Жестокая экономика. 37 невыученных уроков Потапенко Дмитрий

Согласно закону Карла Великого, на статус города могло претендовать только то поселение, которое имело собор, защитные сооружения и… пивоварню. Пиво было слишком важным элементом средневековой жизни: большие скопления людей засоряли водоемы продуктами жизнедеятельности, пить воду было небезопасно, а любым иным напиткам редпочитали пиво.

«Вода нужна для полировки тротуаров, а пиво – для питья», – утверждает дошедшая до нас из Средневековья голландская мудрость.

Кстати, пиво – возможно, самый древний напиток, известный человечеству. Во всяком случае, очевидно, что известен он был еще древним шумерам и, как утверждают историки, ему столько же (или почти столько же) лет, сколько умению человечества обрабатывать зерновые.

В зернохранилища попадала влага, и начинался естественный процесс брожения – так, собственно, и появилось пиво. Наверное, вода просачивалась не только в шумерские зернохранилища, ибо пиво было известно практически всем народам на земле. Однако наиболее популярным оно стало именно в Европе, особенно – в центральной и северной частях континента.

Юг, предпочитающий вино, долго не разделял этих пристрастий. Плиний Младший совершил даже своего рода научный подвиг, попробовав и описав 195 наиболее популярных видов пива. Варварское варево, напоминавшее очень жидкую кашу из зерна, ошметки которого вместе с какими-то травами плавали в этой жиже, произвело на римлянина ужасающее впечатление – он не мог понять, зачем нужно изнурять себя употреблением этой гадости, а мысль о том, что в северной части континента виноград не слишком-то рос, не пришла ему в голову.

Вкус у пива в те годы и в самом деле был отвратительным – во всяком случае, мы вряд ли смогли бы найти в нем что-то общее с употребляемым ныне напитком. Чтобы как-то смягчить вкус и придать ему более-менее приятные нотки, повсеместно использовался грюйт – добавки к солоду и воде. Экспериментировали с грюйтом бесконечно, добавляя в напиток не только вереск и лавр, но и кору дуба, полынь и даже грибы, в том числе и ядовитые. Понятно, что хорошо выходило далеко не всегда – иногда проба пива заканчивалась трагически. Благо времена были дикие – в порче пива всегда подозревались «пивные ведьмы», а вовсе не идиотизм пивовара, и случаи сожжения «пивных ведьм» зафиксированы даже в XVI веке.

Впрочем, до пивоваров домашними напитками занимались в основном женщины – в Англии, например, первоначально эль готовили хозяйки. Если напитка выходило больше, чем нужно, он выставлялся на улицу с привешенным к нему ковшиком – знаком того, что это может пить всякий желающий, иначе напиток просто испортился бы.

К счастью, приготовлением пива занимались не только домашние хозяйки и простолюдины, а пивоварня была обязательным атрибутом не только города.

Без пивоварни не обходился ни один из монастырей. И именно в монастырях пиво стало «тем самым» пивом, и совершенствование его началось с того, что монахи научились применять фильтрацию и стали использовать для приготовления пива воду из артезианских скважин.

В то время на территории современных Бельгии, Германии и Франции действовало около 500 монастырских пивоварен. Согласно монастырским уставам, пить пиво разрешалось «по мере надобности», но и «зная меру». В то же время в строгий пост (например, в Страстную пятницу) пиво пить не просто разрешалось – оно было единственной пищей.

Пиво как пища, кстати, популярно – благодаря высокой калорийности оно было дополнительным продуктом питания; в Германии и сегодня пиво называют жидким хлебом (flussiges Brot).

Монахи тоже экспериментировали с грюйтами, но, в отличие от простолюдинов, они вели тщательные записи своих опытов, отмечая не только вкусовые качества напитков. Пробуя различные травы и их сочетания, они были просто обречены рано или поздно добраться до хмеля. И неизбежное наконец случилось: в VIII веке на севере нынешней Франции было сварено пиво с хмелем. История не сохранила имени героя, которому пришла в голову эта прекрасная идея (хотя есть несколько гипотез, и иногда всплывает несколько имен), но именно применение хмеля изменило пивоварение радикально, а сам напиток получил именно тот вкус, который мы знаем и сейчас.

Благодаря хмелю пиво стало удобно для транспортировки – потому что хмель действует как природный консервант. До его применения пиво можно было пить только там, где оно было приготовлено. Как консервант хмель не давал распространиться микробам, и началось путешествие монастырского пива. Сначала – по близлежащим ярмаркам, а затем – и по более отдаленным городам.

При этом сами технологии приготовления пива с хмелем, в отличие от напитка, расползались по Европе со скоростью черепахи – их носителями были монахи, путешествующие из монастыря в монастырь. До подлого же сословия эти таинства и вовсе дошли только к XII веку, зато дойдя – закрепились чрезвычайно прочно, и это притом, что монархи и сеньоры по всей Европе объявили хмелю настоящую войну – по упомянутым выше законам Карла Великого с грюйта собиралась пошлина, тогда как на хмель она не распространялась.

Прорыв, как всегда, произошел в независимых от феодалов городах, прежде всего в городах Ганзейского союза. Уже к XIII веку северогерманские города освоили производство пива настолько успешно, что ганзейские купцы сделали напиток серьезным экспортным продуктом. В одном только Гамбурге в конце XIV века из семи тысяч жителей 457 были заняты в пивоварении, а в год город производил 168 тысяч гекалитров пива. Известно, что в XIV веке они снабжали пивом голландские города и с большим успехом продавали его в Новгороде.

Успех нового пива был таким оглушительным, что вскоре грюйт перестал использоваться вовсе. Впрочем, спустя какое-то время на смену налогу на грюйт пришел налог на хмель, который не отменен в странах Европы и по сей день.

С хмелем связано несколько легенд, усиленно тиражируемых «альтернативщиками». Умеренно-патриотичные утверждают, что добавлять в пиво хмель весь мир научила Восточная Европа, более отчаянные и вовсе указывают на Русь как на «родину хмеля», что, возможно, как-то коррелирует с «родиной слонов».

Может быть, на эти фантазии авторов громких заявлений наталкивает то, что лучшим хмелем по сей день считается тот, что выращен в Чехии. Хотя хмель – культура крайне неприхотливая, и он прекрасно растет буквально везде, где бы его ни посадили.

А может быть, эти фантазии отчасти спровоцированы тем фактом, что ганзейские купцы, продававшие пиво в Новгороде, в обмен вывозили оттуда хмель…

Так или иначе, но даже в Чехии, стране, где пиво является самым популярным напитком (в среднем житель Чехии, где кружечка пива на завтрак не выглядит чем-то странным, выпивает 159 л напитка в год, тогда как средний немец – второй показатель в мире – 108 л), секрет приготовления пива был заимствован из соседних немецких земель.

Что касается более ранних веков, то сохранились данные, согласно которым до 1620 года жители города Антверпена употребляли ежегодно до 400 л пива. А, например, солдаты имели право выпивать 2 л пива ежедневно, причем независимо от того, мирное было время или военное. Известно, что к концу XVII века во Фландрии употребление пива снизилось в среднем до 250 л в год на человека.

Хмель как непременная составляющая пива завоевывал мир, хотя некоторые другие компоненты подвергались сомнению: известно, например, что князь Конрад II Горбатый отказался от должности епископа Зальцбурга потому, что там не варят привычного ему пшеничного пива, – и этот довод был принят папским двором как весьма уважительная причина.

А в 1516 году герцог баварский Вильгельм IV издал указ о чистоте пива, названный Reinheitsgebot (заповедь чистоты), устанавливавший, что пиво можно варить только из ячменя (позже – ячменного солода), хмеля и чистой воды. Поскольку дрожжи в то время еще не были известны, процесс брожения оставляли на волю божью.

С развитием сети железнодорожных сообщений, а также последующим появлением холодильных установок претерпело изменение и пивоварение. Основывались новые и реконструировались устаревшие пивоварни. Благодаря работам ученых, таких как знаменитый француз Луи Пастер и датчанин Эмиль Христиан Хансен (им был разработан метод получения чистой культуры дрожжей), стало возможно появление в последующем светлого пива, наиболее популярного в мире сегодня.

Казалось, что пиво займет доминирующее положение среди всех напитков во всем мире, и этот период ознаменован появлением огромного количества марок пива, которые и сегодня необыкновенно популярны: «Карлсберг», «Хайнекен», «Левенбрау», «Радебергер» (который был создан акционерами специально ввиду ошеломляющих экспортных перспектив), – но прорыва, однако, не произошло – «нашествие» чая и кофе сильно сократило его потребление, а с конца XIX века распространяются сладкие напитки, и потребление пива на душу населения медленно, но верно начинает сокращаться, во всяком случае, зафиксированный в Баварии в 1667 году рекорд – 506 л на душу населения – наверняка никогда превзойден не будет.

К концу 50-х годов XIX века в Германии насчитывалось 13 561 пивоварня, а кроме того, было зарегистрировано просто огромное количество (зафиксировано 36 297) домашних хозяйств, занимавшихся частным пивоварением. Но уже к 1891 году количество пивоварен несколько сократилось – до 7785, отчасти благодаря появлению крупных пивоваренных предприятий, отчасти – из-за снижения экспортного спроса.

Тем не менее пиво в настоящее время остается наиболее распространенным напитком в мире, и его потребление превышает потребление любого его жидкого «конкурента». А к экспериментам с грюйтом в наше время вернулись многочисленные производители крафтового пива.

От утоления жажды до быстрой энергии

Почему появилось пиво? Людям нужно было утолять жажду. Не пытаться себя одурманить, а просто утолять жажду. И сама мать-природа подсказала нехитрый рецепт. Когда в зернохранилище попадала вода, люди уловили элемент брожения, который, с одной стороны, изменял вкус зерна и воды, а с другой – сохранял его. Это нельзя было назвать полноценным пивом, каким его знаем мы. Только добавление хмеля привело к качественному улучшению напитка.

Важный момент – роль в этой истории церкви. Монахи оказались прекрасными изобретателями. Именно они обнаружили идеальное для улучшения вкуса пива растение – хмель. По сей день хмель, особенно чешский, является одним из важных элементов экспорта. Хмель прошел через века. А началось все с того, что люди боялись отравиться водой, которую сами же и портили. И это привело к развитию технологии и интеллектуальных возможностей, к развитию главного, что есть в человеке, – разума.

Еще один важный момент – стандартизация. Указ Вильгельма IV является прообразом стандарта. Стандарты построены на базе статистики, когда из множества сортов выбирается тот, который позволяет не только утолять жажду, но и держать качество, то есть соответствовать статистической выборке. Статистика и технологии идут рука об руку.

Сейчас пиво не занимает доминирующей позиции среди напитков. Его вытеснили сладкие газировки, гораздо менее полезные и менее стандартизированные, но дающие большее насыщение. Пиво замещено другой технологией, больше отвечающей запросу современного общества, – быстрое насыщение, быстрая энергия.

В конце XI века родилась красивая легенда о том, что Вильгельм Завоеватель в решающий момент битвы был сбит с коня. Его рыцари сочли, что потеряли своего предводителя. Ряды их дрогнули. И тогда Вильгельм воздел на свое копье свой носовой платок.

Рыцари увидели, что с ним все в порядке, и с прежним жаром продолжили битву, которая, как всем известно, завершилась их победой.

Наверное, эта история – вымысел. Во всяком случае, ни один из хронистов, в том числе и брат Вильгельма, участник похода епископ Байе, оставивший детальное описание всех событий, не упоминает о таком эпизоде. Тем не менее история прижилась. В цеховом Лондоне тех лет образовался цех изготовителей носовых платков. В лучших традициях цехов был разработан устав, регламентирующий все на свете – в том числе, в частности, и размер изделия. Приводя футы и локти к современной нам метрической системе, историки говорят о размере в метр на метр.

Устав – штука жесткая. Если не жестокая. Сохранилось свидетельство о том, как старшины цеха изгнали из него некоего Робина за нарушение устава. Специально назначенные люди произвели замеры, которые доказали, что Робин нарушил размерность изделия.

Старшины, плача (жалели Робина и его семью, потому что изгнание из цеха бросало уважаемого горожанина, мастера, на самое дно городской жизни), утвердили вердикт – слишком уж грубым, диким и вопиющим было нарушение. Никто поделать ничего не смог…

Беда пришла откуда не ждали – век с лишним спустя после создания цеха английские рыцари, до той поры не слишком активно выезжающие за пределы острова, стали принимать участие в главном аристократическом развлечении той эпохи – Крестовых походах.

Это были уже времена Ричарда Львиное Сердце. Вернувшиеся из походов, походя, между прочим, нанесли смертельный удар цеху изготовителей носовых платков: оказалось, что платки размером метр на метр просто вышли из моды, и более их никто не хотел покупать. Ситуация для цеха была критической – или меняй цеховой устав, или умри. Нам не известно, какие страсти кипели среди мастеров при обсуждении этой темы, да и кипели ли они вообще.

Известно лишь, что устав пересмотрен не был. Наверное, потому, что одно дело – все эти модные штучки-дрючки, и совсем другое – наследие дедов и верность традициям. О скорой и бесславной кончине некогда респектабельного цеха не упоминается – он исчез как-то сам собой, бесследно и совершенно незаметно для окружающих. А моду на платки метр на метр сменила мода на платки в виде ленты.

Наверняка был создан цех, утвержден устав, принят стандарт… Цеховые правила переживут века и отомрут только во времена промышленной революции – и в XIX веке о них просто забудут.

О маркетинге, и не только

О чем это? – спросите вы. – О клиентоориентированности? Да, о ней. И попутно – о навязываемой нам сейчас, в XXI веке, торговой модели века XV, о войне против трансграничной торговли и товарных агрегаторов[4]. А в целом – об умении понимать окружающий мир.

Мы не знаем, был ли Вильгельм участником этого похода и поднимал ли он носовой платок, но с точки зрения классического маркетинга – это великолепная история. Был создан целый цех, и эта легенда, этот маркетинговый прием просуществовал, можно сказать, век. За несоблюдение этого маркетингового атрибута, как сейчас, наверное, за отсутствие оригинальных наушников Apple, исключают из ордена. Для рыцаря он, вероятно, был хорошей приманкой, знаком принадлежности к определенному сословию. Если у тебя настоящий… или настоящие наушники, то ты имеешь отношение к клану. Если же размер твоего носового платка меньше чем метр на метр, ты к клану не имеешь отношения и рыцарем быть не можешь.

Все меняется. Поменялся и маркетинговый прием: был платок метр на метр, а потом стали носить платки другого размера и в виде ленты. Хочется верить, что этот прием не был доведен до конца и не создавали уже цехов, культов и кланов. И самое главное, из этих кланов не исключали, если ты носил ленту другого размера или другого производителя.

Не создавайте себе культов, и, может быть, вы будете относиться более терпимо к тому, что кто-то будет носить другие наушники, даже не фирменные, как вам кажется. Ибо это то же самое, что носить платок метр на метр.

Генриху I Щедрому, графу Шампани и Бри, получившему этот титул в 1152 году, досталась всего-то малая толика наследия его предприимчивого отца, Тибо Великого, одно перечисление титулов которого занимало несколько строк. Блуа, Шартр, Мо, Шатоден и Сансерр, Труа и еще огромное количество земель, посреди которых затерялся королевский домен Иль-де-Франс, были переданы отцом Генриха Тибо Великим его младшим братьям (хорошо еще, что двое из них избрали духовную стезю и не претендовали на земли).

Генрих стал, однако, сюзереном 2000 вассалов, доставшиеся ему земли были щедры и обильны. Но главное аристократическое развлечение того времени – Крестовые походы, большим охотником до которых выказал себя Генрих, – требовали весьма значительных средств, возможно, больших, чем был способен обеспечить ему его огромный феод.

Шампанские вина еще не были известны – их «заметят» только в XVI–XVII веках, а основу местного сельского хозяйства составляло овцеводство, причем даже при полном господстве натурального хозяйства овечью шерсть уже доставляли аж в соседнюю Фламандию, но даже этот довольно удивительный в те годы факт экспорта не давал Генриху выдающихся финансовых выгод. Надо было придумывать что-то еще. Мы не знаем сейчас, был ли настолько умен, прозорлив и расчетлив сам Генрих, или идею обустройства ярмарок подсказали ему его советники (что весьма вероятно – его двор в Труа охотно принимал самых образованных людей своего времени, а его канцлером был известный ученый Стивен Алинерр), но только именно благодаря его умным указам расцвели знаменитые Шампанские ярмарки.

Сами по себе ярмарки были известны давно – в той же Франции ярмарка в парижском пригороде Сен-Дени была весьма популярным местом, были известны ярмарки в Дижоне, да и ярмарки в Шампани, как считают многие ученые, известны как минимум с V века. Да и в Германии ярмарки были не в новинку (само слово «ярмарка» немецкого происхождения, от «яре» – год, и «маркет» – рынок). Но Шампань среди всех была замечательна своим удобным расположением и находилась на пересечении торговых путей (реки Сена, Маас, Мозель, Сона), по которым издавна двигались купцы из Англии, Италии, Германии, Швейцарии и Фландрии.

Устраивать ярмарки в Шампани начали давно, и уже отец Генриха, Тибо Великий, гарантировал купцам не только личную безопасность, но и возмещение ущерба, если ущерб будет понесен на его территории, за исключением бед вследствие войн и стихийных бедствий. Но все-таки именно Генрих сделал Шампанские ярмарки настоящим коммерческим предприятием.

Ярмарки стали работать в режиме «непрерывного цикла», с января по декабрь. Открывала год ярмарка в Ланьи-сюр-Мар, затем эстафету перехватывал Бар-сюр-Убе, потом – Сезанн, дальше шли две «горячие ярмарки», в мае и июне-июле, сначала в Провине, потом в Труа, осенью была еще одна ярмарка в Провине, и заканчивался сезон «холодной ярмаркой» в том же Труа. Каждая ярмарка была обязана обеспечить 8 дней бесплатного входа, не менее 10 дней торгов и гарантировать оплату в течение 15 дней.

Графским указом 1170 года была назначена администрация ярмарок, которую возглавляли два мастера и канцлер, а под их началом работало великое множество лейтенантов, сержантов и нотариусов, обеспечивавших порядок и соблюдение прав и удобств торгующих. Были обустроены специальные домики для судей, освещавшиеся днем и ночью, для совершения сделок. Был издан специальный указ о защите и равенстве прав со всеми прочими еврейских торговцев и менял.

Графы Шампани чеканили собственную монету, denier provinois, и именно «шампанское денье» стало основной расчетной валютой. Был устроен специальный порядок продаж, предусматривающий, что в первые дни торгуют тканями, потом – весовым товаром (куда входило множество всего – от меда и перца до железа и зерна), после – ремесленными изделиями, и затем только – скотом. Так поддерживалась чистота рыночных площадок, что исключало порчу товара. Закрывались торги кличем глашатая «Hare!» – ну, мы поймем и без перевода.

Купцам было дано право урегулировать свои разногласия самостоятельно, и на всех ярмарках действовал специальный суд – если его решения не удовлетворяли стороны, то они могли обратиться к сеньору ярмарки – графу.

Напрямую к графу могли обращаться и специально выдвигаемые консулы – представители купечества из отдельных стран (которых тогда было сильно больше, чем могло бы быть сейчас, – так, одних только итальянских было 23, по количеству участвующих в торгах территорий).

Во всех ярмарочных городах были устроены специальные склады и гостиницы, некоторые из них функционировали постоянно (часто купцы оставляли непроданный товар до следующего года или до ближайшей ярмарки), некоторые – исключительно сезонно.

Результат не замедлил сказаться: если во времена Тибо Великого ярмарки посещало около 8 тысяч человек в год, то к концу правления Генриха насчитывалось уже до 60 тысяч участвующих. Впрочем, из этих расчетов не совсем ясно, идет ли речь конкретно о торгующих или о «зеваках» тоже, так как ярмарки были еще и крупнейшим культурным событием – многочисленные увеселения, с аттракционами и жонглерами, путешествовали вместе с ярмарками.

Именно ярмарки сформировали зачатки европейского театра, а Труа еще в эпоху Генриха I обзавелся даже специальным помещением для представлений.

Любой современный торговый центр сегодня тоже не только продает, но и привлекает покупателей развлечениями, разве что ярмарочные балаганы уступили место кинотеатрам, игровым комнатам, каткам и т. д.

Вся эта сложнейшая и многоуровневая регламентация, тонкая настройка весьма сложного механизма в сочетании с низкими ценами, которыми графы Шампани начинали привлекать торговцев и которыми они удерживали их почти полтора столетия, удачная география и прочие нюансы были перечеркнуты в начале XIV века, когда умер последний местный граф, Генрих III Толстый. Наследников по мужской линии он не оставил, а его дочь Жанна Наваррская стала женой короля Франции Филиппа IV Красивого.

Шампань была присоединена к королевскому домену в рамках личной унии, а после смерти Жанны – весьма загадочной, но и ее смерть, и смерть ее детей, последовательно занимавших королевский трон, и начало Столетней войны – несколько другая история, – так вот, после смерти Жанны громадные изменения ждали Шампань. Филипп Красивый королевским указом перенес шампанские ярмарки в Париж, указав отныне собираться торговцам там. Попутно было упразднено шампанское денье. Перенеся ярмарки, король не догадался перенести туда же управленческие институты, сложившиеся в Шампани, и парижские ярмарки как-то не задались.

Де-факто ярмарки в Шампани продолжались еще почти полтораста лет, но уже больше по инерции – Столетняя война сильно изменила экономическую карту Европы, сама Шампань стала ареной постоянных военных действий (кстати, Жанна д’Арк родилась именно в этой провинции), и купцы нашли и новые торговые пути, и другие ярмарки.

По более поздним подсчетам, доход с пяти ярмарок (без Ланьи) в 1294 году составлял 8380 ливров, тогда как в 1341 году – только 1152 ливра.

Шампани, «расшевелившей» европейскую торговлю после «темных веков», не суждено было стать торговым центром континента, и она навсегда уступает первенство городам Италии и Фламандии. Правда, через несколько столетий монах Периньон, который всю жизнь боролся с браком в своей продукции – пузырьками в вине, – махнет рукой на этот недостаток и начнет продавать вино таким, каким оно у него получалось. И Шампань снова станет знаменитой – но это уже совсем другая история.

Благословенная земля

Шампань, родина вин, является еще и родиной товаропроводящих цепочек. Именно там родились история ярмарок и история торговых судов. Непосредственно на месте разбирались все споры, и предприниматели могли вынести решение, то есть всегда присутствовал третейский судья.

Обустраиваются склады, то есть логистические центры (3PL[5] операторы по-современному). Есть место хранения, место комплектации и место выдачи товара. Шампань становится лидером ярмарочной торговли, лидером новой технологии продвижения товаров к покупателю.

И все это благодаря, по сути дела, потворству Генриха. Генрих дал возможность развиться этим местам, не стал активно вмешиваться. Королям присуще вмешиваться. Но этот оказался разумнее.

Столетняя война, как и любая война, останавливает прогресс, точнее, прогресс, касающийся торговли, и развивает иные технологии, в том числе контрабанду, конфискат, контрафакт. Вот такая дилемма: война – благо для технологий или зло? Пожалуй, все-таки больше зло.

А через столетие Шампань будет возрождена. Но не как родина товаропроводящих цепочек, а как родина классического игристого вина.

Дороги создавали империи и государства, обогащали тех, через чьи земли они проходили, и разоряли тех, чьи земли они обходили. А поскольку постоянных, вечных путей не существовало, дороги меняли свои направления – чаще по прихоти чрезмерно глупых, жадных или жестоких правителей, реже – по прихотям природы, – людям, волею судеб оказавшимся у дороги, история давала крайне недолгую, по меркам истории, возможность кардинально, всерьез и надолго, переломить свою судьбу.

До IX века идеальный путь из Северной Европы на юг (и далее – через Византию в Средиземноморье) пролегал по Дунаю, но вторжение в дунайскую долину венгерских орд вызвало полное смешение в только начавшейся было складываться системе европейской торговли.

Собственно, товарообмен внутри только-только выходящей из полосы «темных веков» Европы был скуден и в какой-то мере бессмыслен: одинаковые способы возделывания одних и тех же сельскохозяйственных культур, одни и те же технологии и материалы, применяемые для изготовления одних и тех же предметов, делали торговлю пустым занятием. То ли дело – манящий Константинополь, куда в ту пору стекалось все необычное из всех известных земель, – вот она, достойная цель торговцев!

Мало кто помышлял в те годы о более далеких странствиях – в арабские земли, например…

Так или иначе, но Европа, которую венгры, сами того не чая, схватили за горло, стала лихорадочно искать выходы из положения. Вариантов было не слишком много.

Викинги, которые к этому времени провели впечатляющую разведывательную работу на бескрайних и малолюдных просторах от Балтики до Черного моря, прокладывали свой маршрут, который позже станет нам известен как «путь из варяг в греки». Как торговый путь он был весьма скромен по оборотам, но это небольшое «окно возможностей» нашло свою реализацию – Киев, который первоначально представлялся отличной базой для набегов на близлежащие земли (прежде всего византийские владения), стал центром созданного на этом скромном торговом пути государства Киевская Русь.

Второй путь – по морю, из Балтики в Средиземное море вокруг Европы – был по-своему прекрасен, но малопригоден для перевозки товаров даже самими викингами, так как викинги опасались (и не без причин) викингов же, разбойничающие корабли которых заполнили собой все моря на пути следования таких торговых кораблей.

Был еще «длинный» путь – это крещение диких венгров. Католицизм работал тут очень усердно, и своего, в конце концов, добился (как и с крещением викингов), на что понадобилось около полутора веков. В середине XI века торговое судоходство по Дунаю, пусть и в минимальных, даже отдаленно не напоминающих «довенгерский период» размерах, медленно, но стабильно увеличивалось.

Из всех возможных торговых путей «выстрелил» в итоге один – это путь через Альпы, из городов Фландрии и Германии в Италию, который изначально казался наиболее сомнительным – слишком много природных препятствий, «погрузок-разгрузок» с лодок на мулов и с мулов или пешеходов обратно на лодки.

Собственно, Альпы до тех пор мало интересовали европейцев – горы были не самым удобным местом не только для проживания, но даже и для проезда, горцы-гельветы и соседствующие с ними племена числились народом не просто не гостеприимным, но даже опасным.

Будучи долгое время обособленной, в связи с отрывом от остальной Европы, страной, альпийские области и развивались несколько иначе, чем земли вокруг них.

Области нынешней Швейцарии вошли в состав Священной Римской империи, но власть сеньоров на территории нынешней Швейцарии описывали как «рыхлую», феодалы мало чем могли управлять, а с ростом значения ремесла и торговли, приведших к образованию еще с X века «пояса городов» (Женева, Люцерн, Цюрих, Берн, Фрибург и т. д.), росло и влияние горожан на окрестные земли края.

Там же возникает новый тип политической культуры, основанный на ковенанте – договоре между людьми и Богом, трансформировавшийся несколько позже в договор между людьми перед лицом Бога, – и города в Альпах становятся отличным местом для заключения сделок.

С XI века по всей Европе начинается строительство мостов, и возрождение римских строительных навыков плюс совершенствование умений средневековых строителей и архитекторов преобразуют затерянные в Альпах земли: к концу XIII века в Швейцарии построено более 70 мостов, соединивших ранее разрозненные части страны в единое целое.

Наверное, самым знаменитым и инженерно самым сложным являлся деревянный мост на железных цепях на перевале Сен-Готард, построенный через ущелье Рейс в 1230 году. Конструкция его была весьма оригинальной – такого рода сооружения войдут в обиход лишь спустя несколько столетий. Для торговли же важно, что этот мост сокращал путь в Италию почти на две недели.

В те годы основными бенефициарами дороги через Альпы стали зарождающиеся города-республики Италии – Амальфи и Венеция, позже – Генуя и Пиза. Венецианцы и генуэзцы в итоге и взяли на себя роль мостика между Европой и «остальным миром». При этом Венеция и Генуя в определенной степени были «гарантами» сохранения товаропотока через Альпы, хотя жизнь швейцарских кантонов долгое время была весьма беспокойной.

Впрочем, о сохранении пути через Сен-Готард заботились не только итальянцы, но и европейские монархи, которые по мере роста значимости альпийского пути все жестче ограничивали и без того слабое влияние местных феодалов. Но, ограничивая местных князей, соседствующие государи всячески навязывали кантонам собственный патронат: это не могло пройти бесследно.

В 1291 году секретный договор объединил кантоны Ури, Швиц и Унтервальден на случай отражения возможной агрессии со стороны европейских монархий. Секретность, в которой проходило подписание соглашения, породила массу легенд, вроде легенды о клятве Рютли или о Вильгельме Телле.

Хотя дата образования Швейцарского союза и считается началом государства Швейцария, первоначально вошедшие в союз получали статус вольных городов в составе Священной Римской империи. Сам союз оказался очень эффективным – несколько столетий швейцарцы вели нескончаемые войны с агрессорами, в основном с Габсбургами, неоднократно доказывая свое военное превосходство и снискав себе славу самых свирепых воинов Европы, – швейцарские наемники в те годы были в большом почете, по традиции, они и сейчас составляют охрану римских пап.

К союзу присоединялись все новые и новые территории: Люцерн (1332), Цюрих (1351), Цуг (1352), Гларус (1352) и Берн (1353). К моменту окончания Наполеоновских войн (во время которых Швейцария утратила свою независимость) конфедерация сформировалась практически в своих нынешних границах. С точки зрения государственного устройства и «непохожести» своего населения, говорящего на четырех языках, Швейцария, наверное, самое удивительное государство в мире, которое, пройдя через массу бурь и противоречий, раздираемое изнутри этой самой «непохожестью», сумело-таки максимально прагматично и последовательно урегулировать все внутренние проблемы к максимальному взаимному удовольствию своих сограждан.

Хороший пример того, как прагматизм помогает преодолеть национальные, языковые, культурные и религиозные барьеры.

Порты-телепорты

Для чего строятся мосты и дороги? Для того, чтобы заняться обменом результатов одного труда на результат другого труда. Невозможно возделывать и производить все в одной области. Дороги, аэропорты, порты – все это в первую очередь места товарообмена. Именно товарообмена, или трудообмена, хотя такого термина не существует.

Заметьте, как много строится дорог. Это потому, что дорога – один из самых недорогих способов трудообмена, когда из одной области можно что-то перевезти в другую. Население мира все больше и больше сосредоточивается в городах. В ближайшее время дороги начнут утрачивать свое магистральное значение. Связано это с тем, что прокладывать дороги на большие пространства трудозатратно. Человечество будет искать альтернативные пути. Авиасообщение пока еще дорого. Тем не менее развитие малой авиации, возможно, будет той самой альтернативой, которая на огромных пространствах сможет заменить логистический путь мостов и дорог.

В Соединенных Штатах, например, более 20 тысяч маленьких аэропортов и огромное количество мелких воздушных судов, которые принадлежат частным лицам. При этом территория с точки зрения дорог освоена весьма и весьма неплохо. Но содержание всей этой инфраструктуры затратно.

Давайте пофантазируем, как могли бы развиваться, во что могли бы превратиться мосты и дороги в будущем. Может быть, телепортация? Может быть, порты превратятся в телепорты, и мы будем получать товары и услуги путем какого-то энергетического перехода?..

Семейка, из которой происходил Эрик Рыжий, была беспокойной – его отца изгнали из Норвегии за убийство, и он вместе со всей своей семьей переехал в Исландию, которая как раз в то время довольно бурно заселялась.

В Норвегии буйствовал Харальд Прекрасноволосый (до победы над своими врагами он носил прозвище «Косматый», победа, видимо, сделала его краше), который в итоге объединил страну под своим началом и даже дал ей ее нынешнее имя. Его враги, да и просто те, кто не желал пропасть в мясорубке гражданской войны, массово эмигрировали, и хорошим местом с точки зрения наличия свободной земли являлась недавно освоенная викингами Исландия.

Однако дурная наследственность не дала Эрику Рыжему усидеть и в Исландии – за двойное убийство его приговорили к изгнанию. Эрик решил поискать счастья в тех землях, которые были видны с горных вершин Исландии в хорошую погоду (280 км) и где, по слухам, побывал уже некий Гунберн, и, погрузив на корабль свою семью, слуг и скот, он отправился на запад.

Плавание 982 года оказалось успешным – нашлась хорошая бухта на южной оконечности острова (в районе современного поселка Какорток). За годы своего пребывания на острове Эрик не встречал людей, хотя пускался в довольно продолжительные плавания вдоль его берегов. При всей скудности местной флоры нашлось чем прокормить скот (особенно удачно прижились овцы), вода была богата рыбой, но для освоения острова требовались рабочие руки.

Вернувшись по окончании срока ссылки в Исландию, Эрик стал агитировать других исландцев переселиться на новые земли, которые он назвал Гренландией – зеленой страной.

До сих пор ученые спорят, действительно ли Эрик Рыжий увидел какую-то зелень, приставая к острову (историки ссылаются при этом на максимально мягкий климат в истории острова в Х веке – возможно, там могла расти какая-то трава), или «Зеленая страна» – это «тонкий маркетинговый ход», призванный навербовать побольше переселенцев, но, так или иначе, рекламная кампания завершилась успешно: в 986 году 30 кораблей исландцев отправились в Гренландию. До конечной точки добрались только 14 кораблей и 350 пассажиров: остальные пропали в пути или повернули назад.

Были основаны две колонии: одна – на южной оконечности острова, вторая – в его западной части, в районе современного Нуука, столицы Гренландии. Южная часть Гренландии находится на широте Санкт-Петербурга, Нуук – южнее Рейкьявика, но тепла Гольфстрима Гренландии недостает, а вот ледяное дыхание Лабрадора ощущается в избытке.

В итоге существование колоний сильно зависело от Исландии и Норвегии, откуда периодически поступали продовольствие, ремесленные изделия, в первую очередь из металла, а также древесина и зерно.

К счастью, гренландцы нашли свое место в мировом товарообороте – в плаваниях к их берегам был большой экономический смысл: в те годы в Европе в большой цене была слоновая кость, поставки которой прекратились после Крестовых походов, и ее дефицит удачно покрывался добычей гренландцами моржового бивня.

Немногочисленное население острова (в момент своего наивысшего процветания в обеих колониях насчитывалось 5 тысяч человек) вполне могло выживать на условиях такого обмена. Корабли купцов привозили не только товары, но и христианство (население острова крестил один из сыновей Эрика), а также «черную смерть», выкосившую половину Европы и – половину Гренландии.

Сохранились свидетельства того, что и сами гренландцы не жили только лишь ожиданиями кораблей с исторической родины – именно оттуда они, в поисках строевого леса, совершали свои плавания в Америку. В том, что существенная часть леса доставлялась с берегов Ньюфаундленда (Маркланда), большинство исследователей не сомневается.

Гренландцами была открыта страна Винланд – виноградная страна (восточное побережье Северной Америки). Один из последователей Эрика даже пробовал основать там колонию, но немногочисленные скандинавы вступили в конфликт с местными жителями (скрелингами) и вернулись сначала в Маркланд, а затем и в Гренландию.

Примерно к концу XIII века относится первое знакомство поселенцев с иннуитами – племенами эскимосско-алеутской группы, которые, видимо, перекочевали на остров с севера американского континента. Сближения культур не произошло: иннуиты не переняли ничего у европейцев, а те, в свою очередь, не пытались научиться пользоваться каяками, гарпуном или иннуитским способом охоты на китов. Более того, известно о частых вооруженных столкновениях соседей.

Поселения в Гренландии полностью исчезли около 1500 года. В XVIII веке высадившиеся на острове датчане нашли там только кладбища и развалины жилищ. Исчезновение гренландцев – загадка, о разгадке которой ученые спорят до сих пор. Среди различных гипотез – уничтожение поселенцев иннуитами, массовая эпидемия, отказ от употребления рыбы, обусловленный какими-то мистическими соображениями (археологи не находят рыбу в остатках пищи), резкое похолодание, которому жители не смогли противостоять, и даже (как гипотеза) военная экспедиция то ли испанцев, то ли португальцев… Возможно, что-то из этого и в самом деле сказалось.

Пока в факты занесем то, что, по данным исследований захоронений, жители страдали от нехватки витаминов, у всех обнаружены признаки рахита и цинги, средний рост европейского колониста в XIV веке был 150 см у мужчин и 140 см у женщин. Однозначно то, что начиная с XIII века европейские корабли все реже и реже стали заходить в гренландские фьорды – транссахарская торговля, сложившаяся к этому времени, вернула слоновую кость в обиход европейских дворов, и нужда в моржовой кости, на которой строилось благополучие поселенцев, неуклонно уменьшалась, пока не исчезла вовсе.

Торговый маршрут в Гренландию пресекся, как полагают сейчас, в течение XIV века, а с 1408 года не существует никаких сведений о жизни гренландских колоний. Выполнив свою миссию в мировом торговом обмене, они тихо исчезли с карт и из людской памяти.

Торговля – всему голова

История Гренландии крайне любопытна. В первую очередь с точки зрения идеи, которую продвинул Эрик Рыжий, когда говорил о «Зеленой земле». Нашел ли он на этом острове зеленую землю? Скорее всего, нет, и его интересы были сугубо личными. Освоив или захватив некую землю, можно было стать если не королем этой земли, то принцем. Эрика вели тщеславие и экономическая выгода. Хотя земля была не слишком благосклонна к Эрику Рыжему, свое место в мировом товарообороте он нашел. Моржовая кость, по сути, являлась основой существования Гренландии.

Еще один немаловажный аспект – это христианство. Оно позволило в некотором роде поработить и сплотить немногочисленные племена, которые проживали на территории Гренландии. Главное – выдвинуть идею. И ею было христианство. Однако оно не помогло Эрику закрепить за своими потомками Гренландию и, самое главное, не помогло сохранить поселение. Несмотря на то что культура христианства крайне жесткая с точки зрения канонов.

Гренландцы употребляли мало витаминов. Вероятно, это один из факторов, который их погубил, – то есть малая пищевая ценность продуктов. Свою роль, безусловно, сыграли суровый климат и возникновение альтернативных торговых путей. Альтернативные торговые пути, в общем-то, и свели на нет существование поселений в Гренландии. Как оказалось, торговля – всему голова.

Хронисты сообщают, что в 1556 году император Карл V и его сестра Мария, королева Венгерская, посетили кладбище маленькой рыбацкой деревушки Биерфлинт в Зеландии.

Известно, что Их Величества изволили помолиться на могиле некоего Виллема Якоба Бейкельса (Бойкельзоона) об упокоении его души, а после произнесли благодарственную речь в его честь, проложив, таким образом, тропу к могиле этого простого рыбака и для иных королевских персон. Память человеческая избирательна территориально: есть на свете земли, где имена людей, сыгравших великую роль в истории своей земли или человечества, забываются, а есть – где таких людей помнят. Наверное, имеется некое ментальное отличие Востока от Запада: первые возвеличивают тиранов, а вторые – людей, улучшивших их существование. Бейкельс родился в нужном месте, и его сегодня помнят его как человека, принесшего Голландии богатство, а миру – селедку. За счастье наслаждаться которой, собственно, монархи и возносили в честь Бейкельса благодарственные молитвы.

Все началось с того, что внимание Бейкельса привлекла селедка. Та самая рыба, которая водилась в море в изобилии, но которую рыбаки всегда ловили только тогда, когда в море не было больше никакой рыбы, потому что несложная в добыче селедка (она существует исключительно в больших косяках и, лишенная стаи, умирает) считалась рыбой для нищих.

Она сильно горчила. Всякая другая рыба отлично продавалась, а вот селедка стоила сущие гроши, занимать ею трюмы и палубы было непростительным расточительством.

Бейкельс догадался, что источником горечи являются жабры селедки и ее желчный пузырь, и научился отсекать их весьма ловко – одним движением ножа. Но он не остановился на этом и стал солить ее в дубовых бочках прямо на борту своей лодки (благо родной его Биерфлинт был еще и соляным центром Зеландии – там умели выбирать кристаллы соли из сожженного торфа, так что этот дефицитный продукт тоже был под рукой). Благодаря засолке на борту длительность нахождения судна в море значительно увеличилась (раньше приходилось возвращаться в порт каждый день, сохраняя свежесть улова), то есть, иными словами, резко выросла производительность труда и снизилась амортизация расходов на рыболовное оборудование.

Тем самым было положено начало существующему и по сей день селедочному промыслу.

О том, насколько селедка вкусна, всеми любима, как во многих странах отмечают «день селедки», как Бисмарк дал сорту селедки свое имя – мы не станем здесь рассказывать и рассуждать об особенностях ее соления и маринования, об отличии селедки по-польски от селедки по-русски – тоже. И даже не скажем о том, что селедка с тех пор не только гордость голландской, или скандинавской, или немецкой кухни, но и непременный и важный элемент стола таких далеких в ту пору от моря народов, как русские, венгры или евреи…

И обсуждать сам процесс ее маринования, получивший название «голландского гиббинга», тоже не станем. Заметим, разве что, когда «секрет» (хотя секретом его пробовали сделать без всяких кавычек, и много лет это удавалось) гиббинга был раскрыт, появилось как бы «два вкуса» селедки – на юге при ее мариновании использовали лимон, а на севере, при «классическом гиббинге», – лук. Особо ценной считалась (и считается) maatjes haring, что буквально можно перевести как «селедка-девственница». Соответственно, с самых далеких времен до наших дней сохраняются сезонные ограничения на вылов именно такой селедки.

Сам Бейкельс, впервые сделавший «настоящую» селедку (судя по всему, в конце 80-х годов XIV века), угостил ею своих односельчан. Слава об этом тающем во рту продукте необыкновенных качеств (который так приятно было запивать пивом) разлеталась, по меркам тех диких лет, необыкновенно быстро – в 1390 году селедку в бочках впервые вывезли в большие голландские города на продажу, и она произвела настоящий фурор. Еще три года спустя селедка стала любимым и желанным гостем по всей Голландии и Фландрии. В конце 90-х уже не осталось ни одного королевского двора в Европе, где к столу не подавался бы этот деликатесный продукт. Бейкельс умер в 1397 году и настоящего «селедочного бума» не застал, однако похоронен был с большими почестями. И неспроста – благодаря ему голландцы получили продукт, который сами они именовали «малосольным золотом».

Соленая селедка в бочках отлично транспортировалась и распространялась по всему континенту. Пожалуй, именно селедка стала первой в истории человечества пищей (после зерна – транспортировкой которого, однако, всегда занимался не бизнес, а государство, и понять выгодность тех перемещений сложно), перевозить которую было и возможно технически (она довольно долго и надежно сохранялась), и весьма прибыльно (потому что высокий спрос на нее делал ее продажу на другом конце земли делом коммерчески успешным).

Ажиотажный спрос подстегивает предложение – и именно с этого момента на берегах Голландии начинается кораблестроительный бум. Строятся не только суда для лова сельди, специально придуманные харингбюйсы, но и суда для ее транспортировки в другие страны, а еще – военные, для конвоев, охранявшие рыбаков от пиратов и кораблей под другими флагами (лов селедки был причиной войн!). Кроме того, корабль – это самый инновационный, наукоемкий и сложный товар той поры, который вбирает в себя все лучшие достижения эпохи и предполагает, что сопутствующие производства развиваются, а количество материалов и компонентов увеличивается (верфи требуют множества древесины и металла, парусины и канатов – и эти производства появляются в Нидерландах повсеместно). А еще кораблестроение предполагает владение особыми навыками, квалификацией и компетенцией – и, конечно, они, будучи востребованы рынком, появляются тоже.

Селедка и связанное с ней кораблестроение стимулируют импорт того, чего не хватает в Голландии: из Португалии и Испании привозят соль, из Скандинавии – лес, из Рейнской области – коноплю для плетения сетей и судовой оснастки. Что придало внешней торговле Голландии дополнительное ускорение. В те времена голландское купечество еще не располагало капиталами, зато голландцы, уже имевшие опыт долевого участия при разработке польдеров, сумели найти решение и этой проблемы. Они организовывали товарищества, которые создавались уже на этапе закладки судна на верфи. Судостроение требовало более чем значительных средств. Инициатор закладки судна, называвшийся «патроном», привлекал компаньонов, разделив уставный капитал товарищества на равные доли. Число паев обычно не превосходило полутора десятков. Компаньонам часто принадлежали, например, 1/13 часть одного судна, 2/5 другого, 3/11 третьего и так далее. Таким образом распределялась прибыль. Точно так же купировались риски.

Это исключительное, по тем временам, умение кооперироваться ляжет краеугольным камнем в фундамент будущего экономического «чемпионства» Нидерландов.

Понятно, что игра, в которую вливалось такое количество денег, нуждалась в собственных правилах, и сельдяной промысел по числу постановлений, законов и указов превзошел все остальные.

Так, была запрещена продажа сельди с кораблей и уж тем более – в чужих портах, особенно за границей, чтобы не допустить демпинга. Были строжайше ограничены сроки лова селедки, дабы добывать исключительно «девственниц», поддерживая тем самым высокое качество продукта, а также сроки засолки в бочках – из тех же соображений.

Для этого же было регламентировано качество соли, бочек и обращение с бочками после улова.

Продажа бочек отдельно, особенно за границу, была запрещена во избежание фальсификата.

Укладку селедки в бочки надлежало производить совершенно открыто, дабы любой желающий мог убедиться в высоком качестве продукта и правильности обращения с ним.

Разумеется, появились и специальные знаки, которыми помечался качественный продукт.

В то же время соль, использовавшаяся для засолки селедки, была выведена из-под всех налогов и пошлин, как и производство бочек и ввоз древесины – нет, не всей, а только того дуба, который шел на производство этих бочек. Дуб, покупавшийся для других целей, облагался такими же налогами, как и вся другая древесина.

Вплоть до начала XVIII века голландцы добывали более половины всей селедки в Европе. Промыслом занималось более 1500 судов, которые почти монополизировали добычу в районе Доггер-банки, лучшем месте для добычи, и вылавливали больше половины всей сельди на Балтике. Голландский экономист XVIII века Питер де ла Кур, живший во времена, когда маленькая Голландия была крупнейшей экономикой мира, писал, что богатство его страны «уменьшилось бы вполовину, ежели бы у нее отняли торговлю рыбой и товарами, кои от сей торговли зависят». А отнять рыбные промыслы у Голландии пытались, конечно.

Один из французов, врагов этого буржуазного государства, оценивал в начале XVII века прибыль, получаемую этой страной от торговли селедкой, в 5 млн гульденов, возмущенно присовокупляя к этому, что это «почти столько же, сколько Франция собирает в качестве налогов».

Цифры эти, возможно, недалеки от истины. Известно, что «в хорошие года» XVII столетия валовый доход от лова сельди составлял 21–22 млн гульденов, а из всей следки, продаваемой во всем мире, доля голландцев составляла 80 %. Селедка заложила основы экономики маленькой страны, затерявшейся на краю света.

Добыча и производство селедки голландцами, в итоге, были подорваны. Не из-за нападок, а экономически – другие страны научились добывать и обрабатывать этот лакомый продукт, и доля Голландии в мировой добыче постепенно снизилась. Но фундамент для экономического взлета страны эта маленькая рыбка создала. Точнее, не рыбка, конечно, а человек, которого любопытство заставило понять, как сделать малопригодную в пищу рыбу изысканным лакомством.

Предприниматель и государство. Вечное противостояние

Это история о том, как пытливый ум предпринимателя превращает обычные, казалось бы, продукты с помощью технологий в столп экономики. Из обычной сельди, которая стоила копейки, поняв, в чем проблема этой рыбы, Бейкельс сделал то, что, можно сказать, положило основу товаропроводящей цепочки. Даже короли посещали могилу этого человека.

Вторым технологическим прорывом явилось умение мариновать, то есть перемещение точки принятия решения и точки изменения товара, или товарной категории, ближе к месту вылова, то есть к месту переработки. Помимо того, что этот талантливый предприниматель смог отсечь ненужное, он смог и добавить нужное – маринад. После этого Голландия начинает развиваться. Развивается кораблестроение, развивается импорт. А государственные мужи, как обычно, стараются все это ограничить. Как это похоже на современность. Более того – предприниматели развивают кооперацию, каждый из них создает товарищество, в котором индивидуалисты выполняют какую-то свою, очень важную функцию.

Как просто из обычного продукта сделать основу страны с помощью предпринимательской инициативы. И как легко убить экономику страны ограничениями, которые изобретает так называемое государство, вмешиваясь в предпринимательскую инициативу и технологические цепочки, полагая, что все должно быть ему, этому Левиафану, подконтрольно, что со всего нужно стричь купоны, акцизы, поборы…

В 1405 году Китай создал флот, равного которому не знала история. Дело даже не в количестве кораблей (хотя и оно впечатляло – некоторые источники говорят о том, что он состоял из более чем 1800 судов, хотя и более реалистичная цифра, в 280 кораблей, фантастична даже по нынешним временам), но и в том, что это были за корабли… Несколько десятков (по разным данным – кто-то пишет про 60, кто-то про 80, некоторые настаивают на цифре в 130 судов такого типа) – это так называемые «корабли сокровищ», «баочуань». Есть такое мнение, что китайцы всегда стремились к грандиозности. Есть масса фактов, подтверждающих этот взгляд. И – масса фактов, его опровергающих.

«Сокровищницы» были настоящими монстрами даже по нынешним временам. Размером в полтора-два футбольных поля, водоизмещением флагманов в 19 тысяч тонн (тогда как венецианская галера – 200–250 тонн, каравелла – от 20 до 100 тонн, а гордость начала ХХ века, «Титаник», – 53 тысячи тонн). Баочуани сопровождал огромный вспомогательный флот, среди которого были специальные военные и грузовые корабли и даже танкеры с пресной водой.

Знаменитый арабский путешественник ибн-Батутта (которому в Китае решительно ничего не нравилось), описывая китайский корабль, судя по всему, предшественника баочуаня, с восторгом сообщает про тройную его обшивку, про то, что там каждая каюта оборудована туалетом, и в них даже есть запирающиеся двери, для уединения тех, кто путешествует с наложницами. Впрочем, «купить билет» на такой корабль богач ибн-Батутта не смог, хотя очень старался…

В течение почти двух с половиной десятков лет флот совершил несколько плаваний, добравшись до Индонезии, Индостана и даже восточного побережья Африки, по дороге «зачистив» морские просторы от пиратов. С каравеллами Васко да Гамы их развели всего-то 60 лет. А было бы забавно посмотреть на встречу каравеллы с «сокровищницей»: каравелла, наверное, выглядела бы как воробей рядом с вороной. Но этой встрече не суждено было состояться.

В определенный момент Китай оборвал свою дипломатическую, военную и торговую экспансию (по сути, так и не начавшуюся) так же резко, как и начал. Причина тому – продолжавшаяся в Китае много лет борьба между конфуцианцами и евнухами, в которой на тот момент верх одержали консервативные конфуцианцы, сторонники самоизоляции Китая.

Историю всегда пишут победители, а конфуцианцы – карьерные чиновники – писали ее всегда, даже в эпоху господства евнухов. В какой именно момент конфуцианцы и евнухи оформились как две соперничающие партии, точно не известно, известно разве что, что евнухи как «партия» возникли в противовес чиновникам, связанным жесткими этическими нормами.

Конфуций считал необходимым всегда говорить государю исключительно правду, даже в ущерб собственной безопасности, не говоря уже о карьере: известен случай, когда в плен к ойратам (одному из монгольских племен) попал китайский император. Ликующий хан предложил его выкупить, но чиновник и полководец Юй Цянь, сочтя условия выкупа неприемлемыми, ответил, что на первом месте в государстве стоят интересы народа, на втором – государства и только на третьем – государя. Император, вернувшийся-таки из плена, припомнил эти слова чиновнику и казнил его, увековечив, однако, память о нем строительством храма…

В отличие от конфуцианцев евнухи не были связаны никакими этическими нормами, они служили не народу и не государству, а лично государю. Оскопление в те годы стало своего рода «социальным лифтом»: евнух быстро получал право входить в личные покои императора, получал доступ к его персоне, а вместе с ним – к власти и деньгам – в противовес конфуцианцам, для которых подъем по карьерной лестнице был долгими годами учебы, сдачи специальных экзаменов на следующий чин, требовавший специфических знаний и наработки опыта. Евнухи распоряжались казной и грандиозными стройками, командовали армией и флотом (строил «сокровищницы» и совершал все путешествия на них Чжэен Хэ – евнух).

Конфуций считал, что политические запросы первичны. Ремесло и торговля представлялись ему чем-то самим собой разумеющимся, незыблемым и вечным, а сами эти занятия он почитал за низкие. Примат политики над экономикой естественным образом вел к изоляционизму – зачем куда-то плыть, зачем вступать в какие-то сношения с неупорядоченным и глупо устроенным внешним миром, когда довольно навести разумный порядок в своем отечестве, огородившись армией от внешних неприятностей и волнений?

Возможно, евнухи могли бы ему что-то возразить – будь у людей, поднявшихся из низов, возможность сформировать свою точку зрения и как-то оформить ее письменно. А может быть (скорее всего), действовали они интуитивно, «по ситуации», и философствовать были не склонны. Так или иначе, конфуцианцы победили. Великий флот был полностью уничтожен «за ненадобностью». Более того, строить большие океанские корабли в Китае было запрещено под страхом смерти.

Торговые пути, которые вполне могли бы перетечь в руки китайцев, как минимум от Шанхая до Малакки (как было задумано при строительстве армады), остались в руках предприимчивых арабов. Ну а от последствий изоляционизма Китай излечивается до сих пор.

К чему приводит приоритет политики

Эта история говорит о многом, но главное в ней, пожалуй, – роль личности в истории. Юй Цянь, по сути, пожертвовал своей жизнью за правду. У нас таких примеров – когда люди жертвуют собой, платят за истину своей жизнью – достаточно много. И заметьте: император, который его казнил, впоследствии увековечил его память. Юй Цянь действительно был талантливым полководцем.

Очень непростая история человека. И очень непростой выбор для человека. Правду, однако, следует поставить в кавычки, потому что «правда» у нас каждый год меняется. И не только у нас. Как видите, в истории происходили гораздо бльшие изменения, когда приходилось, несмотря ни на что, отстаивать свои интересы.

Две соперничающие группировки – конфуцианцы и евнухи – это фактически партии. Евнухи выиграли на коротком промежутке времени, а конфуцианцы выиграли, по сути дела, историю. Они выиграли Китай.

К сожалению, приоритет политики всегда приводит к изоляционизму, к удушению экономического потенциала страны. Вылезет ли из этого изоляционизма страна, вылезет ли из него гражданское общество, зависит от людей и их лидеров. Причем важно понимать, что лидер в данном случае – тот, кто себя таковым посчитает. Лидером может быть каждый. И должен быть каждый. И тогда есть шанс, что не только ваше имя прославят в веках, но и страна будет процветать.