Жестокая экономика. 37 невыученных уроков Потапенко Дмитрий

Первая запись о Японии в китайских хрониках датируется 57 годом – китайцы, привыкшие «метить территории» и искренне считавшие все живущие на земле народы подданными своего императора, сообщают, что в этот год император передал золотую печать стране На народа Ва, то есть – Японии и японцам.

Более тысячелетия японцы впитывали китайскую культуру и традиции (буддизм и иероглифы, палочки для еды и ремесла и многое другое) и даже пробовали – несколько столетий – скопировать модель государственного управления. Однако эта, последняя, затея потерпела неудачу, что стало понятно к концу Х века. Феодальные кланы окончательно вышли из-под контроля, и началась многовековая война «всех против всех».

Иногда кланы объединялись и совершали массированные набеги на соседнюю Корею, а позже – на Китай, и главной целью набегов был рис – сельское хозяйство Японии сильнее других отраслей страдало от бесконечных войн. Китайцы пробовали дать им отпор, но выходило все время как-то невнятно: например, хан Хубилай предпринял две попытки вторгнуться в Японию (второй его флот, как принято считать, был самым крупным в истории человечества, вплоть до той группировки кораблей, что участвовала в 1944 году в высадке союзников в Нормандии), но оба раза Камикадзе, Божественный ветер, крушил армады завоевателей.

Торговые отношения Японии и Китая то замирали на какое-то время, а то прекращались вовсе и были если не мертвыми, то – полумертвыми, хотя эпоха X–XIII веков считается периодом расцвета торговли в китайских морях, обогатившей всех ее участников.

Но войны сделали торговлю занятием сверхрисковым, а свято место, как известно, не бывает пусто – и пустующее пространство заняли японские пираты, которые были не столько пиратами – по отношению ко всем торгующим и друг к другу (в чем-то копируя модели отношения японских феодалов – «все против всех»), сколько контрабандистами, восполняя пробелы в торговле.

Именно японские пираты (хотя говорят, что в состав шаек входили и корейцы, и китайцы, даже, как считается, в более поздний период именно китайцы составляли основной костяк пиратских банд) – вако или вокоу – стали причиной категорического отказа Китая от торговли с Японией, который начинается в XV веке и продолжается аж до ХХ века.

В то время японские пираты особенно обнаглели, и китайский император направил своего посла в Японию с требованием обуздать наглецов. Япония же изнывала от очередной гражданской войны, и сегуну, наверное, даже пробовать понимать ерунду, о которой говорят эти непонятные послы, было лень или недосуг (по слухам, на жизнь сегуна было совершено более сотни покушений), и он просто отрубил головы послам, дабы те ему не докучали.

С этого момента торговля между странами попадает под запрет под страхом смерти.

И Китай, и Япония проводили политику самоизоляции – притом что обе страны крайне нуждались во внешней торговле. Но – примат внешней политики над экономикой, боязнь «потери лица» были куда важнее выгод.

Конечно, нехватка прибылей, которую могла бы приносить торговля, компенсировалась для властей жесточайшими поборами с собственных подданных. Сказывалось и отношение к торговле как к занятию презренному – торговля в обеих странах была занятием малопочтенным, а торговец на социальной лестнице стоял ниже крестьянина и ремесленника.

Китаю крайне не хватало серебра, источником которого была Япония, Японии – риса, шелка и ремесленных товаров. Контрабандисты и пираты отчасти восполняли эти пробелы, но настоящий фурор произвел первый португальский корабль, прибывший из Японии с грузом серебра.

Груз этот принес португальцам прибыль в 500 тысяч дукатов. Чтобы понять, что означала эта сумма, вспомним, что размер «отступных», которые португальская корона выплатила испанцам в обмен на их отказ от претензий на Острова Пряностей, составил 200 тысяч. Такой баснословной выгоды, кажется, в торговле еще не случалось. Португальцы, затем, с опозданием на несколько десятилетий – испанцы, но особо – сменившие их голландцы с большим усердием и успехом наживались на спеси восточных владык. А кстати – как там пираты-контрабандисты?

А пираты – и вовсе великолепно. Макао, Формоза и Филиппины стали их новыми жертвами и торговыми партнерами. Сфера их действий расширилась до того, что пиратские корабли даже поднимались вверх по течению Янцзы с целью грабежа.

В XVI веке моря прочно оккупировал «король пиратов» Мураками Такееси, справиться с которым не удалось ни флоту сегуна, ни португальским морякам (у которых, впрочем, обнаружились общие коммерческие интересы с Такееси, и до вооруженных столкновений дело не дошло). Такееси придумал бронировать свои корабли, «изобрел» (не перенял у европейцев, а придумал сам) оснастить корабли артиллерией и снарядил своих пиратов гранатами, что давало ему преимущество в абордажных схватках.

Знаменитый пират Чжен Чэнгун, называемый европейцами Коксинга, набрал такую мощь, что даже отвоевал у голландцев, мощнейшего государства того времени, Формозу (Тайвань), где он, а потом и его сын фактически царствовали более 20 лет (1661–1683), именно в эти годы начинается активная колонизация Тайваня китайцами, а сам Коксинга почитается национальным героем Китая.

Ну а историей Госпожи Чжен, известной каждому китайцу (это уже начало XIX века), считавшейся самой знаменитой предводительницей самого мощного в истории морей пиратского союза, и вовсе можно зачитываться бесконечно – это романтика и страсть, подвиг и коварство, жестокость и благородство, – уверяю вас, что ни у Буссенара, ни у Сабатини вы не найдете столь головокружительных и захватывающих сюжетов…

Для европейцев, в первую очередь португальцев (которые, будучи благородными донами, никогда не брезговали пиратством), пираты стали отличными торговыми партнерами, легко преодолевающими все запреты, периодически выносимые правителями Японии и Китая (на торговлю фарфором и шелком, рисом и чаем, лакированными шкатулками и пряностями, хлопком и серебром…). Любой запрет встречался посредниками – и европейцами, и пиратами – с большим воодушевлением, поскольку сулил новые прибыли. Новыми гранями пиратство и контрабанда засияли в XIX веке, в период опиума, но эта тема столь велика, что требует отдельного разговора. Пиратство и контрабанда в южных морях, кстати, есть и сейчас, но, как показывает практика, она побеждается с помощью разумных регуляторных мер.

Вовремя восполнить пробелы, образованные глупцами, – мечта любого бизнесмена. И любого государства. Например, сейчас, в разгар торговых войн Китая и США, маленькое государство Тайвань вдруг в десятки раз увеличило объемы контейнерных перевозок. Не станем подсказывать читателям «разгадку», возможно, кто-то и сам догадается, что, откуда и куда возит не участвующий в этой торговой войне Тайвань.

Это, конечно, просто небольшая иллюстрация того факта, что запреты всегда кого-то кормят. И – всегда не тех, кого, по замыслам запрещающих, должны были бы кормить. Про спесь властителей и говорить не станем – категория это не экономическая, но на экономику решительно влияющая.

Воевать или торговать?

Все войны начинались, судя по всему, исходя исключительно из экономических потребностей. Казалось бы, страны находятся рядом… Тем не менее они конкурируют – за ресурсы, за внешнюю торговлю. Но внешняя торговля прерывается алчностью. Война – это продолжение экономики. И в данном случае мы видим, что войны приводят к появлению главного действующего акта любой экономики – к пиратам. Они и воители, и торговцы. Чего же в них больше – воинственности или торговли?

Япония изнывает от очередной гражданской войны, даже пробует поднимать налоги, подати. Но приводит ли это к прекращению войны? Нет. Вот это и есть главная проблема экономики человечества – когда внешняя политика встает над экономикой. «Внешнюю политику» следует поставить в кавычки, потому что боязнь «потерять лицо» приводит к огромному количеству смертей. Торговать гораздо разумнее. Китаю не хватает серебра, а в Японии оно есть. Японии нужны рис, шелк, ремесленные товары. И контрабандисты, и они же – пираты. Думается, в данной ситуации эти понятия неразделимы.

Вспомните сказку «Садко». С кем ходил Садко «по синю морю»? Не с контрабандистами ли? Вряд ли все товары, которыми он торговал, были легальными.

Впрочем, вопрос легальности более широк. Легальность образует то, что мы ошибочно называем государством. Любая экономика легальна. А дальше государевы мужи накладывают свои лапы на произведенный труд. И если этот труд честный, всего лишь логистические услуги, которыми занимаются как раз те самые торговцы, и не связан с отъемом жизней, которым пробавляются пираты, то любая деятельность легальна. А дальше уже государство, вернее, государевы мужи начинают красить ее в белый или в черный цвет.

Как мы видим, пиратство и контрабанда по-прежнему процветают на морских территориях. Это как раз и связано с тем, что не урегулированы правила игры. Правила игры – именно экономические базисы, экономические основы остановят пиратов и контрабандистов. Сделайте эти правила игры понятными и доступными – и контрабанда исчезнет.

Во все времена торговые пути кормили. Кормили всех, кто оказывался в нужном месте, на пути следования товара. Способов кормления, собственно, было два: торговать или грабить. Причем чаще всего эти способы успешно совмещались.

Некий арабский купец, например, оставил нам историю о том, как судьба забросила его и его попутчиков в некий портовый городок. Царь принял их радушно, накормил и обогрел, помог починить их суда и дал им провизию в дорогу. Путники были растроганы до слез. Расставаясь с царем, однако, они прикинули (цифры складывались в голове как-то сами собой, помимо их воли – во всяком случае, купец пишет об этом без всяких эмоций и душевных мук, как о чем-то естественном и само собой разумеющемся), сколько денег они могли бы выручить, если бы захватили царя со свитой и продали бы его в рабство.

Алчность возобладала: царь со свитой неосторожно подошли к кораблям слишком близко, купцы, воспользовавшись численным преимуществом, захватили их, погрузили в отплывающие корабли, а затем с великой прибылью продали их на одном из невольничьих рынков.

В описании этой истории в изложении торговца нет ничего: никаких мук совести, никаких этических терзаний, впрочем – никакой особой похвальбы нет тоже, есть лишь скромное описание хорошо проведенной и прибыльной сделки.

В древности, когда только-только создалась древнейшая из известных нам цивилизаций – шумерская, – на землях земледельцев-шумеров не было меди. Ближайшее к ним месторождение находилось на расстоянии более 2000 км, в землях «Счастливой Аравии»[6], на территории нынешнего Йемена.

Верблюд еще не был приручен, преодолевать такие расстояния морем тоже получалось плохо, и караваны нагруженных зерном ослов двигались через всю Аравию. В Йемене, где каменоломни были единственным намеком на цивилизацию, продукты обменивали на медь. А все население тогдашней Аравии промышляло грабежом, гоняясь за караванами. Дело было рискованное – подготовленные к такому обороту событий караванщики вполне могли дать довольно жесткий ответ. Это заставляло небольшие рода кочевников объединяться для нападений.

Примерно в XXIV веке до н. э. на пути следования караванов появляются города, или, точнее сказать, стоянки, приюты для путников. Сильные племенные союзы, способные охранять оазисы от других, менее удачливых, начали строить собственные «таможни», предлагая купцам за небольшую долю от их имущества охрану и кров. Самые древние из аравийских городов появились именно в это время, разумеется, на основе тех самых стоянок. Но и после того, как нашлись другие источники меди, этот путь, на короткое время угасший было, с новой силой возродился уже несколько позже: «счастливая Аравия» была источником мирры и ладана, которые были так востребованы в средневековой Европе, а чуть позже стала важным перевалочным центром на пути пряностей и шелка.

В домусульманскую эпоху дилемма «торговать или грабить» так и не была решена в тех краях, зато с принятием ислама наступил поистине расцвет восточной торговли, торговать стало прибыльнее и безопаснее, чем грабить, хотя, как мы видели это в приведенной выше истории, грабить так и не перестали, рабы – обычный товар, отказываться от прибыли и проходить мимо нее было глупо.

По всему востоку, от Танжера и Момбасы до Шанхая и Брунея, протянулись городки, в которых тон задавали арабские купцы. Обращение в ислам было выгодным: захваченных в плен единоверцев предписывалось отпускать со всем имуществом, христиан и иудеев можно было обирать, но не убивать, с язычниками можно было делать что угодно. В городах и портах была четкая «тарифная сетка» для взимания пошлин – с мусульман положено было брать 2,5 % стоимости товара, с «людей книги», иудеев и христиан, – по 5 %, с остальных – по 10 %.

Собственно, нет ничего удивительного в быстром распространении далеко за пределами Халифата исламской идеологии – жизнь в сердце городов, на рынках, регламентировалась арабскими купцами, быть мусульманином было и безопаснее, и выгоднее.

Грабить тем не менее не переставали даже в сердце ислама, в Аравии, но все-таки в Средние века не было более безопасного и «клиентоориентированного» торгового пути, чем путь через исламские страны, где арабские общины бережно и с выгодой «передавали» проезжающих купцов из рук в руки по всему маршруту.

То же самое, только не под знаком полумесяца, а под знаком креста, видим и на другом конце земли – Ганзейский союз, в который входило более 200 городов в акваториях Северного и Балтийского морей, имел собственный Устав, нанимал свои армии и даже чеканил собственную монету, а флот Ганзы очистил Балтику от пиратов.

Выгоду от «оседлывания» торговых путей понимали все, в том числе и самые отчаянные разбойники. Вопрос был, кажется, исключительно в наличии сил, которыми располагали местные племена: если людей на обустройство «таможен» и контроль за территорией не хватало, если они были разобщены, то грабеж – единственное средство выживания и единственный способ «приникнуть к цивилизации», которая радовала и удивляла диковинными, а иногда и просто необходимыми для выживания товарами.

Монгольские племена выживали за счет скотоводства, а достаток им приносил грабеж. Но когда Чингисхан сумел объединить племена в сильное государство, то возникла поэтически изложенная доктрина о том, что «в Монгольской империи девушка с золотым блюдом в руках могла пройти от края до края и сохранить как блюдо, так и невинность». Заплатив пошлину, естественно.

Это, впрочем, не могло остановить грабежи: ничего не производящее государство не могло добиться положительного внешнеторгового баланса: не на что было покупать товары из других стран. По мере ассимиляции коренных монголов местным оседлым населением проблемы «непроизводства» отходили на второй план, а политика осколков Монгольской империи становилась все менее и менее агрессивной.

Грабежи всегда являлись большой проблемой для любой цивилизации.

Наверное, самый затяжной в мире конфликт – японско-китайский – был начат именно по той причине, что японские пираты затерроризировали китайских купцов. Дело было в XIII веке, Японию разрывали гражданские войны, пираты могли чувствовать себя привольно, и, видя бессилие властей обуздать пиратство, Китай прервал торговые отношения с Японией. Это привело к длинной череде конфликтов между государствами, и торговля между этими странами была возобновлена только в ХХ веке.

«Торговать или грабить» актуально и по сей день, касается ли это политики тех или иных государств или действий конкретных компаний. Просто понаблюдайте – сами все увидите.

Защита против нападения

Эту историю можно было бы назвать «Щит и меч» – защита против нападения. Почему именно в таком контексте? Давайте взглянем на нее более внимательно.

Являлся ли араб, продавший в рабство гостеприимного царя, купцом? Он располагал довольно серьезным военным потенциалом и совершил захват людей. Захват людей предполагает насилие. И, вероятно, насилие имело место, в том числе и убийство, по крайней мере охраны царя. Вряд ли операция прошла под «стоять-бояться, работает ОМОН». Скорее, этот человек был пиратом. Который иногда приторговывал.

Еще один важный момент: как только находятся стабильные источники доходов (в нашем примере это медь), человек переходит к своему естественному состоянию. Состояние нападения или агрессии – это все-таки вторичный ресурс, и он находится на нижнем уровне развития человека и культуры. Как только возникает возможность жить долго и счастливо, никого не убивать и, самое главное, не быть убитым, общество возвращается к торговле, которая выполняет в том числе и функцию защиты – как людей, так и ресурсов.

Религия также является инструментом обеспечения себя ресурсами и отъема ресурсов у другой стороны, инструментом захвата территории и подчинения людей и человеческих сообществ, в данном случае – купцов, или производителей, или ремесленников. По сути, им предлагалась безопасность в обмен на вероисповедание.

Грабеж, как и религия, продолжает быть интересным инструментом управления. Мы видим это на примере действующих войн, которые у нас происходят на территории сопредельных государств. И не только сопредельных государств, но и там, где мы говорим о так называемых террористических волнах. Потому что за террористическими волнами зачастую скрывается доступ к нефтегазовым богатствам, которые под эгидой того, что где-то в другом конце этого же государства есть некая террористическая группировка, могут быть захвачены.

Так что грабежи – это всегда проблема и для любой цивилизации, и для человечества в целом.

Если вы следите за дискуссией в блогосфере о так называемых «левых» движениях, поразмышляйте над вопросом: почему нет «левых» предприятий? Не в смысле «левизны» производимого продукта, а именно по принципу организации. Почему нет «левых» государств, то есть построенных на некоем всеобщем равенстве? В основном «левые» хотят сначала все отнять, а потом «правильно» перераспределить. Почему-то они никогда не хотят создавать. Не является ли это одним из элементов дилеммы «грабеж или торговля»?

На заре эры великих географических открытий не было в мире страны более успешной, чем Португалия. Тем не менее португальцы относительно быстро выбыли из «высшей лиги», сначала в чем-то уступая испанцам, а позже – проиграв вчистую все, что только можно было проиграть, сначала голландцам, а позже – англичанам. Наверное, не было ни одной ошибки, которую хотя бы гипотетически можно было бы совершить и которую, в итоге, не совершили бы португальцы.

Да, они были плохими торговцами.

Так, Васко да Гама, совершив небывалое, совершив подвиг и прибыв-таки в Индию, вдруг спохватился, что не имеет товаров на обмен с местными торговцами. С некоторым опозданием поняв, что надо делать еще и хоть какие-то подарки заморину (правителю) Каликута, Васко да Гама вытащил из трюмов все самое ценное, что у него было (включая добычу, захваченную на ограбленных им ранее арабских доу), но заморин, увидев «дары», почувствовал себя оскорбленным. «Вы похожи на пиратов, а не на королевских послов» – таков был вердикт всех встреченных португальцами правителей. Впрочем, от пиратства португальцы никогда и не отказывались, грабя все встреченные ими в пути суда.

Обосновавшись в Юго-Восточной Азии, они на короткий срок стали единственными европейцами в регионе и принялись, в силу собственных возможностей и разумений, за монополизацию своего положения. Торговцами они, как мы уже отметили выше, были весьма посредственными, а товары, которые могла предложить Азии тогдашняя Европа, были малоинтересны. Но можно было попробовать захватить всех силой, чем и занялись португальцы.

Войны давались им с переменным успехом. Удалось захватить Гоа и Макао, авантюра с захватом горловины Персидского залива, после многих лет и огромных жертв, вроде бы завершилась успехом, но в итоге и эти завоевания, к которым португальцы так стремились и о которых так мечтали, были потеряны. Маленькая страна просто не имела в достаточном количестве сил для комплектования корабельных команд (известны случаи, когда команды, за исключением офицеров, сплошь состояли из невольников) и просто физически не могла контролировать воды Индийского и Тихого океанов.

Очень мешала централизация. Португальские дворяне получали патент, срок действия которого был ограничен, – на каждое (!!!) плавание. Патент выдавался либо королем, либо, если маршрут квалифицировали как «местный», вроде плавания из Макао в Нагасаки, наместником.

Свободного предпринимательства и частной инициативы, в сегодняшнем их понимании, не было, действия направлялись указами, решения принимались за десятки тысяч километров от места событий и спускались по всей «вертикали власти», иногда доходя, а иногда и не доходя до исполнителей и уж, как минимум, сильно опаздывая и сильно искажаясь по дороге.

Интересно, что если вдруг, по каким-то причинам (довольно случайным, если их анализировать) португальцы вдруг начинали действовать гибче и «рыночнее», то это непременно приносило им успех – так была колонизирована Бразилия, выкуплены претензии Испании на Острова Пряностей и именно так португальцы стали единственными посредниками в японо-китайской торговле, торговле между странами, официально прерванной на столетия.

Колоссальный вред причиняла им религиозная нетерпимость и, мягко говоря, навязчивое миссионерство. Например, посредничество в торговле Японии с Китаем, возможно, стало самым большим успехом в истории торговли, прибыли оказались баснословны, и, хотя количество португальских кораблей, участвующих в этой торговле, и имело ограничения (помните – патент?), этот период был нереально, фантастически прибылен. Например, прибыль с первого же корабля из Японии, бросившего якорь в гавани Кантона, в 2,5 раза превысила сумму отступных, которую португальцы заплатили испанцам за их отказ от претензий на Острова Пряностей.

Закончилось все быстро и, увы, предсказуемо: португальцев, получивших монопольное право на торговлю через Нагасаки, японцы выгнали из страны через несколько десятилетий (при этом попытки торговать с ними карались смертной казнью) за их религиозный фанатизм и навязывание своей религии.

В самом сердце своей торговой империи, на Молукках, португальцы совершили и вовсе невозможное: власти островов Тирнате и Тидоре, крупнейших поставщиков пряностей в мире, враждовавшие несколько столетий, помирились и стали союзниками, дабы изгнать со своей территории насаждавших мечом христианство португальцев.

Впрочем, на этом «достижения» последних не заканчиваются: властители этих островов, которых ранее мусульмане не могли убедить ни посулами, ни угрозами принять их веру, – принимают наконец ислам. Окончательно дела Португалии в регионе посыпались с приходом туда голландцев: веротерпимые протестанты, трудолюбивые и предприимчивые, возможно лучшие предприниматели в мире, оказались не просто успешны, а особенно успешны на фоне задавленных властными и религиозными предрассудками португальцев.

Но это уже совсем другая история.

Выигрывает гибкий

Сначала Португалия, с точки зрения своего развития, была чрезвычайно успешной – она активно открывала новые горизонты. Но плохо торговала и не умела выстраивать долгосрочные деловые отношения. В этом смысле у нас много общего с португальцами той эпохи.

В России банально не хватает людей. Демография катастрофически падает: 2019 год показывает убыль порядка 230–250 тысяч населения и, как следствие, кадров. У нас, конечно, не португальская история, мы по-прежнему в состоянии комплектовать корабельные команды. Тем не менее если говорить о квалификации и количестве квалифицированных кадров, то в последние лет 20 у нас с этим существенные проблемы. И конечно, общим моментом является отсутствие свободного предпринимательства: в Португалии его тогда не было, а у нас его просто-напросто искоренили.

Следующее сходство заключается в шаблонах поведения. У португальцев это была религиозная нетерпимость и навязчивое миссионерство, а в современной России – это произвол властей, отсутствие толерантности и политкорректности. Ярые сторонники такого подхода прикрываются тем, что мы называем «своими интересами» – государственными, политическими, национальными, – хотя эти интересы зачастую противоречат интересам большей части нашего населения.

Обращаясь к опыту португальцев, стоит заметить, что они, будучи на тот момент завоевателями, не смогли удержать это преимущество в виде торговли и взаимодействия. Получив монополию в Японии, португальцы быстро вылетели с этого рынка. У нас такое происходит на наших сопредельных территориях – в Беларуси, откуда наших предпринимателей периодически выжимают, и в бывших странах СЭВ[7], где мы не смогли удержаться, хотя достаточно долго СЭВ создавали.

История показывает: выигрывает тот, кто гибок с точки зрения навыков, делового общения и бизнес-процессов[8]. Возможно, нам имеет смысл обратить внимание на опыт тогдашних португальцев.

На рубеже XV–XVI веков вдруг выяснилось, что та гигантская и не слишком понятная агломерация княжеств, уделов, ханств и земель, от Днепра до Тихого океана, обозначаемая на географических картах европейцев в те годы совокупным названием Тартария, – это территория стремительно растущего государства Московия.

Выяснилось это совершенно неожиданно – потому что еще в середине XV века там, за землями Великого княжества Литовского, простиравшимися «от можа до можа» – от Балтийского моря до Черного, одних только великих княжеств было три – Московское, Тверское да Рязанское, да три республики – Новгородская, Псковская и Вятская. А были и еще княжества, не великие, да самостоятельные и не маленькие – Ярославль с Ростовом, например, были городами с огромными территориями. А за ними – ханства татарские, многочисленные и многолюдные.

Узнала Европа о том, что все это теперь – Московия, после падения Великого Новгорода.

Так вышло, что в те годы именно республики были воротами во внешний мир и закладывали основы экономического благополучия всех проживающих в Тартарии государств и народов. Торговать с окружавшими русские земли ханствами было невыгодно в связи с бедностью последних, а «прорываться» через их земли в иные, дальние и заманчивые страны – опасно (тверянин Афанасий Никитин, сходивший «за три моря» в те годы, – редкостное исключение), торговля с Литвой или Ливонией шла весьма вяло в связи с однородностью хозяйств и товаров (что сильно уменьшало роль Пскова, заметим). Вятка добывала для продажи во всю Тартарию соль, меха, металлы, диковинные северные товары вроде кости моржа, а Великий Новгород сбывал все это купцам из Ганзы и получал взамен еще более нужный и насущный товар – сукно, изделия из металлов, вино…

К тому же выяснилось, что зерно стало товаром: с большим отставанием от Европы (там это произошло в IX–X веках, при Каролингах) Русь перешла к трехполью[9], и это резко подняло урожайность.

Заметим, что потенциальное богатство, которое давало теперь сельское хозяйство, плодов которого в предшествующие эпохи хватало разве что на прокорм, резко подняло спрос на пахотные земли и крестьян, способных эти земли обрабатывать. Собственно, то, что принято называть «закабалением крестьян», начинается именно во времена Ивана III, к слову, и европейцы чуть позже займутся работорговлей для обработки заморских плантаций…

Но вернемся к зерну. Спрос на зерно в Европе существовал всегда, а ворота в Европу шли всё через тот же Новгород. Великий князь Иван III, занятый многочисленными (и, заметим, в целом – весьма успешными) войнами на всех фронтах, по всему периметру своей Московии, постоянно испытывал нехватку средств, а бояре жаждали получить выход к прямой торговле с Западом, что дало бы им возможность продавать зерно без новгородского посредничества.

Новгород с его собственными богатствами, торговыми (да и политическими) связями, был недостижимым лакомством для московитов. Но участь его тем не менее была предрешена – не станем пересказывать известные многим истории про Марфу Борецкую, битву на Шелони, многократные истребления жителей Новгорода московитами и переселения новгородцев в мелкие городки в глубь Московского княжества, про участие в нашествиях на Новгород псковичей и вятичей, которых в скором будущем ожидала та же участь, – об этом много уже написано да и есть где почитать, хотя 90 % этих материалов, думается, написаны в русле «партийности истории», где победитель всегда прав и прекрасен, а проигравшие наделены массой отвратительных качеств и свойств характеров. Важнее и любопытнее посмотреть, что получило Московское княжество после завоевания Великого Новгорода.

Иван III не стал церемониться с «гостями» – иностранными торговцами, – они были арестованы, их имущество конфисковано и вывезено в Москву.

Долгая размолвка, случившаяся с Ганзой и Данией, что характерно, мешала торговле исключительно на «высшем уровне», предпринимательский дух еще не был вытравлен из новгородцев, и количество кораблей с товарами, отправлявшимися из Новгорода на восток и юг, постоянно росло – 403 в 1474-м, роковом для республики году, уже на следующий год – 525, а в 1490 году – 720. Отчасти этому способствовало отсутствие границ и, следовательно, мытарей. Правда, никто не понимал, откуда берутся в Новгороде те самые товары, которые потом идут по всей Руси. «Бох знае», – отписывался местный великокняжеский «смотрящий», – хотя мы, наверное, догадываемся…

В пользу новгородцев по-прежнему работал закон о «царе как первом купце», согласно которому товар сначала предъявлялся великому князю, а уж потом остатки могли продаваться. Этот закон работал в Москве, но его хронически не исполняли новгородские «республиканцы», привлекая куда больше купцов, чем могли привлечь земли коренной Московии, где этот узаконенный грабеж соблюдался свято.

Глобальных выгод казне, кроме грабежа посадской знати, продолжавшегося еще почти столетие, захват Новгорода не принес – отсутствие собственного флота, торговая война с Ганзой и Данией, господствующими тогда на Балтике, постоянные войны с соседней Ливонией и падение значения северной торговли, а также полное разорение Новгорода опричниками Ивана IV и экономический крах страны во времена его правления окончательно превратили великий некогда город в провинциальное захолустье.

Океанская торговля и вовсе стирает Новгород с мировых купеческих карт. Характерно, что английская Московская компания, добившаяся исключительных привилегий от Ивана Грозного, торгует уже не через Новгород, а через Архангельск, туда же идут корабли голландцев и фламандцев. Новгород не умер вдруг, он постепенно терял свое значение. Уже в XVII веке о нем почти «забывают» как о точке торговли. Гигантская империя, возникшая на месте бывшей Тартарии, так и не сумела воспользоваться этим торговым козырем.

Огнем и мечом

Новгород на рубеже XV–XVI веков был одной из важных точек. Причем, когда мы говорим про Новгород, надо пояснить, что речь о Великом Новгороде – именно он стоял тогда на торговом пути. Россия на тот момент, заметьте, поднимается как сельскохозяйственная держава. Было бы удивительно, если бы этого не происходило. Но взгляните, как интенсифицируется производство. Оно интенсифицируется достаточно жестким методом – по сути дела, переводом тех, кто производит это зерно, в рабов, или закабалением крестьян. Интенсификация производства произошла, но лишь на время. Потому что после того, как Великий Новгород и окрестности начали разрабатывать интенсивным способом поля, им заинтересовалось государство Московия. И следующим этапом Московия, попросту говоря, пожирает, с помощью военного ресурса, Великий Новгород.

Великий Новгород не потерял сразу своего права. Здесь еще один момент, на который стоит обратить внимание. Новгородцы использовали очень прогрессивный закон – царь как первый купец. Товар сначала предъявлялся Великому князю, а уж потом остатки продавались. Вы думаете, куда девал первый купец этот товар? Он им торговал. И это – яркий пример того, как должно развиваться государство.

Вспомните «ножки Буша». Руководитель крупной державы ездит в державу поменьше и после этого торгует с ней. Торгует, в общем-то, примитивным товаром. Так возникли «ножки Буша». Именно на этом и продержался достаточно долго Нижний Новгород. А опричники уже Ивана Великого медленно, но верно свели вольный Великий Новгород к тому положению, которое потом будет закреплено в веках.

И если о Московии мы еще что-то знаем, то Великий Новгород, по сути дела, в экономическом аспекте пал. И это было сделано огнем и мечом. Хотя самые прогрессивные технологии были в Великом Новгороде.

В далеком 1500 году на территории Фландрии, Брабанта, Намюра и иных земель, которые мы сейчас знаем как Бельгию, насчитывалось 21,1 % городских жителей.

Сказать, что для средневековой Европы это было много, – не сказать ничего, зато можно посмотреть цифры по другим территориям. Например, в Англии и Уэльсе городские жители в то время составляли 3,1 % населения страны, во Франции – 4,8, в Испании – аж 6,1, а уж более Испании – только север Италии (12,4) и Голландия (15,8).

Фламандия многие столетия, постепенно, осваивала искусство обработки шерсти и изготовления из нее тканей, одежды, гобеленов (не дешевых, заметим), и уже к началу XIV века Брюгге, Ипр и Гент стали, благодаря овладению этим искусством, крупнейшими и богатейшими городами тогдашней Европы и даже захотели независимости от Франции, чьей частью они формально являлись. Добились они этого в 1306 году, разбив французские войска, но города так и не сумели договориться, кто из них «главный», чем воспользовались французы, через два с лишним десятилетия вернув эти провинции себе. В свою очередь, сложившаяся ситуация пришлась не по душе англичанам – поставщикам шерсти в Фламандию, и стала, как утверждают бельгийские историки, одной из причин Столетней войны.

И пока сто лет англичане воевали с французами, Фламандия росла и расцветала: прекратившиеся было поставки английской шерсти были возобновлены, оставшиеся без крова жертвы войны, бывшие французские крестьяне, активно пополняли ряды ткачей-горожан, со сбытом шерсти не возникало никаких проблем, а сама война благополучно обходила эти благословенные земли стороной.

Проблема, впрочем, была – и проблема эта называлась «еда». Повсеместно сельское хозяйство тех лет не рассчитано было на слишком большое количество «лишних ртов» – трехполье, при котором треть земель фактически изымается из оборота, использование лошадей вместо волов, начавшееся еще c XI века, но проходящее крайне медленно как весьма затратное, а также растянувшийся на века переход к использованию железных орудий труда, недостаточное количество домашнего скота для «унавоживания» земель и натуральное хозяйство, царившее в Европе, казалось, делали задачу прокормить хоть какое-то количество горожан неразрешимой.

Хотя… Что такое «интенсивное земледелие», знали как минимум со времен Древнего Рима, во всяком случае, четырехполье было известно римлянам. Другой вопрос, что применить эти знания им мешали два обстоятельства – скудность местных почв и, главное, отсутствие стабильных рынков сбыта. Земли в Европе всегда было много, а людей – мало, сбыт излишков был весьма затруднен, более того, зачастую делал процесс получения этих самых излишков не просто бессмысленным, а убыточным.

Но совсем иные обстоятельства складывались во Фландрии и Брабанте в конце XV и первые годы XVI века. Рынки сбыта – большие города – оказались рядом. И именно это обстоятельство вызвало в регионе массовый, повальный переход на четырехпольную систему. Наверное, стоит напомнить (очень кратко), в чем ее суть.

Поле делится на четыре части. Первая часть засеивается травой, дающей большой объем зеленой массы, – как правило, сажали люцерну или турнепс; вторая часть поля использовалась под клевер, фасоль или горох (понятие «азотофиксация» тогда еще не было известно, но смысл действия и обогащение почв как результат был понятен), третья и четвертая части засеивались злаковыми, как правило, чередовались пшеница и ячмень или овес.

Скот при этом, конечно же, был переведен на стойловое содержание, что сделало более простой задачей сбор и применение органических удобрений и (как выяснилось в процессе) повысило скорость наращивания живой массы и удои.

Такой способ ведения хозяйства позволил резко повысить его эффективность – урожайность за 100 лет (1450–1550) выросла почти в два раза, а растущие города региона (к упомянутым выше добавим как минимум Намюр, Льеж, Брюссель и особенно – Антверпен, ставший крупнейшим городом Европы) стали отличными и бесперебойными рынками сбыта сельскохозяйственной продукции.

Нигде в Европе того времени не существовало подобной городской агломерации (разве что Париж мог соревноваться с фламандскими и брабантскими городами), и переход к интенсивному сельскому хозяйству был прочно увязан с ростом городов: там, где в силу тех или иных обстоятельств начинался резкий рост городского населения, начиналась и сельскохозяйственная революция.

Из Фламандии она, естественно, перекинулась на Голландию (где к 1650 году уже треть населения страны была горожанами), затем, конечно же, на Англию.

Без рынка сбыта под боком вложения в закупку невиданных семян люцерны или строительства помещений для скота не окупались.

Вопреки укоренившимся представлениям о том, что главные богатства и капиталы тех лет создавала океанская торговля, в Голландии начала XVII века половина произведенного страной дохода (оцениваемого в 100 млн гульденов в год) приходилась на сельское хозяйство, подъему которого, заметим, способствовал и резкий рост цен на зерно в течение всего XVI века (цены выросли в 3,2 раза).

Надо сказать, что новые принципы ведения сельского хозяйства даже и не могли коснуться в ту пору части Европы: на юге континента климат был слишком сухой, а города слишком разрозненны и удалены для того, чтобы крестьянин смог без риска вкладываться в такой способ работы. Это не означает, что жители юга не имели приработка, но вино или оливковое масло не пользовались таким спросом и не давали таких доходов, как мясо и хлеб.

Массово Европа перешла к интенсивному ведению сельского хозяйства только в XVIII–XIX веках. Но даже в то время, когда промышленная революция и сопутствующий ей рост городов охватил все без исключения страны континента, на востоке материка – землях современной России, Украины, Польши и Балтии – экстенсивное развитие оставалось выгоднее интенсификации. Большое количество свободной земли позволяло заваливать Европу зерном по более низким, чем в странах с эффективным хозяйством, ценам.

Сегодня Голландия остается мировым лидером по эффективности ведения сельского хозяйства – подхватив пальму первенства еще во второй половине XVI века.

Для развитых стран Европы считается нормой, когда 2–3–4 % населения, занятого в сельском хозяйстве, кормят всю страну и даже готовы к практически неограниченному экспорту.

Впрочем, на свете вполне себе нормально существуют страны, где обилие земель позволяет не заниматься интенсификацией. К таким, например, можно отнести США и Россию, хотя почвы России сильно уступают американским в качестве и пригодности – их значительно больше, а населения – значительно меньше.

«Чемпионом мира» по занятости в сельском хозяйстве считается Танзания – 79 % ее населения заняты непосредственно добычей еды. Ее противоположность – Дания, Канада и уже упомянутые Голландия и США, где производством съедобного занято около 2 %.

В России в настоящее время в аграрном секторе задействовано 9 % населения.

Технологии, технологии и еще раз технологии

Четырехполье – это, по сути, интенсивное землепользование. Оно существует еще со времен Древнего Рима. Главное – понять, насколько это необходимо. Почему, например, в Соединенных Штатах не используются такие прогрессивные банковские приложения, как у нас? А просто нет необходимости. С точки зрения технологий все работает. Зачем улучшать то, что улучшать не нужно? По этой же причине в Соединенных Штатах, обладающих огромным количеством земель, не интенсифицируется сельское хозяйство, а, наоборот, развивается интеллектуальный потенциал.

Четырехполье было важно для мест, где развивались города. Если мы посмотрим на урбанизм как современную тенденцию, то мы перешли от сельских территорий к городам приблизительно в 60-х годах. Речь не только о России, но и о многих странах Европы. В России, правда, есть одна немаловажная особенность: мы излишне урбанизированы. Россия – это, по сути, 15–20 городов, в то время как протяженность нашей великой родины 9000 км.

Как же нам интенсифицировать сельхозпроизводство? Важно понимать, нужно ли это нам на сегодняшний день. У нас не так много пахотных земель, где можно выращивать и вырабатывать качественные продукты питания. Центральная часть нашей страны находится на широте, где почти 9 месяцев холодно. А вот кубанские и краснодарские земли – прекрасное место для житницы России. И там, наверное, имеет смысл интенсифицировать производство и обратиться к истории, посмотреть на то самое четырехполье. Не в физическом смысле, безусловно, а с точки зрения логики развития сельского хозяйства. Технологии – это основа основ со времен четырехполья, с 1500 года.

Воскурение трав и вдыхание дыма присущи человечеству издавна. И речь не только об ароматических «травокурнях». Римляне, например, отмечали, что многие германские и кельтские племена курили состав из трав, куда входила в том числе и конопля, и приписывали этой привычке варваров некие мистические свойства, позволяющие дикарям быть отважными в бою и проникать в суть вещей.

А на неизведанном в ту пору континенте индейцы нашли растение, позже названное табаком. Родиной его, как считают ученые, являются окрестности озера Титикака, пользоваться им начали не ранее III тысячелетия до н. э., но примерно в I тысячелетии до н. э. табак распространился уже по всему американскому континенту. Столь быстрое, по меркам той неспешной эпохи, распространение этого растения и общие технологии его культивирования и использования говорят о том, что табак был общепризнанно нужным и важным элементом жизни тех сообществ. Различия были небольшими: в Южной Америке из табака предпочитали крутить сигары, в Северной – делать своего рода «трубки» – обкладывать тлеющий табак глиной и вдыхать дым через полый тростник.

Европа узнала о табаке во время первого же плавания Колумба, в 1492 году. Путешественники заметили странный обычай туземцев – они заворачивали какую-то сушеную траву в пальмовые листья, поджигали ее и втягивали в себя дым. И сама процедура, и особенно – выдыхание дыма через нос (почему-то особенно через нос!) поразили европейцев.

Впрочем, первый из моряков Колумба (после второго его плавания, в 1501 году), решивший похвастаться обретенным в дальних плаваниях умением, мгновенно за это поплатился – получил тюремный срок без обозначения его границ. Потому что было очевидно, что вал дыма изо рта и носа означает, что в человека вселился сатана. Через семь лет, однако, его освободили, потому что привычка дымить заморской сушеной травой стала настолько обыкновенной, что самим тюремщикам было уже непонятно, за что посажен этот парень.

Пускание дыма понравилось европейцам. Уже в 1531 году на Санто-Доминго появилась первая табачная плантация.

В Португалии, где нравы были на самый кончик ногтя либеральнее испанских (плантации табака, исключительно с экспортными целями, появились в их колонии Бразилия в 1548 году), употребление табака во всех слоях общества распространялось еще быстрее, чем в Испании. Его курили, жевали и нюхали.

На нюхание «подсел» в Лиссабоне и французский посол, некий Жан Неко де Вильемен. Вернувшись во Францию, посол активно расхваливал табак, рассказывая о его невероятных лечебных свойствах, в частности, о том, что он помогает при мигренях, которые сводили с ума королеву, Екатерину Медичи. Не известно доподлинно, сработал ли эффект плацебо или табак в самом деле ей помог, но королева Франции задала моду, которую подхватили сначала ее придворные, а затем и весь высший свет Европы.

Помогали распространению табака и врачи: зачитавшись изданной в 1587 году в Голландии книгой «Растительная панацея», они активно прописывали табак как средство от множества недугов. Позже имя Жана Неко было увековечено в найденном в табаке алкалоиде – его назвали «никтотин».

Между тем не только знать, но и публика попроще стала активно пользоваться табаком. В 1575 году была проведена первая антитабачная кампания: католическая церковь запретила курить там, где проходят службы: многие священники в Италии были не прочь покурить во время богослужений.

Мода на табак распространялась не только «сверху», но и «снизу» – матросы употребляли табак чрезвычайно активно всеми возможными способами, и эта привычка быстро передалась и беднякам тоже. Именно благодаря беднякам появилась на свет сигарета: когда в Севилье (это 1620 год) открылась первая в мире фабрика по обработке табака (та самая, где работала цыганка Кармен), то бедняки стали собирать окурки сигар, заворачивать их в бумагу и курить. Само слово «сигарета» появилось, правда, гораздо позже.

В Англии запретили сигары – и именно оттуда в обиход курильщиков вошли трубки. И запрет был соблюден, и изобретен был новый способ употребления табака.

В Турции, Японии, Китае, Индии, России табак то запрещали, то разрешали – причем запрещали несколько менее гуманно, чем это делают сейчас, – за употребление табака вешали, сжигали на кострах, рубили головы… Турецкий султан Мехмет, например, переодевшись в простые одежды, бродил по Стамбулу и просил торговцев поделиться с ним табаком. Поделившегося тут же сажали на кол.

Однако к XVIII веку табак победил почти повсеместно. Ему приписывались таинственные целебные свойства, в основном говорили о его успокаивающем воздействии (эта легенда в ходу и сейчас) и одновременно – о том, что он резко повышает сексуальную активность. Медицина того времени считала, что табак – прекрасное средство от эпидемий чумы. Моряки думали, что курение помогает избежать морской болезни, авитаминоза и тех же эпидемических заболеваний.

Надо добавить, что табак был чрезвычайно трудоемкой в выращивании, но весьма прибыльной сельскохозяйственной культурой.

Почти во всех странах вплоть до 1900-х годов табак остается государственной монополией, в некоторых странах (например, в Китае) его продажа монополизирована и сейчас, что сильно повышает его и без того высокую маржинальность.

История вирджинского табака вообще и его экономическая история в частности по существу началась в 1612 году, когда некий Джон Рольф рискнул высадить табак в окрестностях Чесапика. Табак принялся отлично, выгода от его продажи в Англию оказалась чрезвычайно высокой, и в 1622 году табак уже доминировал в структуре вирджинского сельского хозяйства.

Более того, почти на столетие табак стал основной валютой сначала колонии Чесапик, а потом и колонии Виргиния (Чесапик и поныне имеет статус самостоятельного города на территории штата Вирджиния), в судебных и торговых документах XVII и начала XVIII века сумма штрафов определяется в фунтах табака, сделки приводятся к табаку и проч. Экспорт рос бешеными темпами: 60 тысяч фунтов в 1622 году, уже 500 тысяч – в 1628-м, а в 1639 году – уже 1,5 млн.

К 1660 году английский рынок был уже переполнен виргинским табаком, цены на него сильно упали, и плантаторы еле-еле сводили концы с концами. Для «экономии» в табак стали подмешивать дикорастущую траву, что немедленно сказалось на его качестве. «Экономия» привела к тому, что цены на табак рухнули окончательно.

Последующие 50 лет истории Виргинии – это история продвижения трех решений: о сокращении объемов производства табака и его регулировании, о запрете на самостоятельные, несогласованные оптовые поставки за пределы штата, о запрете на «мусорный табак» и принятии инспекционных законов.

Этого удалось добиться к 1730 году. В это время табак уже «завоевал мир», а табак из Виргинии стал фирменным знаком, его производство в штате росло плавно и неуклонно, и словосочетание «виргинский табак» и по сей день известно не только курильщикам.

Табак называют одной из важных причин Войны за независимость Соединенных Штатов, так как плантаторы, по сути находящиеся в кабале у английских торговцев, были одними из главных инициаторов и финансистов военных действий против Британии.

Табак называют еще и важной причиной Французской революции – хотя сейчас об этом стыдливо умалчивается, но серьезным фактором революции была чрезвычайно высокая, недоступная для небогатых французов цена на табак вследствие королевской монополии: монополия на табак была уничтожена одним из первых декретов новой власти.

С табака началось освобождение Италии: жители Милана демонстративно бросали курить, чтобы не обогащать Австро-Венгерскую империю (где табак тоже был монополией казны), в итоге вооруженные столкновения произошли тогда, когда толпа миланцев напала на австрийских солдат, «нагло куривших сигары», – к восставшим вскоре присоединились все Апеннины, а восстание закончилось освобождением Италии.

Между тем противники курения не дремали – первые исследования медиков о вреде табака относятся еще к XVIII веку. А в середине XIX века в Штатах началась первая антитабачная кампания, начинавшаяся как антиалкогольная: считалось, что жевание и курение табака вызывают такую жажду, которую не залить ничем, кроме крепкого алкоголя.

Все это время великий Китай переживал метания: от категорического запрета на курение чего бы то ни было под страхом смертной казни (это были времена «опиумных войн», китайские правители считали, что опиумом травят «их» народ, и пробовали этому воспрепятствовать всячески, не желая разбираться в том, кто и что курит) до полного разрешения и всяческого поощрения табакокурения как замены тому же опиуму. Отчасти вследствие последнего подхода Китай до сих пор – самая курящая страна мира.

В 60-е годы XIX века начинается промышленное производство сигарет, в это же время появляется первая машина по их производству: она заменяет 48 человек. Стоимость производства резко падает, фабричные сигареты становятся общедоступными. «Добавило огня» и производство изобретенных в те же годы «шведских спичек». «Комплект курильщика» стал очень недорог и компактен. Но настоящий бум потребления табака случился во времена Первой мировой – табак входит в довольствие во всех воюющих армиях. Вторая мировая (снова табак – обязательная часть солдатского пайка) – новый виток популяризации курения. Только в 60-х годах прошлого века начались выступления против курения. В те годы в СССР (да и многих других странах) курение в автобусе или кинотеатре не было сотрясением основ.

Что происходит с курением сейчас – все и так знают. Нынешние запреты во многом глупы до абсурда, но идиотов не остановить. Впрочем, думается, что всего лет через 20 курение станет весьма экзотической привычкой. И старания «запретителей» тут будут ни при чем – просто иной культурный код станет преобладающим.

Для чего мы курим?

Сейчас в России идет очень жесткая борьба с табакокурением, как это называется. Запрещается продажа в киосках, ограничиваются зоны, где разрешено курить. Но давайте посмотрим именно на историю табака и поразмышляем, зачем, собственно, нужен табак, какую функцию он несет.

Когда мы говорим о табаке, в первую очередь надо говорить о нас, людях. Люди курят табак с древних времен. Когда-то курение было признаком знатности, высокого положения в обществе. Табак стал одной из причин Французской революции. То есть табак являлся средством разделения на простых граждан и элиту. Мы хотим выделиться, придать какое-то особое значение, возможно, бессмысленному раскуриванию ароматических трав.

Потом табак стал доступен всем, однако курить не прекратили. Является ли одурманивающий эффект главным? Или это некий ритуал, к которому мы прибегаем, чтобы отвлечься?

Пожалуй, ключевым фактором в табакокурении является переключение с активной деятельности на пассивное созерцание, при котором воскуривается сигара, сигарета или трубка.

Если говорить о будущем табака, то для философского созерцания может найтись и другой способ. И человечество в ближайшее время к этому способу придет. А табак в том виде, в котором он сейчас присутствует, утратит свое прежнее значение.

В середине XVII века английская Ост-Индская компания, вдребезги проигрывая своим голландским тезкам борьбу за пряности, не стала упорствовать в битве за этот рынок, а создала новый рынок, а точнее – новые рынки, поражающие не только своей маржинальностью, но и своей массовостью. Сахар, табак, кофе, чай и – хлопок, и даже в первую очередь – хлопок… который в какой-то момент (как сырье и, большей частью, как изделия из него) составлял больше 80 % всего английского импорта. Надо отдельно сказать, что обработка хлопка – дело чрезвычайно сложное, требующее исключительной квалификации.

Попытка обрабатывать хлопок в Англии завершилась неудачно – у англичан просто не существовало навыков «вытягивать» из хлопковых коробочек достаточно прочную для обработки нить. Зато такое искусство существовало в Индии, да не во всей Индии, а в паре штатов. Впрочем, оставим рассуждения о том, как снижается значимость квалифицированного труда по мере его механизации, на конец нашего рассуждения. Да и вообще для другого случая. Сейчас важна причинно-следственная связь – выгоднее оказалось импортировать в Англию не хлопок, а ситец.

И вот англичане заваливают свою страну, да и всю Европу, дешевой и качественной тканью. И никто уже (включая голландцев) не в силах был противостоять английскому лидерству в мировой торговле. Никто – кроме английского парламента.

Коллизия заключалась в том, что Англия – страна, которую «создала» шерсть. Лорд-канцлер не зря же сидит на мешке с шерстью. Для английской знати, лендлордов шерсть – основной доход, база благополучия. Это база мануфактурного производства, основа экспорта и, стало быть, дохода торговцев, в производстве сукна заняты миллионы англичан, вся страна одевается в шерстяные ткани – ну, словом, сплошная благостность и всеобщее удовольствие.

И вот теперь – ситец… Покупатели (продавцы всегда были о них невысокого мнения, что сейчас, что тогда) легко «изменяют» сукну с ситцем, что, понятно, сказывается на продажах и доходах всей цепочки «шерстяной индустрии». Особенно отчаянно в палате лордов «переживали» за ткачей, «беспокоясь» за их рабочие места. Надо принимать меры. И меры не заставляют себя ждать, даже не так – они сыпятся из английского парламента как из рога изобилия (понятие «бешенство» уже было тогда известно, но принтер еще не был изобретен, поэтому воспользуемся характеристиками той эпохи).

К изобилию в итоге эти меры не привели, но многие «идеи» английского парламента того времени достойны упоминания. Например, идея о том, что хоронить мертвых можно только в одежде из шерсти (отличная идея, они-то не станут кочевряжиться, в отличие от живых). Предлагалось также обязать всех студентов и преподавателей, всех госслужащих и чиновников, всех военных и проч. – то есть всех, до кого могли только дотянуться руки, – носить одежду только из шерсти. Еще была идея обязать носить шерстяные одежды все население страны как минимум шесть месяцев в году, а служанок с доходом до определенной суммы – носить шляпы из фетра. И еще много-много другого, столь же «восхитительно-полезного».

Напрасно английские фритридеры, сторонники свободной торговли, убеждали, что дешевый ситец – благо для людей («Если кто-то бы вдруг стал кормить нас очень дешево или даже бесплатно, разве не было бы безумием отказаться от этого? Это позволило бы нам сэкономить деньги, потратить сэкономленное на другое, отчего общий баланс торговли только бы выиграл», – писал один из них), – идиоты задавили количеством.

В 1701 году был наконец-то принят «запретительный акт», фактически убивший легальный импорт ситца (но разрешающий импорт сырья – хлопка, который, как мы помним, в Англии тогда так толком и не научились обрабатывать). «Акт», как и все запретительное, – это непременно выстрел себе в ногу. Этот закон оказался хорош тем, что стрельба велась очередями.

Во-первых, запрет резко поднял спрос на ситец. Сработало и правило сладости запретного плода, и боязнь дефицита.

Во-вторых, буйным цветом расцвела контрабанда – обычный спутник любого запрета. По словам источников, на пике запретов больше 40 тысяч контрабандистов (в основном французов и голландцев) смогли полностью удовлетворить спрос англичан на так полюбившуюся им ткань. С этим тоже стали бороться – был введен полный и категорический запрет на ношение одежды из ситца. Замеченный в нарушении штрафовался на 5 фунтов (средняя годовая зарплата ткача того времени) в пользу доносчика.

В-третьих – этот закон стал своего рода стартовым сигналом для изобретателей тех лет, потому что стало ясно, какие фантастические богатства сулит «укрощение хлопка».

И изобретения посыпались как из рога изобилия.

В итоге в течение последующих 40 лет технические достижения Кея, Полла, Уатта, Харгривса, Аркрайта и Кромптона позволили создать настолько успешный по тем временам механизм, который делал безупречно качественную нить при минимальном участии человека. Техника постоянно совершенствовалась: если прялка Харгривса «Дженни» заменяла 6 человек, то внедрение каждой мюль-машины Кромптона стоило рабочих мест уже 50 «борцам против ситца».

Произошедшее далее известно всем по урокам истории и достойно отдельного рассказа.