Жестокая экономика. 37 невыученных уроков Потапенко Дмитрий

Томас Кук, баптистский священник, видел свое предназначение на земле в искоренении пьянства. А порок этот, который всегда был присущ низшим классам британского общества, в 30-х годах XIX века, буйствовал, как джинн, выпущенный из бутылки: отвоеванное профсоюзами право на выходной день английские рабочие, любого возраста и пола (работали в ту пору на фабриках с детства, сам Кук начал работать с 6 лет), использовали для выпивки.

Как мы прекрасно понимаем, идея трезвости не слишком близка алкоголикам, но Кук сумел создать в своем маленьком городке довольно мощное общество трезвости. Любому воинствующему сообществу, в том числе и воинствующим абстинентам, нужно неформальное общение для сплочения, и Кук придумал замечательный teambuilding – поездку, вместе со всеми своими сторонниками, на собрание обществ трезвости южных провинций.

Так уж вышло, что эта замечательная идея совпала с замечательным событием – в Маркет-Харбор, город, где жил Кук, «заглянула» железнодорожная ветка, соединившая Рагби и Дерби. Священник-баптист и борец с алкоголизмом так трогательно рассказал о своей задумке директору этой железной дороги, что тот легко дал ему скидку на поездку. Кук не только позаботился о том, чтобы нанять поезд, но он продумал и организовал буквально все детали поездки, включая питание и развлечения. Все это, вместе взятое, обошлось участникам в 1 шиллинг каждому – это примерно однодневный заработок английского рабочего того времени. 5 июля 1841 года 570 трезвенников под звуки оркестра, перекрываемого грохотом паровоза и вагонов, окутанные едким дымом, проделали путь из Дербишира в Лафборо длиной в 11 км – и именно эту дату принято считать днем старта мирового туризма.

Сам Кук не остановился на этом, потому что понял, что организованный досуг способен победить пьянство. Именно с этой целью, а вовсе не из меркантильных соображений, он продолжает делать то, что у него так хорошо получилось 5 июля, – в течение ближайших лет он провел великое множество поездок в соседние городки для трезвенников и учеников воскресной школы.

Дело потихоньку шло. В 1845 году Кук организовал первый туристический маршрут, который был доступен уже не только трезвенникам (так как Кук убедил себя в том, что путешествие само по себе отлично отвлекает от пьянства) – жители Лестера могли ездить на экскурсии в Ливерпуль. В 1846 году он вывез 300 туристов из Лестера в Шотландию и… эта поездка, кажется, впервые приняла очертания коммерческого проекта, так как вся Англия зачитывается Вальтером Скоттом и Робертом Бернсом, на чем отлично сыграл Кук – в ближайшие годы в Шотландию съездит, кажется, каждый англичанин, а Кук сумеет договориться с тамошней аристократией о том, что они откроют свои замки для экскурсантов. В 1851 году он сумел собрать на Всемирную выставку в Лондоне 150 тысяч посетителей, а еще через несколько лет туристические группы из Англии уже вовсю путешествовали по Франции, Швейцарии и Италии, а в 1860 году английские туристы добрались аж до Египта. Томас Кук не просто отправлял людей в поездки – на всем маршруте путешественники были обеспечены гостиницами, едой, экскурсиями и развлечениями.

Дело шло прекрасно, однако масштабы предприятия Thomas Cook & Son (созданного уже как бюро путешествий в 1872 году) были все еще относительно скромны. Проблема была в отпусках, точнее, в том, что их тогда попросту не существовало. Набирающие силу тред-юнионы в Англии и профсоюзы на континенте и в Штатах воевали за права работающих, которые знаменитый Ян Амос Коменский еще в 1633 году сформулировал как «три восьмерки» – по восемь часов на работу, сон и свободное время.

Еженедельный отдых (по воскресеньям) впервые появился во Франции только в 1814 году, после чего эта идея захватила Европу, «прихватив» еще и отдых по церковным праздникам (иначе 30 с лишним лет спустя у прихожан Томаса Кука не было бы никакой возможности выбираться в свои поездки), однако, например, в Австро-Венгрии выходные были узаконены только в 1895 году, а в России – в 1897-м.

С отпусками было гораздо хуже. Конечно, «отдельные категории граждан», вроде чиновников или офицеров, могли получить отпуск с соизволения начальства (впрочем, начиная с уложения Наполеона III 1853 года – на основании закона Франции, который со временем скопировали, каждая по-своему, и другие страны), но еще почти столетие возможность взять отпуск определялась исключительно расположением начальства. Причем отпуск в те времена крайне редко оплачивался.

В той же Франции к XX веку законное право на отпуск имели работники метро, газовщики, банковские клерки и люди еще каких-то профессий, что в сумме (считая ранее получивших эти права чиновников и офицеров) составляло примерно 1 % от числа всех работающих.

Медленно, но верно оплачиваемый отпуск захватывает мир – в основном путем заключения договоров конкретного профсоюза с конкретным работодателем. К 20-м годам XX века в Швеции право на отпуск имеют уже больше 40 % работающих, в Великобритании – каждый третий, во Франции и САСШ – каждый четвертый.

Прорыв – ленинский декрет от 1918 года, дающий право на двухнедельный отпуск после полугодовой работы (Сталин сократит потом срок отпуска, разумеется, «по просьбам трудящихся», до 6 дней), конечно, никак не сказался на мировой туриндустрии, а вот закон Франции от 1936 года об обязательном оплачиваемом отпуске стал стартом для подобных нововведений во всем мире.

Во Франции после выхода закона на южное побережье хлынули ликующие массы отдыхающих, их число, как вспоминают, только в августе превысило полмиллиона человек, буквально парализовав юг страны, который, конечно же, не имел инфраструктуры, способной справиться с таким наплывом отдыхающих (но всего через год, в 1938-м, всем приехавшим туда «курортникам» там достались и место в отеле, и еда) – и это было только начало того процесса, который уже после Второй мировой войны оформится как «туристический бум».

Собственно, робкие ростки того, что можно считать туризмом, существовали во все времена, и любители истории с удовольствием вспомнят про персидские дороги, созданные именно для стимулирования перемещений, со всей инфраструктурой, доступной тому времени, или о том, как римская знать обживала пляжи и целебные источники (которые старательно закапывали в Средневековье, считая их «дыханием дьявола»), или о европейской аристократии, для которой поездки в Баден-Баден, Карловы Вары или Спа стали чуть ли не ритуалом и знаком светскости. Но только массовые и повсеместные оплачиваемые отпуска сделали туризм по-настоящему доходным делом.

Например, швейцарцы начали популяризировать альпинизм еще в конце XVIII века, в 1802 году они упоминают о 100 любителях горных прогулок, специально для этого приехавших в страну, в 1850-м таких насчитали уже 3082 человека, а в 1892 году министерство, название которого можно перевести как «министерство развития», сообщает уже о 240 тысячах таких туристов.

Исстари существовавшие гостиницы еще в конце XIX века, в период своего бурного роста, обогатившие сервис слоганом «клиент всегда прав», стали большим бизнесом только после Второй мировой войны, когда появляются не только уникальные и шикарные отели, но и гостиничные сети, наподобие «Хилтона», «Мериотта» или «Шератона».

Индустрия туризма не только создает новые отрасли, но и переформатирует существование целых городов, регионов или даже стран – на современной мировой карте не так уж и мало государств, главной строкой бюджетных доходов которых является туризм.

Что касается Томаса Кука, с которого мы начали свой рассказ, то он скончался в 1892 году, оставив своему сыну весьма значительное, но все-таки не поражающее воображение состояние в 2497 фунтов стерлингов.

Его сын, Джон Мэйсон Кук, переживет отца ненамного и умрет в 1898 году, подхватив дизентерию во время поездки в Палестину – тогда, когда организация паломничества начинает приносить большие деньги (первое паломничество, по просьбе вице-короля Индии, агентство Томаса Кука организует в Мекку для индийских мусульман, а потом туры в Святую землю станут модой в Европе, и туда ринутся туристические группы, каждая числом в 60 человек, охраняемые 70 вооруженными сотрудниками турагентства).

Туризм уже прогрессирует невероятными темпами – всего за шесть лет Джон Мэйсон Кук, который не слишком-то заморачивался воцарением трезвости, зато активно занимался бизнесом, увеличивает размер капитала компании до фантастических 663 534 фунтов, приумножив доставшееся ему от отца состояние почти в 300 раз. Наследники бизнеса – три внука баптистского священника – в 1920 году передадут свой бизнес ассоциации предпринимателей.

К тому времени «Томас Кук» уже обогатит мир денежными чеками и даже первыми авиаперевозками туристов. Компания дожила до сентября 2019 года, когда «неорганизованный туризм» с предзаказом через интернет-платформы добил старейшую туристическую фирму мира. А вот туризм, ставший для современного человека не просто развлечением, а формой жизни, конечно, останется на века.

Почему разорился «Кук»

Баптистский священник старался всего лишь избавить своих прихожан от пьянства, а создал целую индустрию. Да-да, именно индустрию. «Томас Кук» – это не просто туристическая компания. Это компания, которая стала одним из родоначальников туристической отрасли. Кук создал целую сеть взаимоувязанных предпринимателей, которые обеспечивали туристов гостиницами, едой, экскурсиями, развлечениями. Это сложная логистическая задача. И вот спустя столько времени – крах. Почему же это произошло?

В туризме очень важно качество управления мелкими задачами. И это было упущено. Компания разрослась, мелкие задачи не стандартизировались, не вводились в регулярную практику, менеджмент стал «почивать на небесах». И со своих небес они не увидели вызов, который произошел в туристической отрасли по всему миру. В первую очередь он связан с самостоятельным туризмом. Граждане осознали собственную силу и пользу сервисов, таких как Airbnb, Rent-a-car, Skyscanner. Эти сервисы разбили туристический бизнес в пух и прах. Они разложили его на составляющие. А граждане посчитали, что не будут оплачивать завышенные ожидания в туристической отрасли.

Развитие самостоятельности, отсечение лишних звеньев при принятии решения – это признак ХХI века. Клиент становится умнее. Он не хочет искусственный пакет, он хочет реальные услуги. И вот с этим как раз и не справился «Томас Кук». Он погряз в мелочных задачах, не смог их скоординировать и удешевить, не смог изменить свою технологию. Это путь всех предпринимателей, которые, скажем так, зазнались или стали почивать на лаврах.

До свидания, «Томас Кук», да здравствует разумный потребитель. И да здравствуют предприниматели, которые этого разумного потребителя умеют обслужить.

Выражение «cooking with gas», означающее «делать успехи» или «делать что-либо совершенно правильно», вошло в обиход в Англии в конце первой половины XIX века, а обязан этим великий и могучий английский язык некому Джеймсу Шарпу, ассистенту директора «Нортгемптонской газовой компании», который сконструировал первую газовую плиту еще в 1825 году, – плита, в единственном экземпляре, долгое время стояла у него дома, а единственным ее пользователем была жена изобретателя.

Наверное, Шарп не был человеком отчаянной решимости – во всяком случае, промышленное производство этих плит он рискнул открыть только после того, как ему нанес визит некий лорд Спенсер и попросил приготовить ему завтрак – именно на газовой плите, потому что слухи об этом чуде уже давно будоражили умы горожан. Спенсер был восхищен результатом – скоростью приготовления блюд в первую очередь, хотя отчего-то и сама еда, приготовленная столь экзотическим способом, показалась ему необыкновенно вкусной, – и только после такого одобрения своего изобретения столь высокопоставленной особой Шарп решился на открытие завода по производству кухонных газовых плит.

Нельзя сказать, что продукция Шарпа шла нарасхват – сказывался низкий уровень газификации и, следовательно, относительно высокая стоимость самого газа, но несколько отелей и кухня королевской семьи, которые первыми обзавелись этим знаковым символом прогресса, дали основания англичанам ввести в оборот то самое крылатое выражение, с которого и начался рассказ.

Сам газ меж тем к описываемым годам только-только начинал свой путь по планете и, можно сказать, пробовал нащупать свое место в мире.

Скудные сведения о том, что китайцы использовали природный газ, устраивая бамбуковые скважины для обогрева, освещения и даже в промышленных целях еще во II веке до н. э., а население не столь удаленного от европейских столиц Апшерона занималось тем же самым как минимум с XV века, никак не способствовали поискам места газу в жизни европейца – потому что газовые месторождения еще не изучались, да и о транспортировке природного газа никто в те годы даже не помышлял.

Совсем незадолго до описываемых событий французский инженер Филипп Леблан открыл, по сути, первый газогенератор и смог получить горючий газ путем сжигания дров. Идея использования такого газа для освещения вместо повсеместно распространенных ламп на конопляном масле захватила его: после того как правительство отказало ему в использовании его «термолампы», он купил дом в центре Парижа и газифицировал его. В этот «шоу-рум» стекались толпы народа, в том числе и русские аристократы, убеждавшие его бросить все и поехать в Россию, продолжать опыты.

Известно, что Леблан всем отказал. Но «шоу-рум», однако, сделал свое дело: знаменитый к тому моменту на всю Европу Джеймс Уатт, изобретатель парового двигателя, впервые применил газовое освещение на своем заводе.

Может быть, сказался авторитет Уатта в Англии, может быть, идея просто ждала своего часа, но в 10-х годах XIX века в Англии происходит то, что поздние историки, заметим, с весьма сильным преувеличением, именуют «газовой лихорадкой» – газовое уличное освещение повсеместно теснит масляное, газогенераторные заводы и газгольдеры – специальные резервуары для хранения газа – строятся повсеместно. Лондон освещается газом начиная с 1813 года, а в 1815 году эта мода «накрывает» и Париж. Но Леблан, умерший в возрасте 35 лет в 1804 году, так и не застал торжества своего детища.

Газ завоевывал популярность относительно быстро: в 1835 году в Петербурге строится завод по производству светильного газа, а первым его потребителем становится царский Зимний дворец. Дело шло не без проблем: «…особенно замечательно то обстоятельство, что генерал-губернатор граф Петр Кириллович Эссен, покровительствовавший обществу, не посоветовался предварительно с генералом Кокошкиным и упустил из виду, что газовый резервуар (не говоря уже о возможности взрыва) настолько испортит воздух окрестности, что в Зимнем дворце невозможно будет открывать окон, обращенных к стороне Александровской колонны», – но все-таки постепенно все как-то выправилось.

Горелка немецкого инженера Бунзена, конструкция которой с некоторыми изменениями дожила до наших дней, ускоряет газификацию. К 1868 году в США насчитывают 971 газовое общество, в Великобритании их в 1890–1891 годах 594, в России, где темпы газификации сильно отстают, тем не менее – целых 210 заводов (при этом Московский газовый завод на Яузе, построенный в 1868 году, был самым крупным в истории), газ становится основным средством освещения европейских городов.

Кажется, газу нет альтернатив – неспешно, но уверенно он завладевает миром, и приходит пора полюбопытствовать, как использовать дешевый природный газ вместо дорогого газогенераторного, и Игнасий Лукасевич в Галиции ставит первые опыты по добыче и использованию природного газа. Далеко в этих экспериментах он тогда, однако, не зашел, более того, этот неспокойный поляк армянского происхождения стал еще и конкурентом газификации, изобретя керосиновую лампу (1853 год), распространение которой сильно подпортило жизнь газовщиков.

Распространение знаний о свойствах и возможностях газа приводит к тому, что предприимчивые люди пользуются газом вовсю, так «Московские Ведомости» от 1906 года сообщают, что «около города Саратова при бурении артезианского колодца загорелся газовый факел. Хозяин хутора купец Мельников построил стекольный и кирпичный заводы, используя в качестве топлива природный газ».

Однако на рубеже веков наступает эра электричества – газовые заводы постепенно приходят в упадок и исчезают под напором новой энергии – освещение электричеством дешевле и безопаснее газового.

Впрочем, газ не сдает позиций – газовые плиты все еще популярны и даже «расширяют плацдарм», и к тому же газу находится новое применение – в промышленном производстве, и он широко используется для обогрева промышленных печей, а еще – удовлетворяет потребности только появляющейся химической промышленности, которая мало-помалу начинает использовать газ как сырье для производства химических изделий.

Новый рывок слегка затаившийся газ начинает в 30-х годах, хотя к тому времени газ как минимум укрепляет свои позиции на кухне: известно, что в США в те годы 14 млн кухонных плит работают на газе, тогда как чуть менее 1 млн – на электричестве, еще 7 млн плит работает по старинке, на угле. К этому времени начинается возрождение применения газа, связанного в первую очередь с тем, что появляется трубопроводный транспорт, способный связать источники дешевого природного газа с крупными населенными центрами.

О трубопроводах мечтал еще Менделеев, и мечтал громко – уже через два года после его наделавшей шуму статьи о том, что бакинскую нефть разумнее доставлять до моря по трубам, а не в бочках, его услышали в Пенсильвании, где в 1865 году и был построен первый трубопровод из кованого железа длиной 6 миль. Однако бакинские промыслы тоже не стояли в стороне: именно там стараниями инженера Александра Бари и тогда еще малоизвестного его помощника Владимира Шухова строится настоящая сеть трубопроводов, формируются требования к материалам и крепежу, роли насосных станций и поддержанию нужного давления.

К началу XX века трубопроводный транспорт становится вполне самостоятельной отраслью нефтяной промышленности, а через несколько десятилетий он востребован и промышленностью газовой – начинается повсеместная разработка газовых месторождений, где добыча газа уже не попутное явление, а целенаправленное действие, с его последующей транспортировкой потребителю.

В США газ завоевывает потребителя еще в 30-е годы прошлого века, СССР несколько отстает, но в 50–60-е годы удивляет мир своими гигантскими трубопроводами, пересекающими евроазиатский субконтинент.

Впрочем, не трубопроводами едиными живет отрасль – сжиженный природный газ легко транспортируется по морю (хотя сегодня стоимость СПГ несколько выше газа, поступающего по трубам). Газ обогревает сотни тысяч домов по всему миру, им «заряжены» десятки миллионов газовых плит, но в наше время газ отступает, пусть пока медленно, под натиском других энергоресурсов. Попытки выйти на новые рынки, вроде рынка двигателей внутреннего сгорания, видимого эффекта не дают.

По разведанным запасам природного газа Россия сегодня явный лидер – ей принадлежит примерно 50 % всего газа, обнаруженного на планете, но в мире не существует такого уровня потребления, чтобы хотя бы несколько процентов этих богатств нашли бы спрос, да и вопросы его использования – одна из важнейших экологических проблем. И с коммерческой точки зрения – нет никакой уверенности в том, что крупнейшая газовая держава мира сегодня «cooking with gas», делает все правильно.

Газ, как и нефть и их производные, испытывает довольно серьезное давление со стороны альтернативных источников энергии, и насколько он будет востребован в ближайшие десятилетия – скоро узнаем.

Стоя перед дилеммой…

История газа чрезвычайно любопытна. Сначала он был всего лишь энергией для приготовления пищи. Потом стал энергией для производства света. И уже впоследствии газ нашел широкое применение. Технологии меняются – меняется принцип использования того или иного ресурса. А еще есть маркетинг и сбыт.

Джеймс Уатт – известный предприниматель и изобретатель, сам когда-то имевший проблемы с реализацией своей идеи, стал маркетологом газа. Рывок произошел благодаря ему, когда он осветил свой завод.

Сейчас газ тоже претерпевает колоссальные изменения. Весь мир переходит на другую энергетику – «зеленую». Насколько она чиста экологически, ученые будут спорить еще долго. Ключевым вопросом, особенно в использовании энергии солнца и ветра, является производство и утилизация батарей. Это далеко «не чистый» процесс, очень тяжелый, дорогой, требующий значительных энергозатрат. Но технологии не стоят на месте, развиваются аккумуляторы, они становятся все безопаснее. Сможем ли мы применить газ и здесь? Скорее всего, да. Ископаемое топливо вряд ли уйдет с рынка. В больших или меньших объемах оно будет использоваться.

История газа – это история изобретательства, история бизнеса, история предпринимательства и использования ресурсов, которые есть здесь и сейчас. Важно не только обладать ресурсами, но и умело ими пользоваться. Ресурсов никогда не бывает много. И количество энергоносителей, в общем-то, невелико. Наша задача, задача предпринимательства – перерабатывать и возобновлять энергию, возвращать ее обратно в природу.

С легкой руки историка моды Анни Латур принято считать, что производство одежды в расчете на рынок, а не на заказ началось в 1820 году, когда несколько парижских старьевщиков приобрели у портных не выкупленную заказчиками одежду и с большой прибылью продали ее на местных базарах. Это натолкнуло их на мысль не выкупать одежду у портных, а заняться таким производством самостоятельно.

Попытки старьевщиков нанять на работу портных казались последним смешными и даже оскорбительными: в негласной «табели о рангах», не так давно канувших в Лету цеховых правил, профессия портного, требующая квалификации и мастерства, стояла куда как выше профессии старьевщика, однако последние были настойчивы: им удалось в конце концов набрать небольшое количество низкоквалифицированных или попавших в затруднение портных, этот странный мезальянс состоялся, и на парижские рынки пошла готовая одежда.

Уровень квалификации и дешевизна материала не позволяли шить что-то шикарное, но вот рабочая одежда, на которую был такой спрос в эпоху старта промышленной революции, потом форма для армии, а после и простые одежды – сначала мужские, а позже и женские – завоевывали своего потребителя.

Доходность такого бизнеса вскоре вовлекла в него новые, значительно большие капиталы, а в дело стали вкладываться люди из других кругов общества. Так или иначе, в 1824 году было открыто предприятие «Прекрасная садовница» (названное так по располагавшемуся рядом цветочному рынку), которое принято считать первой швейной фабрикой в мире. Впрочем, есть и историки, ссылающиеся на то, что конфекционное производство существовало еще в конце XVIII века, когда на рынках все того же Парижа продавалась одежда из дешевой ткани без подгонки по фигуре, в расчете на «усредненного покупателя».

Что касается англичан (законодателей моды тех лет), то они полностью согласны с мадам Латур в том, что начало массовому швейному производству было положено в 1820 году, однако, полагают они, старт был дан вовсе не предприимчивыми парижскими старьевщиками, а лондонской компанией «Смит», начавшей выпуск бумажных выкроек.

Вне зависимости от этих споров – конфекционный продукт был принят потребителем не просто хорошо, а прекрасно – рынок даже ощущал дефицит полюбившегося потребителю готового платья.

В мире тогда бушевала эпоха ткацких станков невиданной производительности, эпоха чугуна и стали, железных дорог и угля, пароходов и паровозов, но конфекционные предприятия существовали словно в ином измерении – разве что на некоторых из них разделяли процесс кройки и процесс шитья.

Понятно, времена были не те, чтобы конфекции могли бы надолго застрять во временах позднего Средневековья и зачатка мануфактур, тем более что изобретателям тема сшивания ткани не давала покоя давно.

Не будем трогать голландцев, придумавших машины для сшивания полос парусины еще в XIV веке (изобретение не получило развития) и вездесущего Леонардо. Начнем с 1755 года, когда немец Карл Вайзенталь получил патент на первую швейную машинку. С этого момента начинается изобретательская гонка: механики Англии, Австрии, Америки, Франции и Германии массово совершенствуют эту идею.

В 1830-м, наконец, Бартелеми Тимонье не только создал работающую швейную машинку, но и оснастил 80 ее экземплярами свое конфекционное производство, создав, таким образом, первую в мире швейную фабрику. Просуществовала она, однако, недолго: парижские портные, и без того ненавидящие конфекции, не смогли смириться с существованием такого высокопроизводительного конкурента: фабрика Тимонье была разгромлена и сожжена, а его машинки уничтожены. Тимонье был разорен и вскоре умер, не оставив после себя чертежей своего изобретения.

Только в 1845 году появляется изобретение Элиаса Хога, первая в мире машинка с челночным механизмом. Весьма несовершенная и часто ломающаяся, эта машинка, однако, была встречена производителями одежды с восторгом: ничего более совершенного на свете тогда не существовало. Несовершенство машинки Хога, собственно, и породило «монстра швейного дела»: в одной из мастерских, ремонтировавших постоянно ломавшиеся машинки, работал некий Исаак (Айзия) Зингер. Исааку, считавшему себя актером, было уже под сорок. Изобретательский опыт у него уже был: лет за десять до описываемых событий он получил патент на машину для бурения пород и продал его за немыслимые две тысячи долларов профильной компании. На вырученные деньги он организовал театральную труппу и с некоторым успехом гастролировал по Пенсильвании и окрестностям.

Деньги, однако, закончились, и вот в 1850-м он – механик в мастерской по ремонту швейных машинок Хога, жутко недовольный своей работой и постоянно жалующийся на несовершенство ремонтируемой техники. Изведенный его нытьем начальник мастерской в сердцах отправил его сделать нормальную машинку, и Зингер принял вызов.

Надо полагать, что он много думал об усовершенствованиях еще во время работы в мастерской, так как всего 10 дней спустя на свет появился механизм, который вскоре завоевал мир, – знаменитая швейная машинка Singer. Кстати, первый экземпляр этой машинки был продан за 100 долларов (что в 2019 году эквивалентно почти 3100 долларам), и это, кажется, был первый в истории случай, когда первая же продажа не только окупила расходы на изобретение, но и принесла серьезную прибыль.

Как это часто случалось в истории, довольно долго изобретение Зингера сопровождали патентные споры: швейные машинки в те годы изобретались часто, конструкции зачастую совпадали или были схожими, да еще и Хог подал на него в суд, обнаружив серьезные сходства механизмов. Конец патентным спорам положил адвокат Орландо В. Поттер, предложивший объединить патенты (и, заметим, благодаря этому мудрому решению проскользнул в акционеры компании). Зингер соглашается выплатить огромный штраф Хогу и очаровывает его – увлеченный и захваченный идеями Зингера, Хог тоже входит в альянс производителей.

С этого момента начинается победное шествие по планете швейных машинок «Зингер», а сам Зингер, наученный патентным спором, отныне патентует все, даже самые малейшие изменения в конструкции.

Поначалу дело тормозила высокая цена изделия: отцы семейств вовсе не считали возможным тратить целых 100 долларов, предпочитая, чтобы их жены шили вручную. Зингер в ответ предлагает неожиданное решение: продажи в рассрочку – ход по тем временам совершенно неординарный, покоривший сначала американский, а затем и европейский рынок.

Другое его удивительное новшество заключалось в том, что он сделал свою швейную машинку ремонтируемой в домашних условиях, разделив изделие на несколько легко заменяемых блоков. Если раньше сломанную машину любо вывозили в ремонт, либо выбрасывали, то теперь вышедшую из строя часть можно было легко приобрести и заменить дома самостоятельно.

Зингер понимал, что его машинки хороши и востребованы – не только в промышленности (заказы от фабрик шли бесперебойно), но и в дому, и стремился к тому, чтобы максимально снизить цену. Это удавалось за счет массовости производства: компания Зингера консолидировала производителей по всей Америке, чуть ли не впервые в истории применила конвейерное производство, и вот результат: швейная машинка, которая стоила в 1851 году 100 долларов, уже в 1858-м стоила всего-то 10 долларов. Кстати, именно на швейной машинке Зингера Леви Страус в 1853 году сшил первые джинсы.

В 1863 году производство вышло на уровень 20 тысяч машинок в год. Когда в 1867 году заводы «Зингер» появились в Европе (первый был открыт в Глазго, а еще один из заводов, в 1902 году, – в России, в Подольске), компании пришлось столкнуться с серьезной конкуренцией со стороны таких знаменитых (и по сей день) производителей, как немецкий «Пфафф» и шведский «Хускварна».

Можно сказать, что и эту конкурентную борьбу Зингер выиграл: в 1889 году, когда объем продаж «Зингер» в Европе превысил продажи в Америке, в Старом Свете ежегодно продавалось больше 400 тысяч штук «Зингер», около 45 тысяч «Пфафф» и около 30 тысяч «Хускварна» (только что выпустившего свою лучшую модель).

Исаак Зингер умер в 1875 году, оставив своим трем женам (личная жизнь его была насыщена событиями, развестись он не успевал) и 11 детям фантастические 22 млн долларов.

Завод в Подольске, выпускавший в 1913 году гигантские 600 тысяч машинок марки «Зингеръ» в год и экспортировавший их в Персию, Японию, Китай и Турцию, после революции был национализирован. В 1955 году он вышел на выпуск 100 тысяч швейных машинок в год, которые, правда, давно уже назывались не «Зингеръ», а «Подольск».

Швейные машинки с тех пор прочно вошли в промышленный обиход, и, собственно, именно они и создали швейную промышленность в том виде, в котором мы знаем ее сейчас, выпускающую в огромном количестве изделия на всех континентах и в любых требуемых объемах.

Компания Singer существует и сейчас и швейные машинки выпускает по-прежнему, хотя сегодня она больше известна как производитель космической и ракетной техники.

Можно сказать, компания продвинулась далеко…

Как тут не вспомнить первые слова, сказанные Остапом Бендером Шуре Балаганову при взгляде на автомобиль «Антилопа Гну»: «Смотрите, Шура, что можно сделать из обыкновенной швейной машинки Зингера!»

Творцы истории

Бизнес, как правило, начинается с индивидуального подхода. Печем мы, шьем, вяжем или оказываем какие-то услуги, мы всегда стараемся подстроиться под интересы индивидуального потребителя. Потом накапливаем статистику. И благодаря этой статистике переходим на массовое производство. Массовое производство, конечно, убивает индивидуальность, зато дает возможность заработать. А самое главное – уменьшает себестоимость продукции. Собственно говоря, изобретение швейной машинки «Зингер» и послужило основой для массового производства, изменению технологии с индивидуальной на массовую.

Но впоследствии, как вы видите, на этих машинках смогли работать и индивидуально, выполняя заказы, которые ранее шились вручную. И сейчас мы не шьем вручную, мы используем машинки, потому что шов крепче и ровнее. Все-таки мелкое конструкторское производство не обходится без того, что прежде его убивало.

Многие жалуются на роботизацию, на новые технологии. Посмотрите, как машинка Зингера сначала попыталась отнять работу у швеи, а потом попросту все видоизменила. Швея стала другой. Она стала более профессиональной, у нее появилась возможность стать портным, то есть – творцом.

Человеческий разум все-таки склонен созидать, а не разрушать. Даже изобретатели расщепления ядра не предполагали, что другие люди используют это для уничтожения себе подобных, изготовят ядерную бомбу. Те, кто изобретали швейные машинки, конечно же, не собирались отнимать ни у кого работу, они хотели ее упростить. Собственно, так и создается история.

Борьба добра со злом – есть ли она как таковая? Думается, она внутри нас. В мире нет ни добра, ни зла. Есть человечество, которое изначально ищет что-то хорошее, но, бывает, находит плохое и почему-то на этом концентрируется. Но в конечном итоге побеждает разум, который выбирает все-таки светлую сторону.

Машинка «Зингер» является ярким примером добра, которое никогда не было злом. «Зингер» – это символ созидания.

После Первой мировой войны «лоскутная империя», Австро-Венгрия, с треском разорвалась на множество кусочков. Австро-Венгрию в учебниках советского времени именовали не иначе как «тюрьма народов», в отличие от нас, воплощения «братской семьи народов». Между тем пропагандистский штамп о «братской семье» мы позаимствовали именно от Австро-Венгрии, которая убеждала всех, что в их империи именно братские отношения народов.

Убедить имперским чиновникам в этом, однако, удалось лишь себя – потому что, как оказалось, не существовало никаких сил, которые способны были предотвратить парад суверенитетов, начавшийся в 1918 году. Многочисленные «а что было бы, если бы…» сопровождают тему распада крупнейшего государства Европы и по сей день. И в самом деле, тема для обсуждения довольно любопытная, хотя бы по той причине, что еще в начале ХХ века перспективы австро-венгерского государства, даже с учетом более скромных темпов роста по сравнению с ведущими экономиками мира, вовсе не выглядели катастрофическими. Но множество мелочей, не совсем очевидных, червячками подтачивали некогда величественную империю.

Будучи самым большим государством Европы XIX века (более 50 млн населения), Габсбурги, в силу присущей монархии инертности, не спешили с реформами в экономике, что сильно тормозило индустриальное развитие страны. Относительно поздно, по европейским меркам, отменив крепостное право (1853), правительство «недокрутило» земельные реформы, оставив крестьян, по сути, без земли, – в итоге страна получила мощный отток переселенцев, в первую очередь из тех районов, где малоземелье было особенно чувствительно. Так, из одной Галиции (область в Восточной Европе, в настоящее время входит в состав Украины и частично Польши) ежегодно уезжало несколько тысяч семей (в 90-е годы – около 17 тысяч в год), а за одно предвоенное десятилетие в США уехало около 2 млн. подданных императора

Несмотря на развитое сельское хозяйство Венгрии (которая, образно говоря, кормила империю в те годы), зерно приходилось закупать в Румынии и России – собственные крупные помещичьи хозяйства были малоэффективны, а мелкие не могли прокормить даже их владельцев. Отчасти обнищание земледельцев могло бы дать приток рабочих рук в промышленность, в которую, учитывая низкую стоимость и обилие трудовых ресурсов, начали вкладывать деньги немцы и французы (в относительно небольших масштабах), но промышленного взрыва не случилось, и флагманы индустриализации не сильно нуждались в притоке рабочих в объемах, которые могло им дать обнищание крестьян.

Проблемой была именно нехватка капиталов: в той же Галиции добыча нефти (Австро-Венгрия перед Первой мировой занимала 4-е место в мире по добыче нефти) не стала новой точкой приложения сил для освободившихся трудовых ресурсов – добыча велась хищнически, без применения промышленных механизмов и наработанных уже тогда приемов разработки, что в итоге привело к быстрому истощению пластов и сильно усложнило развитие промысла. При этом создавались промышленные гиганты и «бренды на все времена», вроде чешских «Шкода», «Татра», «Батя», австрийских «Альпина-Монтан», «Манлихера», «Сваровски», «Фишер», венгерских «Икарус», «Гедеон Рихтер» или «Глобус». Именно в Австрии нашли самый благодатный отклик идеи банковской кооперации, и банк, созданный одним из самых известных пропагандистов кооперации, немцем Фридрихом Райффайзеном, обрел там свой настоящий дом.

Императорский двор, однако, проводил максимально консервативную, последовательно протекционистскую экономическую политику. «Благодаря» этому промышленные товары, в первую очередь продукция машиностроения и металлообработки, зачастую стоили в 2–3 раза дороже импортных и были неконкурентоспособны на мировой арене. Показательно, что когда концерн «Шкода» умудрился выиграть большой контракт на поставку оружия в Китай, у него образовались убытки, которые покрывались казной.

Австро-венгерская легкая промышленность меж тем оказалась весьма востребована за рубежом – обувная фабрика «Батя» быстро стала, как тогда говорили, «панъевропейским» гигантом, обувь под этой маркой продавалась от Владивостока до Лиссабона, экспортировалась в Америку и Японию. Закрепилась и марка «Богемский хрусталь», чему в значительной степени способствовало изобретение основателем фирмы «Сваровски» электрического станка для обработки стекла, быстро прижившегося и в Чехии. В те же годы австрийцы, чехи и словаки начали «пивную экспансию», строя пивзаводы по всему миру. Мода на токайские вина также появилась во времена Австро-Венгрии. Но несмотря на политику жесточайшего меркантилизма, которую можно выразить фразой «золото не должно уходить за рубеж», имперская казна находилась в постоянном дефиците.

Суммы, которые тратила империя на содержание двора, армии, чиновников и госслужащих (10 % всех занятых), не покрывались собираемыми налогами, постоянные войны или военные операции (куда отнесем аннексии многих территорий Европы и бесконечные подавления восстаний) истощали и без того не богатую казну. Политика протекционизма препятствовала притоку в страну иностранного капитала, и успехи отдельных предприятий случались не благодаря, а вопреки политике двора и правительства.

Стремление подчинить и держать под контролем отдельные «хлебные» отрасли (вроде железных дорог, которые, хотя и считались акционерным обществом, более чем на 90 % принадлежали государству) и искусственная монополизация целых отраслей «для удобства собирания налогов» (вроде горнорудной, к началу Первой мировой войны на 90 % сконцентрированной в руках «Альпина-Монтан»), пренебрежительное отношение к развитию «окраин» (вроде не раз уже упомянутой Галиции, Далмации или Боснии и Герцеговины) и откровенное расхищение средств на «нацпроекты» вроде неокупаемых и очень дорогих железных дорог, построенных за казенный счет и не ведущих никуда, не обеспеченных никаким потоком – ни людей, ни грузов – все это легло на империю тяжким бременем…

Не существовало никаких очевидных экономических интересов, которые скрепляли бы Австро-Венгрию. Неэффективность управления ею, ее беспомощность в решении и экономических, и политических вопросов в итоге привели к той самой катастрофе, о которой говорил убитый в Сараево наследник императора, эрцгерцог Франц Фердинанд (событие, ставшее поводом к началу Первой мировой) – в случае войны с Россией падет и империя Романовых, и империя Габсбургов. С окончанием войны события в бывшей империи развиваются стремительно: 7 октября 1918 года парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость страны, 28 октября образовалась Чехословакия, вслед за ней, 29 октября, возникло Государство Словенцев, Хорватов и Сербов. 3 ноября независимость провозгласила Западно-Украинская народная республика, 6 ноября в Кракове было объявлено о воссоздании Польши. Также в ходе распада империи возникли или возникали Тарнобжегская республика, Гуцульская республика, Русская Народная Республика Лемков, Республика Команча, Республика Прекмурье, Венгерская Советская Республика, Словацкая Советская Республика, Республика Банат, Республика Фиуме.

Заметим, что «рост национального самосознания», о котором с таким пафосом и непременно в положительной коннотации до сих пор рассказывают нам на уроках в школе, не так уж часто не ведет в итоге к как минимум снижению жизненного уровня, политического и экономического потенциала новообразованных стран, но можно только гадать, что могло бы случиться, если бы Австро-Венгерская империя хоть чуточку больше соответствовала бы требованиям своей эпохи.

Чиновничья жадность

Смотрите, что произошло с одной из огромнейших империй. Первая мировая война. Война является экономическим процессом. По сути, это инвестиционный процесс. Именно так – кровью – политики решают инвестиционные вопросы. Выстрел – доллар. Убитый солдат – три тысячи долларов. Это жестокая и беспринципная экономическая логика любой войны.

Посмотрите, как империя распадалась. Первоначально она была лоскутной, тем не менее взаимовыгодной. Реформы в экономике не развивались, и только в 1853 году отменяют крепостное право. Правда, в России еще как минимум восемь лет крепостное право будет существовать (до 1861 года). Галиция – территория по большей части нынешней Украины. Уезжает множество семей. При этом именно в Австро-Венгрии создаются бренды, которые мы знаем до сих пор. Главным защитником кооперации был Фридрих Райффайзен, основатель знаменитого Райффайзен банка.

Австро-Венгерская империя была огромна и могуча, но не удержалась. Что же ее разрушило? Разрушили, как обычно, чиновники. Заметьте, сколько тратит на себя армия, двор. Все это не покрывается налогами. Подавление восстания. Какие интересные параллели с сегодняшними временами. Империю разваливает не какая-то внешняя угроза, а самопожирание – политика псевдопротекционизма («протекционизмом» невозможно назвать, когда ты закрываешь страну от инвестиций) и желание непременно все контролировать.

Посмотрите, как горнорудная отрасль уходит. Неэффективное государственное управление приводит к беспомощности: кажется, что ты все зарегулировал, законтролировал, а на самом деле это не так. Спусковым крючком для Первой мировой войны стало убийство Франца Фердинанда. Камешек, который вызвал лавину. Являлось ли его убийство реальной причиной? Нет, конечно. Просто таким образом было разряжено внутреннее напряжение. Могла быть любая другая причина, война все равно бы началась.

Рост национального самосознания – не первая причина распада. Жадность двора, неумение управлять кооперацией – вот главные причины. Это и привело к закату крупнейшей Австро-Венгерской империи.

Международная торговля, говорите? Да ее попросту не существовало до конца XIX века. То есть, наверное, несколько не так. Она была, на ней делались состояния, благодаря ей возникали и рушились империи, но размер она имела, по нынешним меркам, микроскопический.

Упомянутый в заглавии список кораблей из Гомера содержит названия 1186 судов. Скорее всего, речь идет о пентеконторах и, с гораздо меньшей вероятностью, о биремах (которые, насколько известно, появились несколько позже описываемых в троянском цикле событий). Судя по всему, троянский поход для Греции того времени – событие эпохальное, в которое был вовлечен если и не весь существующий тогда флот, то – весьма значительная его часть. Используя приведенную в «Илиаде» статистику (по числу воинов на кораблях и по числу провизии в плаваниях в Малую Азию – из более поздних источников), получаем, что тоннаж[14] флота всей Древней Греции эпохи Гомера составлял не более 10 тысяч тонн. Это очень много для столь глухих времен и нормально для страны, которая практически не выращивала злаковых, завозя их в Грецию из всего известного тогда мира – от северного побережья Черного моря до Египта.

Не меньший, а может, даже и чуть больший флот имели тогда финикийцы, основатели Карфагена, добиравшиеся, как считается, даже до мыса Доброй Надежды. Учитывая скромное участие Крита, Египта и некоторых иных территорий, получим совокупный тоннаж античных времен – не более 25, максимум – 30 тысяч тонн.

Тоннаж всего венецианского флота (цифра, хорошо знакомая историкам, подтвержденная документально), владыки морей и торговых монополистов того времени, достигал в период расцвета (середина XIV века) 40 тысяч тонн. Кроме Венеции, мощный флот на Средиземноморье имела тогда Генуя, Византия, с ними в какой-то мере конкурировали (но не слишком) арабы и турки. Вероятный совокупный тоннаж – не более 100 тысяч тонн.

Северные моря осваивались почти безраздельно коггами Ганзейского союза. Приведенные исследователями цифры тоннажа кораблей Ганзы и сопредельных территорий (вроде Новгорода) – 80 тысяч тонн – вызывают серьезные сомнения (судя по всему, стоит делить эту цифру на три как минимум), но давайте примем их за точку отсчета.

От Китая и Индонезии, а особо интенсивно – от востока Индостана до западного побережья Африки морские пути безраздельно были захвачены арабами, чья бешеная активность привела к созданию целого народа (и языка) – суахили, смеси аборигенного населения с арабами, персами и индусами.

Судя по весьма скудным сведениям о флоте того времени, все суда, ходящие в акватории Индийского океана, имели суммарный тоннаж не более 50 тысяч тонн. Добавим робкие попытки участия в мировом судоходстве стран с побережья Атлантики, за которыми было будущее морской торговли, – Англии, Нидерландов, Испании и Португалии – и получим еще почти 30 тысяч тонн. Итого: Средневековье времен расцвета средиземноморской торговли (не забываем о северных и южных морях, хотя определяющим и самым «хлебным местом» было именно Средиземное море) дает нам, в общем, 260 тысяч тонн.

Казалось бы, эпоха великих географических открытий, океаны, новые континенты, с пиратами, пиастрами, с «йо-хо-хо и бутылкой рома», должна была дать кардинальный, невиданный, бешеный прирост мировой торговли во многие сотни раз.

К концу этой великой эпохи, когда пары рома несколько развеялись (1780 год), имеем следующее. Суммарный тоннаж голландского флота составлял 70 000 тонн, против 196 000 тонн испанского, 271 000 тонн французского и 372 000 тонн английского. Здесь не приведены данные о флотах Португалии, России, Швеции, Турции, Дании и многих иных стран (каждая из которых, безусловно, являлась великой морской державой), но их показатели оказались скромнее голландских, хотя суммарно они, возможно, были несколько выше.

Итого: общий тоннаж мирового флота – около 1 млн тонн.

Учитывая появившуюся относительно четкую специализацию и разделение кораблей на военные и торговые, 1 млн тонн к концу XVIII века не так уж кардинально превосходили 260 тысяч тонн времен Средневековья.

То есть великие географические открытия, вопреки традиционному о них представлению, мало изменили международную торговлю по ее объему и оборотам (стоит учесть динамику прироста населения), скорее, они изменили маршруты доставки.

Настоящее развитие мировая торговля в современном нам понимании этого слова получает только в последние годы XIX – начале XX века.

А в ХХ веке темпы ее развития поражают воображение. В 1950 году суммарный тоннаж мирового торгового (только торгового!) флота составлял 86 млн тонн. В 2000 году – уже превысил 514 млн тонн и продолжает расти невероятно, ускоряя темпы роста. А самый большой в мире корабль, южнокорейский Prelude, вмещающий в себя более 600 тысяч тонн, можно сказать, способен объединить целые эпохи международной торговли.

Эффект масштаба

Посмотрите, какими цифрами оперируют историки, описывая флоты: 1186 судов, 10 000 тонн, 25 000 судов. Южнокорейский Prelude вмещает практически весь флот прошлых эпох. В те времена международная торговля осуществлялась в гораздо меньших масштабах, и эти масштабы определялись перевозкой специй сопутствующими рабами, которые в момент перевозки были не только грузом, но и моряками. Основная часть торговли осуществлялась по сухопутным границам. Ключевым вопросом была перевозка денег, то есть, по сути, перевозка ценностей. На один корабль, выдерживающий тонну, можно было вместить существенно больше. Это эффект масштаба. Именно на него и следует обратить внимание в этой истории. Он связан с изменением стоимости единицы продукции в зависимости от масштабов ее производства.

Мы растем. Как государство, как мир. И вместе с нами растет то, что, в общем-то, и делает нас человечеством, – труд. Объемы производства выросли настолько, что стало выгоднее перевозить результаты труда. Если раньше корабли и торговля фактически были инкассаторами, то сейчас в полной мере можно сказать, что мы занимаемся обменом одного труда на другой. Некоторые называют это торговлей. Прекрасное время.

Споры о том, что лучше, открытый рынок или государственный протекционизм и закрытие рынков для «чужаков», вечны, во всяком случае, уже в самых ранних государствах на планете эта тема обсуждалась. Одолевает попеременно то одна сторона, то другая.

Во второй половине позапрошлого века мир закрылся. Европейцы массово вводили высокие, запретительные по сути пошлины на американские товары – прежде всего сельскохозяйственные. Заодно они вели экономические войны друг с другом. Результатом стала первая Великая депрессия (1873–1896) в мировой экономике – отсутствие международного обмена товарами и капиталом привело к стагнации.

Дешевое зерно, хлынувшее из Америки и России, и вовсе могло убить экономику некоторых стран. Маленькая Дания, выручка которой еще в 1870 году на 50 % состояла из экспорта зерна, преимущественно в Великобританию, стала резко сдавать позиции. При этом каких-то эффективных инструментов, которые позволяли бы вести торговые войны, в руках датчан не было – Дания была малонаселенной аграрной страной. Поэтому, в отличие от всего мира, сошедшего с ума от протекционизма[15], датчане не стали закрывать свой рынок от импорта.

Чем они занялись? А они стали думать. Тут весьма к месту было бы лирическое отступление насчет универсальной пользы раздумий и рассуждений насчет того, необходим ли для впадающих в раздумья мозговой потенциал или можно обойтись. Важно, что датчане думали, как показало время, правильно. Правительство изучило конъюнктуру рынка и решило, что было бы логично перепрофилировать сельское хозяйство с зернового на животноводческое.

Идея была проста – разводить скот, закупая для его прокорма дешевое российское зерно, и продавать молочные и мясные продукты выше рыночных цен, делая ставку на их высочайшее качество. Тем более что традиции разведения и отличные породы домашних животных в Ютландии имелись с давних времен. Соседняя Германия, например, очень ценила выращенных там коров и свиней, столетиями скупая у датчан стада.

Правда, вирус протекционизма проник и сюда: Германия ввела заградительные пошлины на датский скот для «защиты немецких фермеров». Впрочем, Дании грозил такой кризис, что на этом фоне еще один запрет не играл уже никакой роли.

Козырной картой датского сельского хозяйства оказалась кооперация. Датский премьер, понимающий, что кроме вопроса «Что делать?» он обязан ответить и на вопрос «Как делать?», побывал, в частности, в самом знаменитом на тот момент кооперативе, в Англии, и был поражен тем, как организовали свое хозяйство «пионеры из Рочестера».

Правительство попыталось донести идеи кооперации до населения страны, и эта попытка оказалась чрезвычайно плодотворной. В 1882 году несколько фермеров «скинулись» на покупку высочайшего качества оборудования для переработки молока, образовав первый в Дании сельскохозяйственный кооператив. Они поставили небольшой завод в Хеддинге (его площадь не более 100 кв. м, он существует и по сей день) и согласовали некоторые, довольно простые, правила сосуществования (над которыми, по легенде, три избранных директора трудились целую ночь): например, «одно хозяйство – один голос», единая продажная цена для всех, доходы от продажи продуктов переработки масла и сливок распределяются пропорционально количеству поставленного молока. Затем (что логично) последовали дополнения вроде контроля качества сырья и отчислений для совместных закупок фуража, что позволяло снижать закупочные цены.

Чиновники не уставали восхвалять их успехи (продажи пошли отлично), и через три года таких сельских кооперативов в Дании было уже более 500. Чиновники занимались не только пропагандой знаний, но и активничали по части продаж, проложив датскому маслу дорогу сначала на рынки Британии, а позже в весь мир, в том числе и в Россию. Не обошли вниманием и вопрос брендирования: продукция Lurpak сегодня лежит на полке чуть ли не любого магазина мира.

Чуть позже, около 1888 года, почин массово подхватили свиноводы. Тут ситуация была сложнее, разброс в качестве у мяса намного выше, чем у молока, и правительство решилось на субсидии по выведению элитных пород, контролю качества и переработке мяса. Марка «датский бекон» отлично «раскрутилась» сначала на тех же Британских островах, а потом завоевала европейский и даже американский рынки.

За какие-то 30 лет экспортная выручка от продажи зерна (которая, как уже было сказано, в 1870 была около 50 %) упала до 3 %, а общий экспортный доход увеличился в четыре раза. «Королями экспорта» стали масло и бекон.

Революция 1917 года в России слегка затормозила «датское экономическое чудо», но ненадолго. Продукция датской кооперации и сейчас продается отлично. И да, свои границы для товаров из других стран датчане не закрывали. Не успели, наверное – больно уж были увлечены другим…

Истина где-то рядом

Чем хороша эта история? В ней содержатся два посыла. Первый – это извечный посыл борьбы изоляционизма и протекционизма против открытости, и второй – собственно, кооперация как таковая.

Удивительно, что на протяжении столетий не утихают споры и попытки противопоставить два течения: изоляционизм и, соответственно, открытость. Если вы внимательно вчитаетесь в эту историю, то увидите, что на самом деле не существует ни изоляционизма, ни открытости в том виде, в котором мы их подразумеваем. Типа изоляционизм – все, закрыли границы, больше никого к себе не пускаем, а открытость – это типа заходи кто хочет. На самом деле все находится в совершенно другой парадигме. А именно – в парадигме международной кооперации, когда страна выбирает нишу, в которой может занять доминирующее положение. Да-да, именно доминирующее положение. Можно привести достаточно примитивный пример: никакой пулей практически невозможно пробить кевларовое покрытие, потому что она вязнет, но при этом иголка легко прошивает кевлар.

Датчане выбрали небольшую нишу. Они не стали закрывать рынок, а поменяли сельское хозяйство с зернового на животноводческое. И тут же Германия вводит заградительные пошлины на датский скот для защиты своих ферм. Помогло ли им это? Скорее всего, нет. Датские заводы работают до сих пор. И самое главное – датчане умудрились договориться. Именно сила внутринациональной кооперации привела датчан к успеху. А умение договариваться помогло создать бренд.

Здесь нет противоречий. Не надо устраивать изоляционизм, вернее, битву изоляционизма против открытости, поскольку этой битвы нет. Есть кооперация и маркетинговое предложение. Это гораздо более важно. Выберите нишу и станьте в ней монополистом.

А дальше развивайтесь как только можете.