Жестокая экономика. 37 невыученных уроков Потапенко Дмитрий

В 80-х годах XVII века Францию наводнил невиданный ранее продукт – набивной ситец. «Набивным» он назывался потому, что на ситце был набит цветной рисунок. Технология набивки изобретена в Индии за несколько столетий до описываемых событий. С набивным ситцем несколько более низкого качества (и более дорогим), из Леванта, европейцы были знакомы и раньше, но индийский ситец оказался отличного, невиданного качества, а сравнительно небольшие цены сделали его доступным и простолюдинам.

У французских ткачей было два пути – перенять технологию или запретить импорт. Двинулись, как всегда, двумя дорожками сразу – кому какая по душе. Изгои-гугеноты не погнушались попробовать получить свой, местный набивной ситец. Кстати, получалось довольно неплохо. Большинство же, которое составляли настоящие католики, пошло проверенным путем, добившись полного запрета на набивной ситец. Это было относительно несложно: импортерами являлись марсельские армяне, местными производителями, как уже говорилось – гугеноты, и лоббисты[10].

Сначала был отменен указ впавшего в немилость меркантилиста[11] Кольбера, дававшего особые преференции армянской купеческой общине Марселя. Затем вводятся наказания на импорт и производство набивного шелка (от смертной казни до ссылки на галеры), ношение изделий из них (галеры или штраф). Цеха ткачей добились и права врываться в дома граждан и проверять гардеробы… Современники пишут, что наказаниям в первую очередь подвергнуты бедные: богатые способны отбиться (сунься-ка в дом к состоятельному горожанину – получишь заряд из аркебузы!) или (реже) откупиться, бедняку же отделаться от наказания невозможно…

Итоги отражения врага впечатляют: уничтожено 16 тысяч человек. Число сосланных, подвергнутых телесным наказаниям и оштрафованных не поддается учету.

В малюсеньком городке ткачей Балансе (что между Лионом и Орлеаном), насчитывающем тогда около 8 тысяч жителей, как сообщают хроники, 77 человек повешены, 57 колесованы, 631 сослан на каторгу. И – да, правосудие! – 1 (один!) – отпущен.

Армяне ушли в подполье и продолжили поставки, теперь уже контрабандой.

Гугеноты вместе со своей технологией уехали туда, где производство набивного ситца было разрешено, – в голландские города, в Берлин, а особо массово – в Женеву и Невшатель.

Лет через 80 запрет как-то сам собой забылся.

Франция в производстве набивного ситца отстала бесконечно. Противостоять поставкам из Англии (запрещены строжайше!), Голландии и Швейцарии было просто нечем.

Первые французские мануфактуры (официально запрет снят только в 1759 году) появляются только в 60-х годах XVIII века – их основывают предприниматели из Женевы и Невшателя.

Когда умирают запреты?

На ситец можно наносить рисунок – небывалый прорыв. Красиво и недорого. Но разве может быть недорого что-то прорывное? И мы, как обычно, начинаем вводить запреты, наказания. Люди даже убивают друг друга – за набивной ситец, который сейчас, в общем-то, не стоит ничего. Тем не менее это происходит. Происходит также то, что вызывает обратную реакцию. А именно – все запреты приводят к уходу в подполье. И продолжению производства востребованного товара.

Видите аналогии? Наши государства, особенно Россия, частенько стараются использовать запреты. Результат: малый и средний бизнес уходит в подполье и продолжает производить. Как это перекликается, например, с рынком ремонта автомобилей, где – опять же – армяне дают возможность ремонтировать недорогие автомобили за недорого. Качество? Качество нужно обсуждать, безусловно. И здесь каждый идет к своему мастеру.

С «армянским» автомобильным ремонтом тоже несложно бороться. Но не надо бороться методами запретов. Нужно просто создавать сетевые станции техобслуживания. И такие примеры у нас есть. Их много, даже есть франшизы в этой области.

Смотрите, какая интересная «линия жизни» запретов. Они всегда умирают тогда, когда появляется сетевой бизнес – бизнес, построенный на стандартизации процессов. Мораль? Делайте бизнес – и будет вам счастье.

Скота в средней полосе России не хватало, а большие города, вроде Петербурга, Москвы или Твери, испытывали в мясе постоянную нужду. Выращивали скотину в заволжских степях и перегоняли в города (холодильников не было, дорога длинная, мясо сохранить не удалось бы, поэтому доставляли живой скот на городские скотобойни).

Маршрут гуртовщиков лежал вдоль берегов Волги. Ну а где гонят гурты, там неизбежен падеж скота. А с дохлой скотины что взять, кроме шкуры? То есть где-то на пути движения гуртов неизбежно должно было возникнуть какое-то кожевенное производство.

Оно и возникло – в селе Кимра, под Тверью. Сельцо получило устойчивую славу обувного центра России как минимум с 60-х годов XVII века. А во время войн с Наполеоном граф Литте передал кимрскому купцу Столярову солидный заказ на пошив сапог для армии. Этот заказ не был первым госзаказом в истории села (известно, что местные оброчные крестьяне делали обувь, седла и кожаные мундиры для армии как минимум с 1708 года), но такого масштаба заказов село еще не знало. Заняты в изготовлении были все «наличные силы» – не только Столяров и его работники, но и все ремесленники окрестных сел.

Справились. И справились настолько хорошо, что после победы с Наполеоном царь дарит селу батарею пушек (?!), из которых на потеху публике палили по праздникам вплоть до революции.

Дела у крестьян идут хорошо, и в 1845 году они решаются на выкуп себя и земель из крепостной зависимости. Тогдашняя владелица села управляет им через казну, и жители Кимры договариваются (через казну же) о выкупе из крепости за фантастические тогда 485 тысяч рублей с рассрочкой на 37 лет под 6 % годовых.

В 1871 году в Кимре открыт «Сельский общественный и братьев Мошкиных банк» – событие для сельской России не просто неординарное, а диковинное.

В конце XIX века местное купечество «пробивает» строительство из Москвы до Кимры железной дороги – так в 1900–1902 годах появляется непонятная для многих москвичей сегодня Савеловская ветка, заканчивающаяся как раз у Кимры, в селе Савелово.

В 1907-м именно здесь потомки все того же Столярова строят первую в стране фабрику, названную «Якорь», по механическому производству обуви.

В 1912 году в производстве обуви в Кимре и окрестных селах было задействовано 40 тысяч человек, производство достигло 7 млн пар в год (при производстве в России 60 млн пар).

Село Кимра к тому времени уже превосходило по числу жителей все уездные города Тверской губернии. Ну а там, где люди селятся и жизнь кипит, неизбежны и новые дела, и работы.

В конце XIX века село становится одним из самых крупных на Волге центров по продаже хлеба, сюда же съезжаются покупатели льна, которым славилась Тверская губерния. Речной порт становится двигателем торговли – благо железная дорога на Москву под рукой. В Савелово появляется ремонтный завод, обслуживающий не только «свою» железную дорогу, но и все ветви узкоколеек, образовавшиеся при строительстве пути.

Село процветает. Архитектура модного в ту пору модерна царствует – и это не только купеческие особняки, но и общественные здания – две школы и четыре училища, гостиный двор, два банка, казначейство, соборы, богадельня и ночлежные дома для бедных, пожарное депо. Работают (что не в каждом российском городе даже сегодня, не говоря уже о селах) водопровод и канализация.

Но наступает 1917-й со всеми известными нам последствиями. Революцию кимряки защищать отчаянно не хотят. В 1918 году на призыв отправиться добровольно на фронт против белых откликается только 9 человек (из 26-тысячного города) – руководитель партячейки, военком, начальник милиции и т. п.

В Кимры, в 1917 году получившие наконец статус города и множественное число в названии, которые война с ее разрушениями и массовыми убийствами обходит стороной, приходит другая беда – национализация.

Фабрика «Якорь», как самое крупное производство в городе, попадает под удар первой. В 1925 году окрестные кустари (объединенные ранее в одну из старейших в стране коопераций) согнаны на работу в другое предприятие – фабрику имени Максима Горького. Производство на «Якоре» (поменявшем название, в духе времени, на «Красную Звезду») пробуют наладить, однако для запуска оборудования не хватает инженерных кадров. Наконец фабрика начинает работать. В конце 20-х – начале 30-х фабрику переоборудуют, закупая для нее оборудование за границей. В 30-е годы кимрское революционное начальство с гордостью рапортует о выпуске 420 тысяч пар обуви в год. Это, понятно, несколько меньше дореволюционных 7 млн да и на качество сыпятся жалобы от РККА (пушек уже никто не дарит), но парадные рапорты тех лет построены именно в таком, характерном для того времени, стиле – мол, мы – не то, что проклятые капиталисты…

Годы нэпа несколько оживляют город – часть украшающих город особняков в стиле модерн относятся именно к этому времени. Но те, кто поверил в то, что это «всерьез и надолго», жестоко за это поплатились. В конце 20-х – начале 30-х годов нэпманы уже «выжжены каленым железом», кооператоры, кустари и торговцы согнаны в образцовые социалистические предприятия. Бывшим владельцам частных аптек, ателье, ресторанов и магазинов щедро предложено возглавить отобранные у них производства – но и эта «отрыжка нэпа» повсеместно исправлена в 32–33 годах, и бывшие нэпманы заменены на проверенные пролетарские кадры.

Из 27 кафе и ресторанов, существовавших в городе во времена нэпа, в итоге работают уже только 3 рабочие столовые. Объединение кустарей, в том числе и живущих в пригородах и окрестных селах, в заводы и фабрики стимулирует приток рабочих. Жилья не хватает, мощности водопровода и канализации – тоже. Проблемы с водопроводом решаются в 20-х вводом новых мощностей, проблемы канализации решаются до сих пор.

Торговые операции давно запрещены, речной порт постепенно приходит в упадок. Из Савеловского ремонтного завода пробуют сделать «флагман индустрии», но востребованность дороги до Москвы и промышленных ответвлений падает, и в 60-е годы завод преобразуют в машиностроительный. Гигантские вложения и госзаказы стимулируют развитие нового многоэтажного микрорайона, но само предприятие рушится вместе с Госпланом – производимое не находит естественного спроса. Бывшие купеческие особняки делят на «разумное жилье», вселяя в них семьи нуждающихся и превращая их в коммуналки.

Централизованное финансирование (Кимры, как и вся провинция, финансируется по остаточному принципу, денег хватает только на латание дыр) добивает город, особенно в наши дни. Уникальные особняки в стиле модерн стоят в полуразрушенном, а то и разрушенном состоянии, сам город, как и большинство малых городов России, напоминает место, пережившее страшную массированную бомбардировку. Тихая, но очень последовательно ведущаяся война, объявленная властью производству и малому бизнесу страны, наверное, окончательно добьет город в весьма недалеком будущем.

Почему именно Кимры? Это просто пример. Но можно взять любой другой город России – и мы увидим то же самое: прекрасная история, предпринимательский гений и размах, жертвование и благотворительность, поступательное движение в развитии цивилизационных благ, затем – полное огосударствление, насильственный патернализм, «всем поровну», «торжество социальной справедливости», а в наше время – все то же самое плюс обнищание, которое приводит к полной деградации городской среды и самих горожан.

Это не должно повториться

Рожденным в СССР посвящается. Кто не знал при СССР кроссовки «Кимры». Нельзя сказать, что они представляли собой верх дизайнерской мысли, однако это были одни из первых кроссовок, которые могли себе позволить жители СССР. Конечно, эти кроссовки были срисованы с одной из моделей Adidas.

Как возникли Кимры? Падеж скота привел к тому, что из маленького села выросла огромнейшая индустрия. Появление в 1871 году банка братьев Мошкиных – это, по сути, переворот в экономике небольшого села. Простая логистическая цепочка: стояла задача довезти скот до Петербурга и Москвы, но не было ни железной дороги, ни фур, ни рефрижераторов, ничего, что позволяло бы сохранить не только живую скотину, но и мясо. Решение этой логистической проблемы привело к росту города Кимры. А потом появились те, кого мы ошибочно называем государством, и решили поделить все поровну. И Кимры быстро превращаются в заурядный уголок. Именно при советской власти Кимры потеряли свой статус в логистической цепочке, где можно было и иметь банк, и шить обувь, и быть центром предпринимательства.

История города Кимры – это история всей нашей страны, которая прошла от частной инициативы, активного предпринимательства, логистической составляющей к заурядному предприятию. Хочется верить, что эта история никогда не повторится и частное предпринимательство будет процветать даже в небольших селах, что там будут не только логистические центры, так называемые хабы, но и банки.

Из всех великих китайских изобретений, которые Поднебесная изо всех сил старалась держать в тайне от окружающих варваров, фарфор получилось сохранять в секрете дольше всего. «Волшебная» смесь каолина, кварца и полевого шпата, впервые использованная то ли в III, то ли в VI веке. Такой разброс свидетельствует как минимум о том, что до VI века не только секрет производства, но и само изделие удавалось держать в тайне.

Фарфор настолько прекрасен, легок и прозрачен, что не похвалиться им было невозможно. Экспорт фарфора начинается почти сразу после того, как он покидает стены императорского дворца («фарфор» – искаженное китайское «фахфур» – император), с VII века, и не прекращается и по сей день. Любопытно, что фарфор – одно из тех чудесных изобретений, которое (в отличие от шелка, пороха или бумаги) китайцам долго удавалось хранить в тайне.

Хотя подражателей хватало. В принципе, все они производили в итоге «профарфор», нечто сродни фаянсу, который сами китайцы освоили (как и Древний Египет, заметим) еще в эпоху неолита. Корейские эксперименты (давшие прекрасные образцы декоративно-прикладного искусства) не привели к созданию фарфора, его секрет вывезли в Корею в начале эпохи династии Чосон, в XIV веке. Из Кореи фарфор (тем же маршрутом, что ранее письменность, шелк и бумага) добрался до Японии. В XVI веке японцы достигли немыслимых высот в его изготовлении и, что важно, в его росписи – они, в отличие от китайцев, добавили к традиционным гаммам – зелено-коричневому и синему – роспись золотом, что произвело сильнейшее впечатление на современников.

Голландцы очень сильно разогнали фарфоровое производство в Японии, будучи единственными, кто был допущен к японскому рынку, и организовав мощный экспортный поток. Но уже в конце XVII века Китай возвращает себе пальму первенства в экспорте – в провинции Цзянси, богатой «фарфоровым камнем», в городе Цзиндэчжэнь строится огромное количество печей для обжига, императорские чиновники сгоняют массу рабочих, город становится одним из первых «городов-миллионников» в истории человечества, закупочные цены на китайский фарфор несколько снижаются, и европейские закупщики, даже голландцы, меняют поставщиков, переориентируясь, уже окончательно, на китайский рынок.

Фарфор, известный в Европе еще со времен раннего Средневековья (хотя в те времена он был большой редкостью), становится бешено популярен (благодаря активности португальцев и – голландской Ост-Индской компании в первую очередь) в XVII веке. Не последнюю роль в его популярности сыграла легенда о том, что фарфор якобы выявляет яд, если он попадает в посуду из этого материала, – времена были неспокойные, есть-пить на фарфоре считалось признаком не только богатства, но и благоразумия.

Так или иначе, но европейцы открыли охоту на китайский секрет.

Широко известна история иезуита д’Антреколла, который пробрался на фабрики Цзиндэчжэня, описал весь процесс и издал об этом книгу, но получить по описанию фарфор не вышло – с описанием материалов не разобрались, во всяком случае, что такое «каолин», европейцы не поняли.

Активно рассылал шпионов и российский император Петр I. Сибирский купец Курсин за невероятные деньги «купил секрет» у знакомого китайца, но то ли китаец слукавил, то ли купец – а фарфора так и не вышло. Впрочем, царь Петр посылал шпионов не только в Китай (так же безуспешно) – в 1710 году заработала знаменитая Мейссенская фабрика в Саксонии – секрет фарфора, хранимый более тысячи лет, был раскрыт. Произошло это так: в конце XVII века за дело взялся саксонский курфюрст Август. Он был неутомимым собирателем и покупателем фарфора, на современников неизгладимое впечатление произвел его обмен – он, когда денег на покупку не было, обменял роту своих драгун, «рослых, сильных и в полном вооружении», на две фарфоровые китайские вазы у прусского короля. Люди ценились дешево, а фарфор был дорог…

Август II Сильный, курфюрст Саксонии и король Польши, был вообще человеком увлекающимся, причем был он не только сильным физически, но и обуреваемым сильными страстями.

Пересказывать легенды о сотнях его внебрачных детей мы, однако, не станем, для нас в нашей истории важно, что, вопервых, он был помешан на фарфоре, к разгадке изготовления коего им был привлечен известный физик и минералог фон Чирнгауз, вовторых, он мечтал разбогатеть, для чего пользовался услугами алхимиков.

Ко времени описываемых событий (1704 год) Август еще не разбогател, поэтому алхимик, ученик аптекаря и прекрасный химик, известный в Европе шарлатан (в Пруссии его ждала виселица) Иоганн Бёттгер сидел в саксонской тюрьме Кёнигштейн. Комендантом тюрьмы оказался тот самый ученый, граф фон Чирнгауз. Август устроил там «шаражку» из одного человека, который должен был добыть для него «философский камень». Коменданту приглянулся талантливый молодой человек, и он вовлек узника в свои опыты.

Дуэт ученого и энтузиаста оказался эффективен: уже в 1705 году им удалось получить «красный фарфор», прообраз европейского фарфора. Это заставляет Августа возобновить финансирование проекта. Однако в 1708 году умирает Чирнгауз. Финансирование работ остановлено. Год спустя заключенный решается написать Августу письмо, в котором объявляет себя единственным изобретателем и носителем секрета и утверждает, что может изготовить «отменный белый фарфор с изысканнейшей глазурью».

Август верит ему, и в пустующем мейссенском замке Альбрехтсбург открывается первая в Европе фарфоровая мануфактура. В 1710 году ее продукция выставляется на Лейпцигской ярмарке и становится европейской сенсацией.

Личную свободу, однако же, Беттгер получил только в 1714 году, после чего, по легенде, был снова упрятан в тюрьму, так как пытался продать секрет изготовления фарфора прусскому королю. В тюрьме он вернулся к прежним занятиям алхимией, и говорят, что достиг больших успехов (его последователи-алхимики убеждены, что он разгадал-таки секрет «философского камня» и унес его с собой в могилу, умерев в 1719 году).

Не известно достоверно, что там все-таки случилось с тайной «философского камня», а вот тайну фарфора саксонцам разгадать удалось. Но сохранить ее надолго не получилось – химия как наука развилась в те годы до такой степени, что всего несколькими годами позже мейссенского появляется русский (гжельский) фарфор, затем французский (севрский и лиможский), а уже после производство фарфора становится повсеместным.

Однако вплоть до конца XVIII века цены на фарфор по-прежнему чрезвычайно высоки. Даже Август II, имея уже собственное фарфоровое производство, продолжает буквально разорять страну, скупая по всему миру приглянувшиеся ему изделия.

Китайский фарфор занимает важное место в торговом обороте английской Ост-Индской компании (сменившей в лидерах мировой торговли своих голландских тезок), постепенно, однако, уменьшая объемы ввозимого в Европу китайского фарфора – от примерно 18 % стоимости всего их торгового оборота в 1750 году до 11 % в 1850-м.

Мягко и незаметно для современников фарфор падает в цене, и в конце XIX века неожиданно обнаруживается, что почти в каждой семье в России есть хотя бы одна тарелка, чашка или статуэтка кузнецовского, гжельского или дулевского фарфора.

А в конце XX века и вовсе происходит некая трансформация изделий из фарфора – посуда по-прежнему в цене, но спрос не так уж и велик, новые материалы врываются в наш быт, фарфор перекочевывает в область декоративно-прикладного искусства, можно говорить о том, что он снова становится элитным украшением. Производства его сокращаются повсеместно – не сложно предположить, что новых «городов-миллионников» он уже не создаст.

«Фарфор» ХХI века

История фарфора – это история маркетинга и технологий. Китайцы долго хранят свое чудесное изобретение в тайне. Фарфор пытаются скопировать, рассылают шпионов… На самом деле был интересен не столько сам фарфор как материал, сколько изделия из него, потому что они возносятся на самую высокую ступень, на вершину потребления. Только император имеет возможность и право есть из фарфоровой посуды. Прекрасный маркетинг.

История фарфора продолжается и в наши дни. Банки стараются выведать коммерческие секреты или переманить к себе людей, которые написали те или иные фичи для банковских приложений. Посмотрите, как все распадается: В ХХ веке происходит трансформация: изделия из фарфора по-прежнему в цене, но спрос уже отсутствует. Нечто похожее ожидает и банковские приложения. Возможно, в самом ближайшем будущем они станут ненужными. Мы будем расплачиваться с помощью системы идентификации, которая будет привязана к нашему работодателю. Зачем нам посредник в виде банка?

История фарфора очень интересна с точки зрения маркетинга: сначала взлет, а потом вторая технология низводит фарфор до положения риз. Будем все же надеяться, что банки не ожидает такая печальная судьба.

Мы много говорим о том, как каким-то странам, экономикам или идеям удавалось сделать головокружительный скачок вперед, но очень редко – о том, что явилось причиной их упадка, а то и вовсе ухода с исторической сцены.

Л. Н. Толстой писал, что все счастливые семьи счастливы одинаково, зато все несчастливые – несчастливы по-своему. Кажется, в экономике все обстоит с точностью до наоборот – рецепты упадка как будто прописаны в некоей тайной книге, и книга эта – книга судеб, и привязанные к ней обречены следовать этим рецептам, не делая ни шагу в сторону, а строго и неуклонно идя след в след…

Наверное, в истории не существует более яркого примера экономического рывка, чем рывок Нидерландов, который начался в XVI веке – рывка из небытия в зенит. Маленькая республика доминировала на мировой арене почти полтора столетия, ее экономическая мощь была беспримерна, голландская Ост-Индская компания не зря считается самым большим в финансовом выражении предприятием в истории планеты, голландский флот был самым большим, а еще – биржа и фьючерсы[12], мануфактура и парламент, польдеры[13] и самое эффективное (уже тогда) сельское хозяйство мира, и (не стоит забывать) самый эффективный военный механизм (имя реформатора голландской армии Морица фон Нассау много скажет специалистам.

Нидерланды были настолько сильны, что, как правило, с противниками даже не было нужды воевать: так, когда знаменитый французский меркантилист Кольбер, желая положить конец господству голландских товаров, резко поднял пошлины на ввозимые голландцами пряности и производимый ими текстиль, воевать Нидерландам не пришлось: они просто подняли пошлины на транзит скандинавского леса, который, как и почти все товары того времени, перевозился через Амстердам. Франция, оставшись без корабельного леса, быстро пошла на уступки.

Впрочем, если воевать приходилось, то и это получалось у голландцев хорошо: три англо-голландские войны, войны со страной, обладавшей отличным флотом и вдесятеро большим мобилизационным ресурсом, голландцы завершили, можно сказать, вничью.

В те годы нидерландский монарх носил титул верховного штатгальтера, проще говоря – регента или управляющего. Но и без штатгальтеров (1650–1672 и 1702–1747) страна не горевала и вполне себе прекрасно жила.

Однако страсти, бушевавшие в мире, понятно, не обходили стороной и Нидерланды – антимонархические тенденции находили понятный отклик у жителей этой страны. Очередной правитель, Вильгельм V Оранский, желая укрепить свою власть, действовал точно по рецептам упомянутой нами книги.

Раз – и на свет появляется партия оранжистов, не просто сторонников, а – яростных сторонников монарха, коим дозволяется достаточно жестко «обращать в правильную веру» и равнодушных, и республиканцев, называемых «патриотами».

Два – и верховные должности в государстве занимают исключительно оранжисты, которым прощается любое мздоимство, – плюс суды в лице судей-оранжистов принимают решения исключительно в пользу «своих».

Три – и вот уже Генеральные Штаты состоят исключительно из сторонников монархии и штампуют только те законы, которые угодны штатгальтеру.

Четыре – и является на свет «маленькая победоносная война», известная как четвертая англо-голландская (1780–1784), война почти без военных действий, однако проигранная, в отличие от предыдущих, вдребезги: главным итогом ее стала возможность англичанам свободно торговать в голландской Ост-Индии – соглашение было односторонним, так сказать, любовь без взаимности, – с этого и начинается закат голландской торговли и, как следствие, заканчиваются времена изобилия и даже начинаются некоторые проблемы с оплатой расходов на армию.

Пять – и Нидерланды, раздираемые противоречиями, падают к ногам войск Наполеона, причем «патриоты» видят в оккупантах более своих избавителей от прогнившего режима «оранжистов», чем захватчиков.

Марионеточная Батавская республика, образованная на месте бывших Нидерландов, несмотря на массу прогрессивных законов (положивших, например, конец дискриминации католиков и евреев), была только игрушкой в руках Наполеона – и когда сатрапу играть в демократию надоело, то образовалось новое государство, Голландское королевство, во главе с младшим братом Бонапарта Людовиком.

В промежутке случилось еще и «шесть» – это фактическая национализация Батавской республикой голландской Ост-Индской компании, дела которой – следствие поражения в войне с Англией – и так шли к банкротству. Как итог – самая крупная в недавнем прошлом торговая компания мира перестала существовать, а Батавская республика расплачивалась по ее обязательствам.

С окончанием Наполеоновских войн окончилась и Великая и Блестящая эпоха для голландцев, которых, по понятным причинам, не было в числе стран-победителей – не они писали условия Венского мира, – вскоре из состава их земель выделяется Бельгия, затем и Люксембург, от доминирования в экономике и от военной мощи не остается и следа, резко сокращается тоннаж торгового флота и значение финансовых институтов.

Начинается другая эпоха – по-своему прекрасная (потому что экономика Голландии и сейчас – удивительна), но уже – без чудес и претензий на мировое господство. Но для нас интереснее тайная книжка с известными всем рецептами. Может, следование этим рецептам в чем-то даже и полезно, что не отменяет сочувствия современникам глобальных перемен.

Производство и сбыт или воздушные шарики?

Голландские верфи, голландские художники, голландская Ост-Индская компания, самая крупная на тот момент фирма (если ее можно так назвать), огромнейший голландский флот… Что же привело к упадку? А к упадку привело многое из того, что мы с вами сегодня наблюдаем в экономиках многих стран, включая и Российскую Федерацию.

Это, конечно, войны. Войны, как вы видите, проходят в этой истории красной нитью. Монарх, который хочет развить себя до верховного штатгальтера, верховного управляющего многими территориями, судами. Следующий монарх хочет продолжить его дело. Так произошло, собственно говоря, в Венесуэле. Но привело ли это Венесуэлу к процветанию? Ситуация напоминает Голландию тех самых веков. Голландия развивалась длительное время, тем не менее внутри возникли противоречия. Аналогичные противоречия есть в Венесуэле. В Голландии эти противоречия привели к падению монархии и разорению страны, в Венесуэле – к разорению страны и «падению к ногам» мировой экономической парадигмы, мировых трендов. И в обеих странах мы видим национализацию природных богатств. Принесло ли это народу доход? Нет, только многократную инфляцию. Тысячекратную, миллионократную.

Хочется надеяться, что Российская Федерация не пойдет по их стопам, потому что так называемая «национализация» национализацией являться не будет. Представим, что мы у кого-то что-то отберем. Вопрос: что поменяется, кроме формы собственности? Поменяется ли наша инвестиционная политика? Ведь ключевой вопрос не «отобрать и между кем-то поделить», а «как вы будете инвестировать?», «что вы будете развивать?». Что будет, если не развивать предприятия, если вместо развития сбыта и производства покупать, условно говоря, воздушные шарики? Воздушные шарики радуют глаз, но совершенно не радуют ни экономику предприятия, ни работников. Куда лучше в таком случае, чтобы работники стали соакционерами и были заинтересованы в росте стоимости данного предприятия.

Голландцы по этому пути не пошли. Они пошли по пути монарха. Хотя сейчас Нидерланды вернулись на путь созидательного развития. И он как раз лежит в области создания труда. Этот труд построен на том, что, по сути, каждый голландец является акционером и тружеником. Это базис, который позволяет небольшим Нидерландам чувствовать себя в лидерах экономики стран, которые обладают самым высоким потенциалом развития.

Осенью 1755 года некий 19-летний неудачник, человек болезненный, скрывающийся от флотских рекрутеров (которые особо не церемонились при вербовке, а просто хватали всех подряд на улицах британских городов), вернулся из Лондона в родную Шотландию.

Путешествие в Лондон, где он мечтал получить профессию, дающую средства для существования, для него, как это и положено неудачнику, закончилось ничем: денег хватило только на год обучения, и, по все еще существовавшим в Глазго цеховым правилам, рудиментам уходящей эпохи, получить работу мастера по измерительным приборам, даже при том, что он был единственным на всю Шотландию человеком, способным изготовить секстант или барометр, он не смог – для этого надо было пройти семилетний курс в подмастерьях, чего нищий неудачник себе позволить не смог…

Все складывалось ужасно и безнадежно, и Джеймс Уатт – а именно так звали нашего героя – вполне смирился с тем, что его никчемная голодная жизнь закончена. Но вот тут-то – как это случается иногда в сказках – вот тут-то, именно в это время, в обсерваторию университета Глазго прислали партию астрономических приборов, и потребовался человек, способный их настроить и поддерживать в рабочем состоянии. Как мы уже знаем, в Шотландии на тот момент людей такой квалификации было не слишком много. Более того, единственный человек, который в этом что-то понимал, – это наш герой…

Университеты издавна были славны своей независимостью, в том числе и от цеховых правил – Джеймс Уатт получил эту работу, а вместе с ней – надежный кусок хлеба и доступ к большому количеству всяких механических приспособлений, которыми были забиты лаборатории, склады и кладовые университета.

Именно здесь, в университете Глазго, Уатт впервые увидел паровую машину, созданную одним из его предшественников, – человечество пробовало приручить энергию пара уже давно, а на рубеже XVII и XVIII веков попытки эти резко участились (забавно, что одна из первых паровых машин – весьма плохая, заметим – была установлена в 1735 году в английском парламенте, она приводила в действие… паровой вентилятор!). Так вот, эта машина поразила его красотой замысла, богатством возможностей и вызвала у него дичайшее раздражение своим несовершенством.

Совокупность этих чувств, помноженная на несомненный талант, в итоге привела к тому, что в последней четверти XVIII века в Англии начался процесс, известный нам как «промышленная революция», а ведущей его силой стала сила пара, производимая «паровой машиной Уатта».

Впрочем, промышленная революция могла бы еще немножко подождать со стартом, если бы изобретатель Уатт не встретил предпринимателя Болтона. Именно Мэттью Болтон стал, возможно, первым человеком в Англии, который задумался, насколько широко могла бы применяться энергия пара в промышленности и как именно она могла бы изменить мир…

А мир в те годы особенно остро нуждался в новом источнике энергии. Экстенсивный путь развития – путь открытия все большего и большего числа предприятий – еще не исчерпал себя, но мускульная сила (людей и животных), обеспечивавшая рост экономики, нуждалась в постоянной подпитке продовольствием, возможности производства которого казались исчерпанными. Всего несколько лет спустя после описываемых событий викарий Мальтус потрясет мир своей теорией о неизбежности войн как следствия борьбы за жизненные ресурсы, важнейшим из которых Мальтус почитал продукты питания.

Энергия ветра и воды также не была постоянной – случались безветренные и штормовые дни, засухи, наводнения и зимы, когда лед сковывал воду, – кроме того, эти помощники человека не обладали желаемой мощью…

«Железный Вождь», металлопромышленник Болтон, решительно взялся за дело, весьма точно поняв место приложения собственных сил. «Я произвожу мощь», – так он говорил о своем производстве. Фактически Болтон создал новый рынок, которому сам не видел границ, – но даже он не мог себе представить масштабы применения производимой им мощи и те перемены в мире, которые вызовет их совместное с Уаттом детище.

Уатту с Болтоном повезло, как везет далеко не каждому таланту… Не встретил же «своего Болтона» Иван Ползунов, чьи заслуги были отмечены даже государыней-императрицей, одарившей гения-самоучку чином капитан-поручика (через две ступени его повысив) и четырьмя сотнями рублей. Ползунов построил свою машину на несколько месяцев раньше Уатта, вот только у Ползунова не нашлось человека, способного понять значение изобретения, и его чудо-машина, проработав три месяца (уже после его смерти) и окупившись даже за столь короткий срок, была все-таки демонтирована и заменена «ручной тягой» («пращуры наши тако же делали» – все-таки уровень предпринимательского мастерства и востребованности инноваций в России и Англии сильно разнился!). А Уатт вскоре запускает свой механизм, которому суждена была долгая жизнь и громкая слава.

Болтон сильно продвинул Уатта на последнем этапе работ, когда нашел и привлек к делу некоего сумасшедшего, владельца оружейных заводов Джона Уилкинсона, который сумасшедшим прослыл потому, что носил шляпу-котелок из чугуна, строил лодки и даже корабли из чугуна – конечно, его погребли в гробу из чугуна и на могиле воздвигли чугунный обелиск – но, между прочим, первый в мире чугунный мост был построен именно из его чугуна, а английская армия была оснащена лучшими ружьями той эпохи (они реже других взрывались и точнее других стреляли благодаря изобретениям Уилкинсона в части точности сверления).

Только Уилкинсон смог сделать поршни и цилиндры прецизионной точности, после чего паровой двигатель, который иногда называют еще «паровая машина Уатта – Уилкинсона», приобрел готовый к эксплуатации вид.

Boulton and Watt – так называлась созданная компаньонами фирма – только за первое десятилетие своего существования (1785–1795) продала 144 таких машин, а за следующие пять лет до конца века – 321. Всего же, учитывая более ранние модели, к 1800 году фирма Boulton and Watt произвела 496 таких механизмов, из которых 164 использовались как насосы в шахтах. Еще 308 нашли применение на мельницах и фабриках, а 24 обслуживали доменные печи.

Самыми фанатичными потребителями усовершенствованных паровых машин стали представители легкой промышленности Англии – на тот момент самой передовой и инновационной отрасли мировой экономики. Изобретения Харгривса, Кройтона, Аркрайта и, наконец, Робертса кардинально меняли мир. До изобретения прялок на изготовление фунта пряжи пряха, вооруженная колесным механизмом с педалью, затрачивала 200 часов, в 1824 году на тот же фунт прялка Робертса затрачивала 1 час 20 минут – английским производителям не хватало всего лишь надежного механизма приведения своих хитрых механизмов в действие. И они нашли такого помощника – им стал пар. И отрасль буквально взвилась, показав просто фантастический рост – в 1790 году она потребляла 3 тысячи кип хлопка, в 1810 году – 178 тысяч, а в 1860-м – уже 4,5 млн!

Стоимость пряжи стремительно падала (с 38 шиллингов за фунт в 1786 году до 7 шиллингов в 1807-м), но благодаря снижению цен рынки росли стремительно, объемы производства расширялись, и прибыль росла невиданными в истории человечества темпами.

Второй мощный рычаг промышленной революции – производство металлов. Англичане еще в 1709 году (на 700 лет позже китайцев, открыв эту технологию заново) научились плавить железо с помощью кокса, но британскую металлургию сдерживала проблема невозможности поддержания постоянного высокого давления для плавки – паровая машина решила эту проблему. Британские металлопроизводители отмечали в те годы, что их затраты, благодаря энергии пара, резко снижаются, в то время как занятость, производительность и прибыль – необыкновенно резко растут.

«Эпоха пара», растянувшаяся почти на полтора столетия, конечно, наступила не вдруг – еще в 1800 году водяные двигатели давали Англии втрое больше энергии, чем пар, но в итоге пар все-таки завоевал мир. В 1810 году в Англии насчитывалось уже 5 тысяч паровых машин, а в следующие 15 лет число их утроилось. Пароходы, а затем и паровозы окончательно изменили мир (паровая машина на первом пароходе Фултона, в 1807 году, была изготовлена именно Boulton and Watt), позволив решительно снизить производственные затраты и столь же решительно увеличить объемы производства любого товара, сделав массовым ранее недоступное, тем самым безгранично расширив рынки сбыта, а растущие, без увеличения мускульной силы в тысячи и даже десятки тысяч раз промышленные объемы опрокинули мальтузианские страшилки.

Так Болтон и Уатт, гений-промышленник и гений-изобретатель, перевернули мир.

В поиске новых энергий

Эту историю можно назвать историей несовершенства и неудовольствия. Джеймс Уатт был всего лишь мастером по измерительным приборам. Он измерял, настраивал их и знал об этом практически все. Он видит прообраз и видит несовершенство. И это пробуждает в нем творческую мысль – именно так работают изобретатели. Но что может изобретатель без внедрения?

Ползунов создал паровую машину тремя месяцами раньше. Но это мы оценили только сейчас. Тогда информационные потоки не были столь развиты, Интернета не было, не было даже хорошей телеграфной связи. Ползунов и Уатт не знали друг о друге, они произвели один и тот же продукт независимо. Экономика нуждалась в новой энергии. Именно это и понял Болтон. Как промышленник, он увидел потенциал в энергии пара. Заметьте, как потом совершенствуется технология – изобретаются поршни, цилиндры, с точностью, которая позволяет не терять мощность. Безусловно, энергия пара была несовершенна, но для тех времен она стала прорывом.

В настоящее время мы наблюдаем аналогичную ситуацию. Вспомните, сколько гигабайт мы могли хранить на флешках совсем недавно? Сейчас это терабайты. Скоро мы перейдем к квантовым компьютерам, когда компьютер будет распознавать единицу информации одновременно как 0 и 1. Лет через 10 мы увидим, как изменятся персональные компьютеры, как изменится система обработки информации вообще, как изменится мир благодаря блокчейну, распределенному реестру, криптовалютам, точнее, криптореальности, ведь именно она сотрясает мир, основы государства, основы основ. Промышленность и экономика дают запрос на новую энергию, и мы им подчиняемся.

Сейчас очевиден запрос также на «зеленую» энергию. Нельзя сказать, что она экологически чистая, тем не менее запрос есть. Будет ли он реализован? Судя по всему, да – мир движется в эту сторону. Маркетинг это или реальная осознанная необходимость – покажет время.

Беседы о том, какая катастрофа ждет человечество, когда настанет эпоха тотальной роботизации, в последнее время стали настолько популярны, что заменили обществу разговоры о погоде. Между тем оплакиваемое человечество в своей истории регулярно переживало подобные кризисы. Начиная с самого своего появления, все члены человеческой стаи были непрерывно заняты поисками еды или ее добычей.

По мере появления стабильных источников питания, благодаря земледелию и скотоводству, появилась возможность выкраивать некоторое количество времени для других занятий, а то и освобождать некоторых членов племени от этих работ вовсе – более совершенные способы добычи еды оставляли скромные излишки для прокорма не участвующих в процессе его добычи соплеменников. Ремесло было известно и раньше, но теперь получило возможность более быстрого развития, более того, ремесло как профессия привело к качественному рывку в изготовлении посуды или оружия, одежды или орудий труда.

Такого рода трансформации общества проживали много раз, никогда, кстати, не беспокоясь о том, куда денутся ставшие «лишними» люди. Действительно, все как-то устраивалось само – всегда находились и новые занятия, и новые рабочие места. О самом глобальном, наверное, из известных нам потрясений подобного рода – английской промышленной революции – стоит сказать особо.

Все началось с пряжи. Вообще-то, прядением занимались издавна, веретено известно было еще с неолита. В Древнем Риме придумали ручную прялку, которая сильно ускорила и качественно улучшила этот процесс. Примерно в 1530 году некий каменотес Юргенс из Брауншвейга изобрел ножную прялку (это была революционная находка: руки пряхи теперь освобождались для работы). Тем не менее (учитывая временную дистанцию от неолита до Юргенса), усовершенствования вносились не слишком быстро. И они, как это всегда случается, резко ускорились, когда стали по-настоящему востребованы и ожидаемы.

Начиная с 1735 года, когда английский механик Уатт несколько усовершенствовал функции подачи пряжи на веретено (придумав вытяжную машину), изобретения посыпались (в сравнении с прежними неспешными переменами) градом. В 1742 году тот же Уатт создал машину, которая пряла одновременно на 50 веретенах и приводилась в движение двумя осликами. В 1764 году Харгривс создал свою знаменитую прялку «Дженни» (ту самую, что, как оказалось, кардинально изменила текстильную промышленность).

Уже в конце 60-х – начале 70-х годов Аркрайт, скомпилировав все лучшие достижения своего времени, создал еще более совершенный механизм (через два десятка лет изобретатели, достижения которых присвоил себе Аркрайт, отсудят его патенты, но к этому времени Аркрайт будет уже одним из богатейших людей Англии). Наконец, в 1779 году Кромптон изобрел свою «мюль-дженни», качественно превосходившую все ранее созданные машины. Кромптон, кстати, был награжден правительством (не орденом, а немыслимой по тем временам суммой в 10 тысяч фунтов) за то, что его «машина одна заменяла труд 40 человек».

Как видите, в ту эпоху факт замены труда людей трудом машин не только никого не пугал, но вызывал восхищение. Это было, впрочем, еще до восстания луддитов – тех самых последователей Неда Лудда (личность легендарная, сродни Робину Гуду), которые вымещали свой страх потерять работу на безответных станках, громя и круша их, – пик движения луддитов пришелся на 1811–1813 годы, разгар войны с Наполеоном, и правительству Англии пришлось даже снимать войска с фронтов, чтобы утихомирить восставших.

Вернемся к стартовой теме. Куда, спросите вы, делись те самые сорок человек, которых «освободила» машина Кромптона? Ведь промышленная революция коснулась не только легкой промышленности – Уатт запатентовал паровую машину в 1775 (и она стала сразу использоваться в шахтах для откачки воды, заменив тысячи рабочих), Котт получил патент на пудлингование (получение коского высококачественного чугуна) в 1784. Популярные версии: «уехали в Америку» и «уехали в Австралию». Эти ответы напрашиваются сами собой, однако массовая иммиграция началась только в 80-х гг. XIX века и имела совсем другие причины. А что случилось с рабочими местами в Англии?

Их… некем было заполнить. Изобретения подстегнули промышленность. На смену мануфактурам повсеместно приходили фабрики. Потребность в тканях и металлах роста так же быстро, как и население городов. Например, «текстильная столица» Англии, Манчестер, в 1771 году насчитывал 22 тысячи жителей («сонный город»), а в 1820-м – уже 180 тысяч. Всего лишь за одно столетие (с 1750 по 1850) городское население Англии выросло с 20 до 80 %. При этом собственных рабочих рук не хватало, рабочих вербовали по всей Европе, отдавая предпочтение ирландцам (составившим 80 % всех приезжих), которым можно было недоплачивать. За упомянутое столетие население Англии выросло с 6,5 млн человек до 18 млн то есть почти втрое.

Параллельно решались и социальные вопросы. Вдруг выяснилось, что средняя продолжительность жизни англичанина в сельской местности – 47 лет, тогда как в Лондоне – только 37, а в Ливерпуле – и вовсе 26. Описания реалий жизни и труда тогдашних рабочих любители ужастиков могут почитать, например, у Энгельса. А нам важно другое: благодаря массовости профессии рабочие стали людьми заметными и привлекали к себе все большее и большее внимание.

Английские законы первой половины XIX века регламентировали (в сторону резкого уменьшения) продолжительность рабочего дня (особенно сократив его для детей – до 48 часов в неделю против 78 у взрослых), оплату труда, условия быта. И в середине того же века в Англии заговорили о возникновении «среднего класса» (подразумевая под ним не совсем то, что подразумевается сейчас) – рабочих, чей труд позволял содержать семью в достатке.

Машины – то, что создало прогресс и изменило в итоге жизнь человечества к лучшему. Всё так, но без издержек, конечно, не обойдется. Все-таки управление машиной – как правило, менее квалифицированный труд, чем handmade. Современник Кромптона писал, с какой болью он наблюдает за мастерицами-ткачихами, которые в иные времена получали по 30–40 шиллингов в неделю, работая на себя и не зная отбоя от клиентов, а теперь были вынуждены влачить жалкое существование, работая по 12–14 часов в день за жалкие 5–6 шиллингов.

Роботизация в том виде, в котором она нам сейчас представляется, скорее всего, просто уберет из жизни людей скучное и монотонное, оставив нам творческое и изменчивое.

Кто будет управлять прялкой «Дженни»?

На эту историю следует обратить особое внимание. Сколько мы слышим стенаний, когда какая-нибудь компания Darpa или Boston robotics показывает своих роботов. А еще искусственный интеллект. Искусственный интеллект – это отдельная история, которая должна лишить всех нас работы. Прялка «Дженни» – это, наверное, классический пример того, как люди сами себя пугают. Осталось только перейти в племя луддитов, которые уничтожали средства автоматизации труда, чтобы сохранить работу. В плане страхов и опасений с тех пор ничего не изменилось.

Итак, в Древнем Риме была изобретена ручная прялка. Англичанин Уатт усовершенствовал ее. Как видите, прошло много десятилетий, но мы с вами не потеряли права на труд. Более того, очень сильно изменились условия труда – они улучшились. И это все – блага автоматизации, механизации. По возможности, мы стараемся уйти с рынков, перенасыщенных ручным трудом, и переехать туда, где труд автоматизирован. Например, в Африке довольно трудно найти работу. В Европе, где автоматизация существенно выше, – гораздо проще.

Многие возражают: «Да, но вот в моей отрасли…» Да, в вашей отрасли, безусловно. Но заметьте, когда мы говорим о прялке «Дженни», отрасли меняются. Да, никому не нужен ручной труд на прялке, потому что его заменяет механический. Да, возможно, скоро механические работы будут автоматизированы. Но кто будет управлять роботами? Кто будет управлять прялкой «Дженни»? Именно об этом надо всегда думать. Заметьте – со времен прялки «Дженни» растет и социальная защищенность.

Кое-кто, конечно, не сможет встроиться в эту систему. Но он встроится в какую-то другую. Никогда еще автоматическое устройство не отбирало работу у человека. Потому что оно само является производным от труда человека. Если человек у человека и отбирает работу с помощью каких-то инструментов, то тут вопрос к самому человеку, а не к средствам автоматизации.

Когда конкистадор Франсиско Писсаро-и-Гонсблес привез подсолнух из Америки в Испанию, то на сельскохозяйственные свойства этого растения внимания не обратил никто – да и не так уж и важно было в стране, славящейся своим оливковым маслом, то, как именно какие-то неведомые дикари по ту сторону Атлантики использовали это растение. Красивый цветок поместили в мадридском Ботаническом саду, и множество народу стекалось любоваться им.

Подсолнух оказался не только красив, но и неприхотлив – он отлично принимался буквально по всей Европе, и победное шествие этой красоты достигло, уже во времена Петра I, и России.

Нельзя сказать, чтобы из этой красоты не пробовали извлечь пользу – например, в Германии научились из семян варить «кофе», а в Англии молодые ростки подсолнечника употребляли в пищу, наподобие спаржи. Кроме того, вся Европа с удовольствием лузгала семечки и кормила ими домашнюю птицу. В Англии же еще в 1716 году был запатентован способ получения из семян масла, но, по неизвестной причине, подсолнечное масло тогда так и не получило распространения, и вскоре о патенте забыли.

В России у подсолнуха нашлись свои радетели, самым известным из которых был, наверное, академик Севергин, пропагандирующий это растение как прекрасный корм для птицы и сырье для приготовления кофе. Его замечательная статья «О приготовлении масла из семян подсолнечника», появившаяся в 1779 году в Академическом ежегоднике, вызвавшая большой научный интерес даже за пределами России, однако, не привела ни к каким экспериментам в этой области.

В XVIII веке начинается бурное освоение русскими бывшего Дикого Поля, плодородных земель к югу от Воронежа и Белгорода, и вместе с переселенцами из России на эти земли «переезжает» и подсолнух. Отличная почва, тепло и солнце преобразуют растение: оно сильно «вытягивается», зонтик увеличивается в размере, а семена становятся чуть ли не втрое крупнее тех, что были привезены когда-то из Америки. Параллельно с масштабными и массовыми событиями всегда случается и что-то маленькое, частное.

В 1805 году, неведомо, за какую именно провинность, Шереметевы из своих тульских владений перемещают во владения воронежские, в Алексеевскую слободу, некоего Даниила Бокарева, разлучив того с семьей. Оный же Бокарев на своем частном участке, в свое удовольствие выращивает подсолнечник, как считалось, для употребления семечек. Однако, похоже, опальный крепостной, слыхом не слышавший ни об английском патенте 1716 года, ни о научных изысканиях академика Севергина, ни уж тем более о добыче масла из подсолнуха народами Америки, вынашивал какие-то свои планы.

Поднаторевшему еще в тульский период своей жизни на «бое» масла из конопли и льна Бокареву очень приглянулся подсолнечник, и он попробовал использовать его для тех же целей. Выточив из дубового пня емкость, он приспособил к ней прижимной цилиндр и сделал отвод для стока жидкости. С помощью молотка и клиньев цилиндр давил засыпанные в дубовую емкость семена. Первый же эксперимент, в 1829 году, окончился чрезвычайно успешно: Бокарев получил несколько ведер отличного масла, качества которого были оценены высоко – все масло было быстро распродано по высокой цене. Рассказывают, как недоверчивые покупатели обмакивали в масло хлеб, если поджаренную на нем картошку и, только поняв, что «это все без обмана», покупали товар. На следующий год Бокарев уже высаживал подсолнечник «промышленно», и его масло снова имело большой успех.

От этого ремесленного производства до производства промышленного дистанция оказалась мизерной: уже в 1833 году купец Папушин, испросив соизволения графа Шереметева, которому принадлежала Алексеевка, строит там вместе с Бокаревым первый в истории завод по производству «подсолнечной олии». Завод работает на конской тяге 150 дней в году и производит 1000 пудов масла в сезон. В следующем, 1834 году Бокарев запускает свой собственный завод. Алексеевка и окрестности на многие версты засаживаются теперь исключительно подсолнухами. Уже в 1841 году алексеевское масло отправляется на экспорт, и его «европейский дебют» оказывается более чем успешным – в первый же год за границей продано 2 тысячи пудов.

Алексеевские, о которых в трудах «Вольного экономического общества» сообщается как о «с давних пор вошедших у нас в пословицу, как самые сметливые пройдохи на все руки», быстро богатеют – производство масла не трудозатратно, им занимаются тогда, когда сельхозработы уже закончены, а жмыхом откармливают свиней, которых «каждый крестьянин под жмых заводит во множестве».

В 1860 году в Алексеевке и окрестностях работает уже около 120 маслобоен, дававших в сумме 900 тысяч пудов продукта, а один только экспорт «русского масла» составляет более 100 тысяч пудов.

Резкое сокращение числа производств вызвано техническим прогрессом: в конце 80-х купцы Евреинов и Бибиков начали применять при отжиме масла паровые машины, и мелкие производства, проигрывая в производительности и себестоимости, разорялись. Высокая конкуренция беспощадно отсеивала производителей с плохо отфильтрованным и имеющим большой осадок маслом – оно сильно уступало в качестве заводскому и ценилось невысоко.

В 1897 году рижский купец Карл Габеркорн открывает в Алексеевке ганусовый (по переработке эфирных масел) завод, на базе которого и сейчас существует один из самых крупных производителей подсолнечного масла в стране.

Выращивание подсолнечника и производство из него масла оказывается делом выгодным, и вскоре им «заболевает» вся страна – исходя из белгородских и воронежских черноземов, «спускается» на Украину и Кубань, приходит на Волгу и Прикаспий.

В 1913 году в стране уже действует более 400 довольно крупных заводов. Имя Бокарева меж тем было забыто и, возможно, потерялось бы в истории и вовсе, если бы о нем и его заслугах не рассказал в журнале «Сельское хозяйство» в 1860 году помещик Африкан Терентьев, купивший Алексеевку у графа Шереметева.

Есть легенда, что в то время сам Бокарев будто бы был еще жив, но слава все-таки обошла его стороной: когда он на самом деле умер и где покоится его прах – неизвестно. Зато в 2005 году в Алексеевке ему открыт памятник.

Подсолнечное масло – четвертое по популярности на планете (8,7 %) из растительных масел, уступая пальмовому (34,0), соевому (27,7) и рапсовому (15,0). Россия – производитель и экспортер номер два в мире, уступая по этому показателю только Украине.

История разведения подсолнуха прекрасна еще и тем, что в 80-х годах XIX века этот продукт произвел «полный оборот», вернувшись вместе с переселенцами из России на свою историческую родину, на американский континент, уже как культурное растение, а вместе с ним туда «переехало» и производство подсолнечного масла.

Забытые искатели

Предпринимателей того времени правильнее было бы называть искателями. Из обычного цветка, который считался именно цветком для эстетического наслаждения, предприниматель начал делать «кофе». А после этого попробовал употреблять в пищу семечки. И тут появился наш соотечественник Даниил Бокарев, который поднаторел в выработке масла из конопли и льна и решил использовать этот цветок именно как искатель, как новатор. И эти новации привели к перевороту экономики не только небольшого городка Алексеевка, но и всей России.

Неприхотливое растение и искатель Даниил Бокарев, который оказался неоцененным и соотечественниками, и временем… О нем вспомнили только в 2005 году, поставив памятник. Где он захоронен?.. Как он закончил свою жизнь?.. К сожалению, это судьба почти всех изобретателей на Руси. Почему-то их мыслями, их продукцией мы пользуемся до сих пор, но не ценим их при жизни. Сколько изобретателей уехало туда, где реализуются их мечты?..

На завтраке у Германа Грефа один из профессоров сказал, что «мы все время хотим получить молоко без коровы». «Корова» – это инфраструктура. Мы все время задаем вопрос, как же нам совершить прорыв. Прорыв нужно начинать с базового – создать инфраструктуру, чтобы очередной Даниил Бокарев, появившийся на земле российской, не сгинул как человек никому не известный. Технический прогресс – всего лишь слуга идей.

В настоящее время Россия находится на втором месте по производству подсолнечного масла, но не чтит Даниила Бокарева. У нас даже нет такой торговой марки, или она непопулярна, хотя этот человек достоин того, чтобы им гордились.

То, что сахар имеет длинную, захватывающую и кровавую историю, известно практически всем. Как минимум каждому известно о том, что сахар изначально добывался из тростника, доставлялся в Европу из Индии, известны истории плантаций сахарного тростника на американском континенте, некоторые знают и о том, что, будучи весьма энергоемким производством (требовалось невиданное количество дров), переработка сахарного тростника привела к частичному, а иногда даже полному (как на Барбадосе, например) исчезновению лесов.

Сахар был дорог и ценен. В эпоху Средневековья на душу населения приходилась примерно одна чайная ложка в год. При этом понятно, что такое «на душу населения» – небольшое количество людей уминали сахар многими килограммами, а подавляющее большинство европейцев даже не представляли себе ни вида, ни вкуса этого продукта. Впрочем, история и последствия недостатка серотонина, «гормона счастья», в организме наших предков еще ждут своих исследователей, мы же поговорим о переломе этой тенденции.

Идея о том, что сахар можно добывать не только из сахарного тростника, витала в воздухе пару столетий, но только в 1747 году немецкий химик Андреас Маркграф представил Прусской академии наук доклад, в котором рассказывал о своих экспериментах с культивируемыми в Европе растениями и предлагал в качестве альтернативы сахарному тростнику – свеклу. Это было очень смешно. Смеялась не только вся Германия, но и вся Европа.

Маркграф, однако, был настойчив, сыпал результатами экспериментов, строго научно обосновывал свои выводы. Смеяться, в общем-то, перестали, но денег на продолжение исследований и, самое главное, на работу над выведением свеклы с большим содержанием сахара – не дали.

История казалась совсем заброшенной, но немцы, как мы знаем, народ упертый. Дело Маркграфа продолжил Франц Карл Ахард. Его опыты с выращиванием более подходящей свеклы дали результат. Тут надо, наверное, сказать, что содержание сахара в сахарном тростнике – 15–17 %, Маркграф оперировал свеклой с содержанием сахара 1,3–1,5 %, Ахард довел сахаристость своей свеклы до 5 %. Это было уже кое-что – и Пруссия субсидировала Ахарда, который построил в 1799 году первый завод по производству сахара из свеклы.

Масштабы этого производства были чрезвычайно скромны (все-таки 5 % – не 20 %, которые дает сахарная свекла сейчас, – привет, кстати, противникам ГМО – да, увы вам, и это растение, как и все культурные растения на планете, тоже продукт ГМО), всю свою историю он балансировал на грани полного разорения, но тем не менее европейские воротилы, делавшие миллионы на сахарном тростнике, чувствовали в конкуренте угрозу своим капиталам – Ахарду угрожали, его пытались подкупить, разорить, посадить в тюрьму…

Ахард выживал, вкладывая все заработанное в разработку новых сортов свеклы, в чем чрезвычайно преуспел. Но массово использовать сахарную свеклу для производства сахара стала все же не Германия, а Франция.

Наполеоновские войны, континентальная блокада – и Франции грозило остаться без сахара вовсе. Наполеон Бонапарт специальным указом велит сажать сахарную свеклу и устраивать предприятия для ее переработки, обещая за это солидные премии.

Закончились войны, закончилась континентальная блокада, а дешевый сахар – остался. К концу XIX века сахар стал весьма обыкновенным продуктом в семьях любого уровня достатка. По науке, с серотонином на душу населения сейчас все должно бы быть получше, чем в давние времена, – но как измерить, стали ли мы счастливее, – непонятно.

Главный вызов

Сахар – забавное вещество. Заметьте: раньше он не был столь распространен и был редкостью, за которую платили дорого. Истреблялись леса, потому что сахарный тростник являлся основой для производства этого редкого продукта, а потом… А потом мы видим как раз то, что для нас интересно с точки зрения экономики и технологий. Появился энтузиаст, фанатик Франц Карл Ахард, который постарался найти альтернативу этой практически монопольной технологии выработки сахара из тростника – он начал выращивать свеклу.

Свекла не давала достаточного процента сахарности. Разница практически в десятки раз. Это существенно. Это означает, что себестоимость выработки сахара из свеклы была в те же десятки раз выше, что говорит об экономической нецелесообразности. Но Ахард был упорным. И он совершенствовал эту технологию с помощью селекции – селекции постоянной, неторопливой, которая, по сути, является генной модификацией. И удалось-таки Ахарду, несмотря на то что его пытались купить, новой технологией отвоевать свою часть экономического «пирога». И это – один из главных вызовов, благодаря которому происходит развитие технологий, он присутствует всегда и везде. Старая технология становится, скажем так, архаичной, и появляется новая, которая почти полностью сносит рынок. Сегодня мы практически не вырабатываем сахар из сахарного тростника.

Великий император никогда не страдал безрассудством – принимая некого Николя Франсуа Аппера, представленного ему как ресторатора, он не торопился вкушать принесенную ему гостем еду, предложив попробовать ее Апперу вперед его. И только убедившись, что ни с гостем, ни с попробовавшими вслед ему собачкой и с денщиками ничего не произошло, Наполеон Бонапарт слегка пригубил подношение, изволив пошутить при этом, что, как он полагал, в столичных ресторанах кормят чем-то более вкусным.

Аппер с трудом убедил императора, что принесенная им баранина приготовлена три месяца назад. Поверив, Наполеон наградил повара (Аппер, увы, не был ресторатором) 12 тысячами франков и титулом «Спасителя Отечества», а также скромным контрактом на поставки такой еды для армии. Контракт и не мог быть весомее – использовавшиеся Аппером технологии не в состоянии были прокормить армию ввиду своей «неспешности», но все-таки какая-то часть произведенного добралась вместе с французской армией до Москвы. Говорят, что русские так и не попробовали трофеев, так как среди них ходил устойчивый слух о том, что в запечатанных бутылках – «лягушатина».

Именно от встречи Аппера с Наполеоном принято отсчитывать историю консервирования – притом что французский повар имел большое количество предшественников, да и консервы были придуманы им задолго до встречи с императором, просто иные маркетинговые стратегии – вроде выставок, дегустаций или докладов в академии – в империи не срабатывали, в отличие от высочайшего благоволения. Чувство наживы было Апперу незнакомо – полагая, что в его изобретении есть некая общечеловеческая ценность, он не стал его патентовать, а описал его в книге, которая разошлась довольно быстро. Уже в 1811 году она была переведена на английский и добралась до Нового Света, где, без всяких императорских благословений, уже в 1812 году Роберт Айарс открыл в Нью-Йорке завод для «консервирования устриц, мяса, овощей и фруктов».

Не факт, что именно это производство, а не появившаяся в том же году в Англии фабрика Донкина и Холла, купившая у механика Питера Дюрана патент на использование изобретенной последним консервной банки, стала старейшей на земле, но факт, что новшество распространялось по планете беспрецедентно быстро.

Консервная банка, быстро ставшая популярной (сам Аппер использовал бутылки для шампанского, которые специально для него делали с расширенным горлом), конечно, наводила некоторый ужас на моряков и солдат, первых и основных потребителей консервов… Есть смутные сведения о том, как английские моряки, выброшенные на необитаемый остров, умерли с голоду, так и не сумев открыть консервы.

Существовал специальный приказ по экспедиционному корпусу в Крыму, запрещающий использовать для вскрытия консервов штык – он постоянно ломался, к середине 1855 года половина английской армии осталась без штыков, – а только лишь молоток и зубило. Но человеческий гений изощрен – в 1860 году наконец-то был придуман консервный нож.

А за несколько лет до него произошло два важных события – Бессимер открыл способ прокатки стали, в результате чего консервные банки приобрели близкий к современным вид, и американец Гейл Борден запатентовал сгущенное молоко. Насчет последнего надо сказать особо, есть весьма распространенное заблуждение, что сгущенка – «исконно русский продукт». Увы – первый завод по производству сгущенного молока в России построен только в 1881 году в Оренбурге. Впрочем, первенство Бордена оспаривают и аргентинцы, у которых есть красивая легенда (с упоминанием генералов Рохаса и Лежье) о появлении сгущенки аж в 1829-м.

Консервирование представляется настолько перспективным направлением, что совершенствованием этого процесса занимаются массово – и посыльные, и телеграфисты, и повара, и химики – и даже поэтесса и феминистка, некая Аманда Джонс, неведомо как догадавшаяся откачивать при консервировании воздух из банок. Технологии творили чудеса, производительность росла невероятно – от выпуска 5 банок консервов в час на заводе Айарса до 200 банок в час уже к середине позапрошлого века.

В Европе к концу XIX века действует несколько сотен небольших консервных заводов, располагающихся в сельскохозяйственных центрах, ближе к источникам сырья, но в Штатах фирмы «Андервуд», «Нестле» и «Хайнц», поставившие себе целью «кормить рабочий класс качественной едой», растут просто фантастическими темпами. Продажи фирмы Генри Хайнца, например, начинавшего в 1876 году с оборота в 44 тысячи долларов, выросли к 1914-му до 12 млн долларов, а к 1925-му – уже до 37 млн долларов. Еще в 1860 году вся Америка производила 5 млн банок в год, а уже в 1865-м – 30 млн долларов. Если до 1860 года консервы могли себе позволить только весьма богатые люди, то к середине десятилетия массовость изменила ценообразование, и консервированные продукты стали общедоступными.

В Россию этот диковинный продукт заходил, как это часто случается, медленно, с большим отставанием, отчасти принудительно и по причине «военных надобностей». Несмотря на то что Александр II о потребностях армии в консервах заговорил еще во времена Крымской кампании, первое производство в России появилось только в 1870 году – открыл его некий Франц Азибер.

Невозможно передать, каким испытаниям были подвергнуты производимые им продукты – впрочем, все заключенные и студенты, на которых испытывалась эта еда, а также все доктора, коим в обязанность было вменено регулярное изучение кала испытуемых, в итоге остались живы, и долго ли, коротко ли, но Азибер в конце концов получил шанс (в 1875 году) побороться за контракт военного ведомства. Но к этому времени у него объявились конкуренты – так называемое общество «Народное продовольствие», которое, в отличие от Азибера, использовавшего рецептуру своего земляка Аппера, работало по собственной, оригинальной, истинно русской рецептуре. Понятно, из чисто военных соображений производство стратегически важного товара не доверили иностранцу – выиграли «свои».

Азиберу повезло – если можно назвать везением то, что тушенка его конкурентов во время турецкой кампании 1877 года оказалась испорченной в 70 % случаев, тогда как у его продукции только в 5 % было обнаружено «вздутие». В итоге именно предприятие Азибера стало самым успешным консервным производством в дореволюционной России.

Идеи обустройства консервных заводиков стали чрезвычайно популярны в России в период земства – но развиться до европейского, американского или аргентинского уровня так и не успели – война и последующая за ней революция положили конец частной инициативе, а вместе с ней – и развитию консервной промышленности.

В литературе, жанр которой можно определить как «постсоветский ностальжи», можно много прочитать о том, как развивалась советская консервная промышленность под мудрым руководством того или иного вождя, но в итоге великая война была выиграна с помощью «второго фронта», как называли наши бойцы американскую тушенку, а эпоха заката Советов памятна тем, кто ее застал, единственным продуктом на полках наших магазинов – морскими водорослями. Консервированными, конечно же.

Самые знаменитые ныне консервы – консервированная ветчина SPAM – появились на свет в 1926 году.

Американские социологи подсчитали, что консервы чрезвычайно востребованы в периоды «cocconning» (во время кризиса 2009 года наблюдался рост продаж консервов на 11,5 %), но в обыкновенные времена потребление их падает. Ну да мы с вами это и сами знаем. Проверьте, кстати, свои запасы…