетерпеливо теребила ее рукав. – Говорите же, не мучьте!

Варвара Сергеевна накрыла своей рукой Жанкину:

– Погоди… Дорогая моя, отбрось заманчивый образ, который ты пыталась разглядеть в Алине, и ответь мне честно на один вопрос: ты допускаешь, что у нее мог быть другой мужчина? – Теперь она пристально вглядывалась в Жанкины глаза.

– Ешкин кот… Это сложно себе представить! Хотя, если она сделала из существования матери такую загадку… В том-то и дело, что в Алине всегда жила какая-то тайна. Она не выпускала ее из себя, но мне казалось, что эта тайна прекрасна! Типа, она владеет магией, потому и цепанула с ходу Андрюху, или – что она брошенная дочь какой-нибудь суперзвезды, ведь она явно врала о своих родоках…

– Все наши тайны всегда рядом с нами, – мягко выпустив из своей руки беспокойную Жанкину руку, Самоварова привстала. Потянулась и ухватилась за веточку жасмина, раскинувшегося за их спинами, глубоко вдохнула аромат.

– Посмотри. Откуда взялась такая красота? Кто ее придумал? А кто придумал лето? А нас с тобой? Жизнь – это самая что ни на есть прекрасная тайна… А то, что скрывают от нас люди, – не тайны, а травмы. Понимаешь разницу?

Жанка нахмурилась.

– Пытаюсь… Сама скрываю, что ребенок у меня умер и кем был его отец… Но Алинка-то знала! И вы уже знаете. И Вадику бы я рано или поздно рассказала…

– Мы все разные. Кому-то, выговорившись, становится легче, а кому-то и самому себе сказать правду невмоготу. Кстати, ты знаешь, что жасмин распускает свои цветы только ночью? Есть такая старая индийская легенда: принцесса Жасмин влюбилась в бога Солнца, но он ее отверг. С горя девушка покончила с собой. Узнав о случившемся, бог Солнца сильно расстроился, приказал собрать пепел принцессы и превратил его в чудный цветок. Если верить легенде, ночью душа девушки выходит на волю, чтобы не тревожить своей любовью бога Солнца.

– Нет, я не знала… Значит, вам удалось раскопать, что у Алины любовник?! – В Жанкиных глазах смешались испуг и любопытство.

– Не совсем так, не просто любовник. Она скорее считает, что это был и есть очень близкий ей человек.

– Варвара Сергеевна, миленькая, не выносите мне мозг! Говорите, что знаете, и безо всяких легенд! – чуть ли не закричала Жанка.

Самоварова осмотрелась по сторонам.

– Не кричи. И у стен есть уши. Кстати, где строители?

– У себя в вагончике. Сегодня же воскресенье, у них выходной.

– Ясно, – задумалась Самоварова.

По ее запросу Никитин ответа еще не прислал…

– Да не соскакивайте вы с темы, говорите!

Варвара Сергеевна не хотела играть на Жанкином терпении, просто она думала о нескольких вещах одновременно и еще подыскивала максимально понятные для своей собеседницы слова.

– Видишь ли, бывает так, что психика глубоко травмированного человека создает себе некое безопасное пространство, чтобы убегать в него от сложно выносимой реальности. Помнишь день, когда умер Алинин отец? Вы же продолжали общаться?

– Не помню, – отведя глаза в сторону, хмуро бросила распоряжайка. – Я у матери была. У брата началась белая горячка, мать меня срочно вызвала. Денег-то у них на хорошую клинику не было, вернее, ни на какую не было. А когда я через несколько дней вернулась в Москву и позвонила Алинке, она мне сказала, что ее отец умер. Такая, помню, на душе чернуха была, все, блин, сгрудилось, один к одному.

– Бывают в жизни такие периоды, – невесело откликнулась Самоварова и снова присела на лавку. – Ты можешь обещать, что все сказанною мной останется между нами? – тихо попросила она.

– Конечно!

– Жанна, это очень серьезно. Что бы ни произошло в этом доме впоследствии, то, что я расскажу, должно остаться между мной и тобой. Ни мама в дежурном разговоре, ни подружка из клуба, ни Ливреев, с которым ты, если сама того захочешь, к вечеру помиришься, не должны об этом узнать.

– Варвара Сергеевна, да прекратите вы говорить со мной, как с тупой дочкой! – вспыхнула Жанка. – Я много разного про всех тут знаю и без нужды никогда не треплюсь! А насчет Вадима… – Отчаянно зудящее взяло верх над остальным. – С чего вы взяли, что мы к вечеру помиримся?

– Так завтра же понедельник, – усмехнулась Самоварова.

К сожалению, ей слишком хорошо были знакомы отношения, в которых дни недели имеют решающее значение.

– И что?

– Ну… Ежели ты сама того захочешь, он всю ближайшую рабочую неделю снова будет в твоем распоряжении. Только помни, что его следующие семейные выходные тоже не за горами.

– Блин, вы со мной точно как с ребенком!

– Так у меня дочь имеется, – не сумев сдержать на сей раз искренней улыбки, кивнула Самоварова. – Примерно твоего возраста, да и характером вы схожи.

– Неужели от того женатого любовника?

– Нет, от мужа.

– А любовник?

– А любовник остался другом.

– И долго вы с ним были?

– Долго.

«Так долго, будто целую жизнь прожила», – подумала про себя Самоварова, но вслух больше ничего не сказала.

– Лихо же вы с мужиками управляетесь… Блин, научили бы! Если кому и завидую, то таким, как вы, женщинам!

– Это ты зря, опять те же грабли. Не примеряй на себя чужое платье, лучше ищи свое.

– Да ваше платье, что и Алинкино, покрасивше моего! И мужики к вам, хоть и с причудами, правильные тянутся – надежные и заботливые. А я даже с Ливреевым потрахаться по-человечески не могу, – зашмыгала носом она.

– Много ты знаешь про моих мужиков… Ни на мой опыт, ни Алинкин, ты, узнай обо всем сполна, никогда не променяла бы свой, – уверенно заявила Самоварова.

Надо признаться, она немного лукавила – разве есть на свете такие весы, на которых можно взвесить горести, что выпали на долю каждой?

Это в счастье мы, словно дети солнца, все друг на друга похожи, а в тяготах – каждый тащит свою ношу в одиночестве.

– Мне и менять-то особо нечего – вот она я, вся как на ладони. Потому что дура! – и Жанка машинально потянулась в карман за сигаретой.

– Не дура, а дурочка… У тебя еще вся жизнь впереди! Что такое в наше время твои тридцать пять? – Перехватив пальцами Жанкину сигарету, Самоварова приобняла девушку за плечи. – Бросай привычку курить, чуть что… А на меня не гляди, я не лучший пример. Разберись в себе – чего сама-то хочешь? Если просто секса – тогда не наделяй своего Ливреева качествами, которых у него не было и нет, а если замуж выйти – возьми себя в руки, наполняй себя чем-то, контактируй с миром, расширяй кругозор, уважай не чьи-то, а свои мечты и желания. Так, глядишь, и найдешь, что ищешь.

– Сказать легко – сделать сложно, – вздохнула Жанка.

– Непросто, – согласилась Варвара Сергеевна. – Все стоящее дается непросто. И еще скажу, что когда-нибудь, в старости, ты будешь вспоминать только одного мужчину и, поверь моему скромному опыту, это будет не Вадик Ливреев.

– Но сейчас мне кажется, что, кроме него, никого больше не существует!

– Это в твоей голове никого больше не существует, но это пройдет. И это зависит от тебя. Прислушайся к себе для начала. Желательно, в тишине.

– Где бы ее отыскать-то, эту тишину… Так что там у Алинки? Вы обещали рассказать.

– Она, по всей видимости, так и не смогла принять смерть отца. В больнице, где он лежал перед тем, как его отправили в хоспис, твоя подруга познакомилась с его лечащим доктором. Лишившись последней, пусть шаткой, опоры, которую представлял для нее отец с его любовью к семье, ее психика зациклилась на этом человеке… То идеализируя его, то напротив – демонизируя, она заслонилась им от того, что доставляло ей невыносмую боль: от эгоистичной жестокости матери и ухода из жизни отца. После того как она забеременела от Андрея, физический контакт с этим человеком был прерван, но доктор из ее сознания никуда не делся. Просто на некоторое время отошел на второй план: Алину затянуло материнство, покупка и благоустройство дома. А теперь, когда дом построен и Тошка, подрастая, перестал требовать ее круглосуточной заботы, непрожитые травмы снова взяли над ней верх.

– О боже… Откуда вы все это узнали? Вы что, правда ясновидящая? – От услышанного Жанка сжалась и задрожала. – Я никогда ни о чем подобном не догадывалась – ну, умерли родители, это, конечно, горе… Но не одна же она сирота на свете! Тем более у нее давно своя семья. А здесь такие игры разума!

– Ты совершенно верно поймала мою главную мысль. В том-то и дело, что не разум, но психика твоей подруги давно искалечена.

– Но она не была душевнобольной, что вы! – горячо заверещала Жанка.

– Я этого не сказала. Дорогая моя, между болезнью и невозможностью научиться жить если не счастливо, то хотя бы в гармонии с миром, очень тонкая грань. Я практически уверена, что Алина, с точки зрения клинической психиатрии, здорова. А с другой стороны, если по-человечески, она нездорова, и никогда здоровой не была. Тебе известно о том, что она долгое время страдала приступами панической атаки?

– Нет…

– Что, ни разу не замечала?

– Блин, да у меня самой от такой жизни панические атаки по несколько раз на дню!

– У тебя не панические атаки, а повышенная эмоциональная возбудимость. А панические атаки как раз приходят к тому, кто вынужден прятать свои эмоции.

– Я ничего не понимаю! – Жанкины глаза увлажнились. – Даже если предположить, что этот доктор существует, как же они общались?! Я вам говорила, она с апреля практически никуда отсюда не выезжала, только по магазинам и то в основном со мной, ну или уезжала на встречу с дизайнером… Нет, можно, конечно, предположить, что эта полоумная Жасмин ее прикрывала, но ей-то оно зачем? – недоуменно пожала плечами Жанка. – Алинка даже одежду заказывала на сайтах с доставкой на дом. И никаких странных разговоров по телефону я никогда не слышала. Или я, или Тошка, или Андрей… С ней же практически всегда кто-то был рядом!

– В том-то и вся сложность. Благодаря твоей помощи, тому, что ты обнаружила ее недостающие личные вещи, и узнав о том, что она попросила няню остаться в воскресенье на ночь, узнав о ее звонке свекрови с просьбой забрать на несколько дней сына, я могу теперь быть уверена в том, что ушла она из дома по доброй воле.

– Но даже если этот мужик действительно существует, я все равно не могу себе этого представить! Я же ее знала лучше всех! Да, она была странная, избегала каких-то тем… Но это у каждого так – есть темы, на которые мы ни с кем не хотим говорить. И как она, с ее аккуратностью, заботой о муже и сыне, даже обо мне, могла на такое решиться?! Из-за какого-то абстрактного, на фиг здесь никому не нужного чужого мужика?! Она же заставила нас всех страдать! – отчаянно выкрикивала Жанка.

– Умоляю тебя, тише… Нас может услышать Андрей.

Жанка, тяжело дыша, прикрыла рот рукой.

– Я думаю так: у человека, привыкшего страдать, часто деформируется восприимчивость к страданию других. Когда работала в органах, я это наблюдала сплошь и рядом, как у преступников, выросших в агрессивной и неблагоприятной среде, так и у некоторых моих коллег, психика которых не выдерживала столкновений с жестокостью и выставляла защиту, которая выражалась в невосприимчивости к страданиям других людей. Логично же?

– Нет, не логично. Это не про Алину! Она не могла в здравом уме поступить так с мужем, каким бы он ни был, с собственным сыном, со всеми нами… Ее могло выманить отсюда только что-то сверхважное.

– А это уже в точку. Что-то сверхважное в ее представлении.

– Ну и что же это, по-вашему?

– Именно поэтому я очень прошу тебя сосредоточиться и вспомнить все странности в ее поведении в последнее время.

– Кроме внезапного увлечения скандинавской ходьбой я ничего такого не замечала, вот вам крест! Да, она часто нервничала из-за Андрея или из-за ремонта, бывало, зависала, словно не слыша моего вопроса, особенно в последние дни. Частенько жаловалась на давление… Блин, мы все в разной степени психи, и давление у каждого второго в этом гребаном климате скачет! Варвара Сергеевна, она же мне все рассказывала, все! Даже то, что в последнее время ей казалось, будто Андрей ей изменяет. И это ее очень ранило, понимаете? Хоть она и не опускалась до слежки и скандалов. Она не хотела грязи. Она хотела сохранить семью!

– Пока ее внутренний ресурс не иссяк, она действительно только этого и хотела.

– Блин… Но чтобы такое двуличие! Где же здесь правда?!

– Правды всегда две. Одна – внешняя, другая – внутренняя. Когда им удается между собой договориться, наступает гармония, если нет, то крах.

– Пф… Не могу я больше это слушать, Варвара Сергеевна! – Жанка даже прижала руки к ушам. – Я только одного не понимаю, как вы обо всем узнали?

– Об этом могла узнать и ты, если бы была к ней повнимательней, но так сложилось, что узнала я, – уклончиво ответила Самоварова.

В начале беседы она намеревалась рассказать Жанне про Алинин дневник, хотела раскрыть ей почти все имевшиеся у нее на руках карты, но, видя, в какой шок повергли Жанку ее слова, Самоварова поняла, что сейчас это будет не только лишним, но даже опасным.

Брусчатые настилы, разбросанные по участку, затрещали под тяжестью чьих-то шагов.

Раздвинулись кусты, и перед ними явилась женщина с волосами, выкрашенными в цвет слабо разведенной марганцовки.

45

Из дневника Алины Р. 30 мая

Андрей избегает меня.

Я чувствую, его раздражает почти любая моя фраза, любой невинный вопрос.

Единственная тема, которую он все еще поддерживает, – наш сын, да и то если мне необходимо обсудить с ним что-то по существу.

Единственный контакт с ним, на который я все еще могу рассчитывать, – сексуальная близость.

Все остальное пространство вокруг него давно занято проблемами по работе, движением денег и снова проблемами. Я знаю, сейчас у него сложный период в бизнесе, но нельзя же со мной как с вещью…

Давай-ка порассуждаем о правде.

Не какой-то абстрактной, а о правде сосуществования самых родных друг другу людей: мужчины, женщины и их ребенка.

Правда и презрение – два слова на одну букву, похожую на виселицу.

Мать, при всем том, что ты о ней уже знаешь, имела только одну понятную мне цель – сохранить семью и часто кричала, что делает это ради меня.

А то, что я с раннего детства задыхалась от их несчастливости, – это, похоже, не приходило в голову ни ей, ни отцу.

Потому что ребенок – это как бы не полноценная личность, это атрибут.

Иллюстрация того, что у мужа и жены все в порядке с детородной функцией, что жизнь, просочившаяся сквозь пальцы, прожита вроде бы не напрасно. А еще ребенок – это часто повод для гордости: вот, посмотрите, как он/она играет на фортепьяно или цитирует в восемь лет Толстого, или играет в хоккей, рисует и поет.

А то, что ребенок как никто другой чувствует царапающую фальшь, что он не понимает, почему взрослые рассказывают ему о каком-то прекрасном мире, который сами даже не сумели подглядеть в окно, – это в расчет не берется.

Когда мать была «в себе», я время от времени неловко и неумело пыталась сказать ей о том, что меня сильно ранит их пьянство и бесконечные скандалы.

В ответ она недоуменно вскидывала брови и окатывала меня презрительным взглядом, вопящим о том, что именно моя неуместная и никому не нужная правда представляет угрозу для нашей семьи.

Отец же, отведя глаза, старался перевести разговор на другую тему.

«Ты, главное, учись хорошо, и будет тебе счастье», – вот что я слышала чаще всего, когда пыталась с кем-то из них поговорить.

Пожалуй, эта расхожая установка цепко объединяет детей алкоголиков и неудачников, изменщиков и бытовых психопатов.

Я и старалась учиться хорошо.

А в пубертатном возрасте, в одиночку борясь с выбросом гормонов, прыщами и жуткими комплексами, стала родителем своим собственным родителям, которых надо было то мирить, то проучивать угрюмым молчанием, а еще не шуметь, чтобы они иногда высыпались, и часто мыть в пропахшей перегаром и никотином квартире пол.

На сегодня все. У меня трясутся руки и слезятся на солнце глаза. Надо собраться в магазин за едой, у Тошки закончились йогурт и хлопья. Возьму с собой Жанку. Она будет нести всю дорогу свою фигню – но мне станет полегче.

46

Внезапное появление женщины, больше похожей на клоуна, приодевшегося в модельную одежду от креативно, но неудачно мыслящего дизайнера, было столь неожиданным, что обе женщины, сидевшие на лавке, вздрогнули.

– О, хоть кто-то нашелся! – у той был ожидаемо низкий, почти мужской голос.

– Боже, Жасмин, ну ты и напугала! – поморщилась Жанка. Она была не рада этой встрече. – И каким ты ветром здесь?

– Так, была неподалеку. Вы в курсе, что у вас калитка не заперта? Почему нормальные ворота до сих пор не поставили? Я Алине давно уже дала телефон фирмы, которая быстро и за недорого сможет их сделать.

– Так замоталась она… Сидим, вот, Жасмин, вдыхаем аромат жасмина, – вяло пошутила распоряжайка, но никто, включая ее саму, даже не улыбнулся.

– Я с Алиной Евгеньевной в прошлый понедельник договорилась о встрече. Должна была подъехать к вам насчет зонирования участка. Но она выпала из эфира. Я с понедельника звоню и пишу – телефон вырублен. В пятницу Андрею набрала, он сбросил.

Самоварова и Жанка молчали.

– Ну и что у вас тут происходит?

Распоряжайка вопросительно взглянула на Варвару Сергеевну – «мол, опять наврать про санаторий или как?»

– Жанночка, у меня к тебе большая просьба, – нашлась Самоварова, – ты не могла бы организовать нам кофейку?

– Я бы не отказалась, – нимало не стесняясь, тут же откликнулась Жасмин и с нескрываемой усмешкой в глазах, веки которых были густо намазаны зелеными тенями, уставилась на распоряжайку.

Жанка мигом смекнула, что Варвара Сергеевна ее выпроваживает, дабы остаться с дизайнершей наедине.

– Блин, всю задницу отсидела! – Не глядя на гостью, она нехотя приподнялась с лавки. – Тебе небось с сахаром и со сливками? – бросила через плечо.

– А у тебя прекрасная память, – язвительно заметила деваха.

Когда Жанна покинула курилку, Варвара Сергеевна представилась гостье и сразу сказала о том, что она – бывший следователь.

В ответ Жасмин, присев рядом, печально ухмыльнулась своими красно-фиолетовыми, жирно обведенными карандашом губами:

– Знаете, я чего-то подобного ожидала… И где же Алина?

– Мы пока не знаем.

– Только не говорите, что муж запер ее в дурку!

– С чего бы? – насторожилась Самоварова.

Жасмин тянула с ответом. Она с минуту копошилась в своей мешковатой, в фиолетовых пупырышках сумке.

– Хотите? – деваха протянула ей пачку крепких мужских сигарилл.

Варвара Сергеевна с интересом покрутила пачку в руках.

– Не видела таких.

– Оригинальные. Подруга из Доминиканы вернулась, подогнала.

– Спасибо. Боюсь, они крепковаты для меня. Я к своим самокруткам привыкла, – и достала из кармана зеленый портсигар.

– Дайте-ка погляжу! Стильно. Алина иногда любит мои сигариллки со мной за компанию покурить.

– Разве она курит?

– Редко. Андрей терпеть не может запах табака, – все с той же едва скрываемой насмешкой в голосе заметила Жасмин. – Она даже флакон духов в машине возила: несколько затяжек сделает, а потом опрыскивается с ног до головы, чтобы он не учуял.

– И чем же вам так не нравится Андрей?

– С чего вы взяли, что он мне не нравится? Вообще-то он мне деньги платит, – отрезала дизайнерша.

– И все же?

– Давайте вы мне лучше расскажете, что здесь все-таки происходит.

У Жасмин было умное и недоброе лицо. Носогубные складки четко очерченными, глубокими линиями упирались в тонковатые от природы губы, а уголки глаз, словно у пожившей у плохих хозяев и затаившей обиду собаки, хотя Жасмин вряд ли было больше сорока, уже заметно опустились. Зато одежда и обувь – яркая кофта-размахайка, широкие укороченные полосатые брюки и кожаные, специально состаренные тупоносые ботинки – были отличного качества. Так одевалась особая каста модниц – женщин, которые свои комфорт и индивидуальность ставят в укор другим: разнаряженным в узкие платья и шкандыбающим на неудобных каблуках мужским игрушкам.

– Хозяйки нет дома с понедельника, – не став кружить вокруг да около, ответила Самоварова. – И записки она не оставила. Это все.

– И вы здесь в качестве следователя?

– И да и нет. Мой гражданский муж – давнишний друг Андрея.

– А у Андрея Андреевича, оказывается, есть друзья?

– Как вы могли бы охарактеризовать Алину в одном предложении? – вместо ответа спросила она.

– Да как можно охарактеризовать человека, находящегося в глубокой депрессии? – наконец без насмешки то ли спросила, то ли констатировала факт дизайнерша.

– Даже так? И давно вы это заметили?

– С первой нашей встречи.

– Но никто из близких, ни муж, ни Жанна, этого не замечали.

– Глаза в глаза глаза не увидать. В противовес расхожему мнению не все, кто пребывает в депрессии, лежат пластом на кровати и рыдают в подушку.

– Даже не спорю. – Что такое депрессия, Самоваровой было хорошо известно на собственном опыте. – И с чем, вы думаете, было связано ее состояние?

– Хм! С тем, что она отчаянно пыталась приспособиться к роли красивой и гибкой куколки. Но против себя не попрешь. Для этой роли она уж слишком, к большому сожалению для ее близких, чувствительна, – нахмурила свои татуированные брови Жасмин. – В нашем обществе еще много истеричных коз, которые, живя в придуманной патриархальным обществом парадигме, имеют только одну понятную цель – захомутать худо-бедно обеспеченного мужика. Когда цель наконец достигнута, они обретают относительный покой. Ну, подбухивают от тоски, ну, потрахиваются втихаря на стороне, но такие скорее с жизнью расстанутся, чем со своим гребаным статусом! Я чувствовала: Алина никогда не сможет стать такой.

Варвара Сергеевна не без удивления слушала незваную гостью и краем глаза продолжала ее разглядывать.

Как правило, знакомясь с новым человеком, люди, особенно женщины, осознанно или подсознательно хотят понравиться. Здесь же считывался иной посыл – Жасмин было все равно, какое впечатление она произведет на новую знакомую.

Варваре Сергеевне на миг показалось, что эта женщина тоже вчера побывала под Калугой, только, в отличие от Андрея, она пообщалась там не с «мерзкой космической тварью», а со своей единомышленницей.

– Вам не нравится институт брака? – просто спросила Варвара Сергеевна.

– Да этого института давно не существует! Оглядитесь вокруг – одни руины.

– Вы сами-то были замужем? – полюбопытствовала Самоварова и услышала вполне ожидаемый ответ.

– Имела глупость, по юности.

– И брак оказался неудачным…

– Да нет уже такого понятия – «удачный брак»! – Жасмин говорила относительно спокойно, но Самоварова почувствовала, что ей хотелось закричать. – Условно удачным он мог еще быть в те времена, когда бедным людям семья нужна была для того, чтобы выжить и кормить потомство, а богатым – чтобы кому-то передать нажитое непосильным трудом. А в нынешнее время… Удачный – это вот ради всего этого? – Она обернулась и ткнула коротким фиолетовым ногтем в сторону большого дома. – Так сейчас, при известном уме, любая женщина сама может себе на это заработать. Вопрос еще и в другом – от кого и почему им нужно прятаться в пространстве из пятиста метров? Человеку, для нормального функционирования, нужны комната, кухня и ванна. – Жасмин оценивающе оглядела Самоварову. – Вы сами-то, наверное, не так живете?

– Не так.

– Вот видите! При этом в вас есть достоинство, у вас есть профессия.

– Быть женой и хозяйкой тоже профессия. А у Алины, что, не было достоинства? – невольно усмехнулась Самоварова. – Я как раз много слышала об обратном.

– Вы слышали о ней то, что она ожидала о себе услышать. Это, знаете, как фильтры для инсты – ваши подписчики увидят ровно то ваше лицо, которое ожидают, заходя, увидеть.

– Алина, насколько я знаю, не любила соцсети.

– А лучше бы любила! Иногда нарядная пустота способна прикрыть нелицеприятную правду.

– Она и прикрылась на время. Например, таким, как вы, экстравагантным дизайнером, обустроившим ей дом в элитном поселке. Только хватило ее ненадолго.

Жасмин смахнула с лица свою длинную розовую челку.

– Я вам про это и говорю… Алина почему-то решила, что ее место в этой матрице, где муж – статус – ребенок – дом и есть смысл женского существования. Но когда мы себя обманываем, наша сущность непременно взбунтуется, выдав в виде протеста какой-нибудь синдром.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » »»