Восставшая Луна Макдональд Йен

Ариэль наслаждается моментом.

– Конечно. Сообщи ему, где он может меня найти.

Ариэль сперва слышит, как его трость стучит по камням, а потом он сам выходит из бамбукового лабиринта.

Две ходячие руины встретились в кругу колонн.

– Любимое место нашей матери, – говорит Лукас. – На исходе дней она приходила сюда поговорить с майн-ди-санту Одунладе. Мамайн называла ее «моя исповедница».

– От Сестринства что-нибудь осталось?

– Мадриньи. Храм в Жуан-ди-Деусе. Легенды, – говорит Лукас. Он опирается на трость. – Хватит ли этого? Не знаю. Я далек от вопросов веры. Здесь будет твой офис?

– Пока не уеду обратно в Меридиан. Сперва я должна кое-что сделать. И… Лукас, я не могу допустить, чтобы тебе сошло с рук то, что ты устроил.

Он криво улыбается и опирается на трость, словно обессилев.

– Так и думал, что этот момент настанет. Знаешь, одно время мне снилось, будто я горю и задыхаюсь. Тону в расплавленном металле. Ужасные были сны.

– Ты поступил ужасно.

– Я это сделал во имя Рафы, Карлиньоса, нашей матери. И тебя.

– Наши долги погашены.

– Теперь – да.

– Ты выйдешь на пенсию с достоинством, – говорит Ариэль. – Возделывай свой сад. Стань лучшим в двух мирах знатоком босановы. Займись спортом – у тебя же есть своя гандбольная команда. Изучай политику, публикуй проницательные и едкие комментарии. Воспитывай сына.

Ариэль видит, как по лицу Лукаса пробегает волна застарелой боли.

– Похоже, приговор милосердный.

– В самом деле? – говорит она. – Зачем ты хотел увидеться со мной, ирман?

– Зачем ты это сделала? Корта не играют в политику. И вот мы здесь, устроили собрание Орлов.

– Видья Рао показалэ мне будущее.

На мгновение Лукас не может вспомнить, о ком речь.

– Экономист. Из «Уитэкр Годдард». Эйные компьютеры выдали пророчество для тебя? Как их э называет?

– Три Августейших Мудреца. Нет, от э мне стало известно о беседе, которая состоялась с Ван Юнцин, Ансельмо Рейесом и Моникой Бертен. Э предложилэ идею Лунной биржи.

– Я видел презентацию.

– А ты был на совещании, где земляне предложили финансировать этот проект, исходя из того, что он не нуждается в человеческих ресурсах?

– В каком смысле? – Лукас неловко переминается с ноги на ногу, опираясь на трость.

– Видья Рао попросилэ свои компьютеры построить вероятные варианты будущего. И все они предвещали Луну, обезлюдевшую от болезней. Чума, Лукас. Таков план землян для нас. Темное орудие, превращающее все ценное в пыль. Я оказалась единственной, кто мог принять меры. У меня был прямой путь к власти, необходимой, чтобы их остановить.

– Используй коды.

Всего один приказ – фамильяр уже выложил перед ней всё, все варианты и полномочия Орла Луны, – и Ариэль может насадить каждого землянина на клинок.

– Мы должны быть лучше их, Лукас.

Она не допустит еще одного Железного Ливня.

– Они не станут колебаться.

Ариэль изучает виртуальный массив команд, указов и исполнительных функций. Вот оно. Плод мысленного труда.

– Я этого не сделаю, Лукас.

– Да будет так, – говорит он и сжимает пальцы в приветствии семьи Корта. – Я уйду на покой, но не с достоинством. Собираюсь бесить и раздражать изо всех сил. Кто-то должен призывать тебя к ответу, сестра.

– Лукас.

Он поворачивается на верхней ступеньке.

– То, о чем я тебе сказала. То, что мне надо было сперва сделать. Я это только что сделала.

В Левенгуке королева путей ВТО подключает скафандр к диагностическому порту разбитого грузового тягача.

На стеклянных полях к югу от Абу-эл-Вафы стекольщик посылает ботов-ремонтников на поиски трещин.

На гелиевых полях в Море Змеи пылевик снимает колпачок с вакуумного маркера и пишет «Корта Элиу» поперек логотипа «Маккензи Гелиум».

В Меридиане, в закусочной «Седьмой фанк» на проспекте Терешковой, повар, знаменитый своей лапшой, вертит, вытягивает и растягивает тонкое тесто, пока клиенты сплетничают о потрясениях и сюрпризах на процессе «Корта против Корта».

В Тве девушка-садовод проверяет ресурсы теплицы, давая перекрестные ссылки на банки семян АКА. Она слыхала, что будет громкая свадьба: Маккензи – Воронцовы – Асамоа. Кто-то должен поставить им цветы.

На восемьдесят седьмом уровне Пертской башни Царицы Южной школьница отводит взгляд от одноклассников, с которыми общалась по сети, и выглядывает в окно квартиры: что это мелькнуло в правом нижнем углу ее поля зрения? Летун? Она любит наблюдать за летунами.

В правом нижнем углу поля зрения у каждого из них, в каждом глазу, на протяжении всей жизни и памяти, пребывали четыре крошечные иконки. Воздух, вода, данные, углерод – Четыре Базиса.

И внезапно повсюду эти огоньки гаснут.

Сперва – паника. За полвека огни, означающие жизнь, здоровье и богатство, никогда не подводили.

Потом вся Луна задерживает дыхание. Не дышит, потому что не знает, удастся ли сделать еще один вдох. Не дышит, пока глаза не начинают выпучиваться, мозг – кипеть, а сердце – кричать. В какой-то момент терпеть уже нельзя.

Луна выдыхает.

И вдыхает. Задаром. Не мелькают битси крошечными золотыми цифрами, не приходят уведомления о цене. Ее нет. Второй вдох, третий, и еще, еще… Они дышат бесплатно и свободно.

Ариэль Корта отменила Четыре Базиса.

Молодой человек очень красив в лунном смысле: высокий, смуглый, со светло-карими глазами и темными волосами; выбрит до квантового уровня. Конечно, высокий и приятно сложенный. Когда она впервые попала на Луну, сочла лунных жителей некрасивыми: пропорции неправильные, верхняя часть тела слишком тяжелая, конечности чересчур длинные, суставы чуть смещены. Она научилась оценивать их согласно местной эстетике, и с этой точки зрения молодой человек весьма привлекателен. А снаружи – еще пять его соотечественников, столь же красивых, готовы штурмовать квартиру, если она проявит сопротивление. Средних лет чиновница Уполномоченной лунной администрации против крепкого молодого бразильца.

Интересно, где он прячет нож под этим костюмом?

Мода снова изменилась. Она так и не поняла, почему Луна очарована историей моды и ретро-причудами. Знает, что ее считают безвкусно одетой из-за скромного, политически нейтрального костюма. Она же считает их изнеженными и реакционными.

– Сеньора Ван? Меня зовут Нельсон Медейрос. Я здесь по поручению Орла Луны. Вы не возражаете?

Он указывает на дверь.

Боты могли бы срезать этот элегантный костюм с самоуверенного щенка, а потом и его самого разрезать на части. Когда боты заснули и ей не удалось заставить их повиноваться, она поняла, что этот визит неизбежен.

– Ну и как это произойдет? – спрашивает Ван Юнцин. – Вышвырнете из шлюза? Ударите ножом в шейные позвонки?

– Сеньора… – говорит Нельсон Медейрос. – Вы мне плюнули в душу. Может быть, там, внизу, так и делают, но мы – цивилизованные люди.

Эскольты, которых она себе вообразила, ждут снаружи с Моникой и Ансельмо, а также стайкой моту.

– Мы едем на вокзал? – спрашивает Ван Юнцин. Ансельмо и Моника так и не изучили трехмерную картографию Меридиана, но она выросла в башнях-небоскребах Гуйчжоу и может читать уровни, пандусы и лифты, как коридоры, пешеходные переходы и эстакады своего детства.

– Вас ждет автомотриса, – говорит Нельсон Медейрос. – Вас доставят в надежное место, где вы останетесь в безопасности и комфорте на время политических перемен.

– Как заложники, – говорит Ван Юнцин.

– «Заложники» – старомодное слово, – говорит примо эскольта. – Это другая Луна. Вы – наши гости.

– Гости, которые не могут откланяться.

– Зависит от того, насколько ваши правительства готовы к переговорам. Но это будет шестизвездочная роскошь.

– Куда вы нас везете?

Улыбка молодого человека подобна небу, полному звезд.

– В Боа-Виста.

– Ну что, я сдам экзамен?

– Вы же Орел Луны, – говорит Алексия Корта.

Ариэль Корта раздраженно вздыхает.

– Что мой брат в тебе нашел? Экзамен… – Она театрально взмахивает рукой, указывая на свой наряд.

«Платье: Кристобаль Баленсиага, 1953 год, – говорит Манинью. Алексия ничего не знает и не хочет знать про моду 1950-х годов. – Черная шерсть без подкладки, отделана шелковым атласом в мелкий рубчик. Шляпа от Оге Торупа, туфли от Роже Вивье, сумочка и перчатки – от Кабрелли».

Алексия поправляет на голове Ариэль шляпу с широкими круглыми полями от Торупа.

– Идеально.

– Дерьмовая из тебя лгунья, Мано де Ферро. И ты что, собираешься представлять меня в этом?

Сколько раз Алексия помогала Лукасу здесь, в вестибюле Павильона Новой Луны: возилась с его запонками, галстучным узлом, лацканами пиджака? Привычки и суеверия быстро превратились в ритуалы.

– Мне нравится, как я выгляжу, – говорит Алексия. Она только научилась соответствовать стилю 1940-х годов. Ей нравятся сороковые. Как правило, они очень ей идут.

– Тебе нравится выглядеть беженкой, – парирует Ариэль.

– Как кому-то удавалось с вами работать? – язвит Алексия.

Ариэль лучезарно улыбается в ответ на дерзость:

– Потому что они меня обожали, дорогая. Что ж, с этим придется подождать. Нетерпеливые Драконы легко впадают в ярость. Итак, я хочу, чтобы ты туда вошла и представила меня на зависть богам.

– У Лукаса была… фишка.

– Фишка?

– Из былых времен. Времен, когда все начиналось. «Почтеннейшие: Орел прилунился» [45].

Ариэль с отвращением шипит:

– Это просто нелепо, дорогая. Мое имя, мой титул – и чтобы все прозвучало с шиком.

– Ладно, сеньора.

Улыбка Ариэль становится искренней.

– Я, знаешь ли, до смерти напугана, – признается она.

– Вы вышли против Лукаса на арену в Суде Клавия, – напоминает Алексия.

– Это была моя территория. Моя вотчина. А здесь я понятия не имею, что делаю.

– Если это хоть как-то поможет, Лукас тоже ничего не понимал, – говорит Алексия.

– Я сидела по другую сторону от Джонатона Кайода, когда он отменил КРЛ, – говорит Ариэль. – Он и сам не понимал. Никто не понимает.

– Вы герой. Вы отменили Четыре Базиса, арестовали землян…

– …И отдала Лукасу, чтобы он за ними присмотрел, – весело подхватывает Ариэль. – Ты заставляешь меня смеяться, Мано. Ну ладно. Пора на сцену!

Открывая дверь в зал заседаний, Алексия замечает, как Ариэль возвращает шляпу от Торупа в прежнее положение. Алексия выходит на свет. Знакомый ропот собравшихся стихает. Сквозь яркий свет она видит, что ярусы, отведенные Драконам и великим семьям, заполнены, а сектор землян пуст. Вдоль галереи позади трибун выстроились ученые, заведующие факультетами и деканы из Университета Невидимой стороны.

– Почтеннейшие, – говорит она. – Ариэль Корта, Орел Луны.

Ариэль занимает место Алексии в свете прожекторов. Ее лицо скрыто под широкими полями шляпы. Стоит полная тишина. Она поднимает глаза, улыбается, широко раскидывает руки. И Павильон Новой Луны гремит от множества голосов.

– Позвони мне, как только доберешься, слышишь?

Робсон закатывает глаза и пытается потихоньку улизнуть вместе с толпой, заполняющей главный вестибюль вокзала, прямо к эскалаторам, ведущим на платформы, но Земля светит ярко, у Вагнера Корты зрение и реакция волка – он без труда движется следом за мальчиком.

– Ладно, хорошо, как только доберусь.

Вагнер знает, что перебарщивает с заботой. Он подписал соглашение о совместном воспитании с Максом и Арджуном: Робсон будет жить с Хайдером, когда Земля круглая, а Вагнер возвращается в стаю. Они честные, добрые, любящие и надежные до такой степени, что оба даже бросили работу и переехали в Ипатию, чтобы порвать связи с Теофилом. Робсон будет в безопасности, счастлив и под чьим-то крылышком. Но разве можно винить Вагнера в чрезмерной заботе после ужасов Теофила и убийства Брайса Маккензи в Жуан-ди-Деусе?

Убийство. Тринадцатилетний мальчишка вонзил пять ядовитых игл в глазные яблоки Брайса Маккензи. Его бы и одна прикончила. Пять были нужны для того, чтобы продемонстрировать всей Луне: вот оно, медленное правосудие Корта. Ядовитые иглы заказал дядя этого мальчика, а принес – его лучший друг. Робсон спрятал оружие в волосах, потому что Брайс желал видеть его обнаженным и уязвимым.

Вагнер не может об этом думать. В ярком свете Земли эмоции пылают жарче и яростнее, – и Вагнеру невыносимо сосредоточиваться на ощущении краха, слабости и некомпетентности, которые он испытывает, когда думает о Робсоне как о заложнике или игрушке.

Лукас сделал то, что он сам не смог, – свершил месть. Не потому, что был верен брату или племяннику, но ради имени Корта. Семья – прежде всего. Семья – навсегда.

Анелиза ради семьи предала Робсона. Он ненавидит ее, но не может винить. Пяти Смертей Асамоа для Брайса Маккензи было недостаточно.

Поезд подъезжает, толпа движется к лестнице. Вагнер и Робсон едут вниз, бок о бок. Боги. А мальчик-то растет. Кажется, прошли часы после того, как они сбежали из этого города под защитой долга Маккензи, и Робсон был милым ребенком, который спал у него на плече, пока поезд мчался на восток, к Морю Спокойствия.

– Тебе не обязательно идти со мной к шлюзу, – говорит Робсон, когда они сходят с эскалатора. Поезд ждет за бронированным стеклом: большой двухэтажный Экваториальный экспресс. Меридиан все еще испытывает головокружение и охвачен недоверием: у него почти похмелье после того, как Ариэль отменила Четыре Базиса. Основа жизни разрушена, но крыша мира каким-то образом осталась на месте. Квадры искрятся от возбуждения. Что дальше? Отмена Суда Клавия и принятие законов? Выборы? Политика? Зараза энтузиазма распространилась даже среди толпы, что садится в Экваториальный экспресс: люди улыбаются, уступают место другим, смеются и болтают с непринужденностью, которая приходит, когда каждый вдох не нужно заносить в ведомость прибылей и убытков.

Робсон упрямо стоит между Вагнером и шлюзом, в меру сил давая понять, что пора расстаться.

– Увидимся в Жуане, – говорит Вагнер. Он займет новый пост, как только Земля уменьшится. «Корта Элиу» вернулась, но она никогда не станет прежней. Эра гелия закончилась – наступает новая. У Суней – энергия, у Маккензи – шахты, у Асамоа – растения, а у Воронцовых – полеты. Чем теперь будут заниматься Корта?

Политикой.

Вагнер и Робсон обнимаются долго и крепко. Мальчишка по-прежнему худой, сплошные кости и жилы.

– Увидимся в Жуане, – говорит Робсон. Поворачивается к шлюзу. – Пай…

У Вагнера сжимается сердце.

– Что ты сказал?

Робсон краснеет, затем поднимает взгляд, яростный и решительный.

– Пай!

– Что, филью?

– Береги себя.

Затем он поворачивается и проходит через шлюз в огромный поезд, а Вагнер уходит с пылающим сердцем, сбивчивым дыханием и комком в горле; уезжает на эскалаторах наверх, в свет Меридиана, к высокой синей Земле – туда, где его ждут волки.

Через одну, две, три ступеньки Робсон поднимается на двадцать метров, к крыше мира. Новый мир и новая инфраструктура, по которой можно бегать. Ипатия куда больше Теофила, и ее секретная трейсерская география более захватывающая. Здесь есть темные шахты – такие глубокие, что в них живет эхо, и своды – такие высокие, что у них есть собственная погода. Трубопроводы, с которых он может незаметно шпионить за целыми районами. Порталы и воздуховоды, лестницы и поручни. А еще Ипатия старше: ранние исследования Робсона позволили ему обнаружить в глубинах города имена и даты из прошлого века. Толстый слой пыли. Эти старые девственные места привлекают его. Это церковь Робсона, место исцеления.

Понятно, почему Макс и Арджун привезли его и Хайдера из Меридиана прямиком в этот город. Теофил для Робсона всегда будет пахнуть кровью и страхом. Но Анелизу нашел Хайдер.

«Я вижу, – сказал он. – Я вижу ее каждый день. Краем глаза замечаю движение, смотрю – и там она».

Робсон каждый день возвращался в свой Храм Пыли, пока не обнаружил отпечаток. Противоскользящая подошва, маленькая. Шаг длинный. След трейсера. Совершенство было осквернено, так что он прибавил собственные отпечатки к следу, разыскивая чужака в пыли, поднимаясь тик-таком между двумя трубами к узлу трубопровода.

Еще один паркурщик. Робсон тут не один.

Сначала он ощутил невнятную смесь обиды и гнева.

«Гнев – это хорошо, – сказал его психотерапевт. – Это правильно. Все дело в том, куда тебя приведет твой гнев».

«К Брайсу Маккензи, которому я воткну иглы в глаза, – вот куда приведет», – каждый раз хотелось ответить Робсону. Но он молчал. Берег свой гнев для пыли, где его можно вытащить, рассмотреть и попросить, чтобы тот привел через первозданную пыль к чему-то новому. Так было до той поры, пока кто-то не пробежал по пыли раньше Робсона. Это другой гнев – с маленьким периодом полураспада: он превращается в любопытство, возбуждение. Еще один паркурщик.

Он любит Хайдера. Хайдер – половина его души, но он не паркурщик и никогда им не станет, а то, что происходит между паркурщиками, невозможно объяснить чужаку.

Он не один.

– Эй.

Это Хайдер. Робсон прыгает с толстой водопроводной трубы на узкий портал и садится, болтая ногами над пустотой. Вот он, Хайдер, смотрит вверх, и единственное, что в нем темного, – челка, прикрывающая один глаз.

– Лучше бы ты этого не делал, меня от такого тошнит, – кричит он.

– Так поднимайся, – предлагает Робсон.

Хайдер отвечает неприличным жестом.

– Ты опять отключил терапевта.

После Теофила и того, что Лукас Корта заставил их сделать во имя семьи, после Жуан-ди-Деуса, Робсону и Хайдеру назначали терапию. «Это будут месяцы работы, – сказали врачи. – Может, годы».

– Мой терапевт – человек, – говорит Робсон.

Хайдер изображает, что его тошнит.

– С каких пор?

– С тех самых, как я устроил ИИ обструкцию.

– Чего-чего?

– Так выражается Дэмьен.

– Твоего терапевта зовут Дэмьен?

– Его зовут Дэмьен, и он слишком много улыбается.

– Может быть, – говорит Хайдер, – будет проще, если ты поговоришь с ИИ.

– Мне здесь нравится.

– Это поможет.

– Ну да, конечно. Ничего не поможет.

– Кое-что для тебя, – говорит Хайдер и поднимает руку. Небольшой пакет, завернутый в изысканную ткань. На вид легкий, и в ладони помещается как влитой. У Робсона перехватывает дыхание.

– Где ты это взял?

– Его доставили Максу и Арджуну, – говорит Хайдер. – Из Дворца Вечного света. Как думаешь, это…

Робсон отталкивается от пешеходного мостика. Хайдер таращит глаза, но двадцать метров – пустяк для того, кто однажды упал с высоты трех тысяч. А потом встал и пошел. Ну, пару шагов. Робсон вытягивает руки, чтобы мешковатая майка превратилась в парашют и замедлила падение. Приземляется, собранный как пружина, на упругих ногах. Встряхивает начесом.

– …безопасно? – договаривает Хайдер.

– Теперь – да, – говорит Робсон, берет пакетик и разворачивает красивую ткань. Половина колоды карт, как он и подозревал. – Спасибо, Дариус, – шепчет Робсон.

– Дариус? – переспрашивает Хайдер. – Какой, э-э-э, Дариус?

Робсон достает карты из кармана своих шорт, кладет сверху половину, присланную Дариусом, тасует. Ну вот, они опять вместе. Колода снова целая.

– Такой Дариус. Я все объясню. Не сейчас. Слушай, я нашел новое кафе – давай проверим, какое оно.

– Ну, можно попробовать, – соглашается Хайдер. Для мальчишки кафе – это важно. Важнее, чем терапия. Это сердце общественной жизни. Место, где твои друзья.

– Лады, – говорит Робсон. – Поглядим, какая в этом городе орчата.

Ван Юнцин запросила еще одну встречу: пятую с момента прибытия в Боа-Виста.

– Что на этот раз? – спрашивает Лукас Корта.

«Доступ к принтерам, – отвечает Токинью. – Некоторым финансовым делегатам пришлось три дня подряд носить одну и ту же одежду».

Лукас вздыхает. Он поворачивается в кресле, чтобы посмотреть на пышные зеленые пейзажи своего королевства. Он мечтал о дикой природе, вместо этого сделался начальником позолоченной тюрьмы. Поэтичная кара.

– Мое расписание? – Токинью показывает имеющиеся «окна». – Отложи встречу с Наоми Аллейн: стандартные извинения. Перемести сеньору Ван на ее время.

Лукас мало что может сделать: ресурсы ограничены, и политически выгоднее отправить любые новые принтеры в Жуан-ди-Деус. Ван Юнцин заявит протест, как всегда, стоя. Он опять принесет стандартные извинения, предложит ей присесть, и они поговорят. Она хороший собеседник. Искусство, политика, пути двух миров. Джаз. Она страстная любительница. И слишком умна, чтобы допустить ошибку, предположив, что у них есть общий враг. Семья – прежде всего. Семья – навсегда.

Так или иначе, эти беседы помогают скоротать время.

Сегодня разговор обещает быть особенно интересным. В своей инаугурационной речи перед новой Лунной ассамблеей Ариэль назвала вслух то, о чем каждый думал после того, как восторг по поводу отмены Четырех Базисов рассеялся. У эйфории короткий период полураспада. Независимость. На Ариэль можно положиться в том, что касается риторических изысков, но сам Лукас, пребывая в изгнании, регулярно перехватывает сообщения между Землей и ее представителями на Луне, и они делаются все мрачнее, тон – все жестче. В своем упрямстве они начинают напоминать ослов.

Он может застрять здесь надолго, если Ариэль решит и дальше держать делегатов в качестве гарантов того, что Земля не уронит атомные бомбы на Меридиан и Царицу Южную. Он не сомневается, что будет и боеголовка с надписью вакуумным маркером на боку: «Жуан-ди-Деус». Ван Юнцин расскажет ему замечательные страшилки за чаем, под звуки модального джаза.

Этому не бывать. Земляне думают, что они круты и могут заключить хитроумную сделку, но им не пришлось с детства добывать каждый вдох, глоток и убежище, которое можно выцарапать в скале. Они не торговались с Доной Луной за свою жизнь. Ариэль в любой момент продемонстрирует им, что такое маландрагем.

Это будет с трудом завоеванная независимость. Лунных жителей мало, их оружие немногочисленно, а врагов полным-полно, как звезд на небе. Но они занимают высоту. Этого, думает Лукас Корта, будет достаточно.

Токинью издает мелодичный звук. «Прибыла посылка из Царицы Южной».

Он не видел этого эскольту раньше. Вагнер присылает их из Жуана, часто меняя. Для обеспечения безопасности плохо, если охранник слишком близко познакомился с охраняемыми. У волка здорово получается руководить Жуаном: «демаккензизация» идет полным ходом. Акты возмездия немногочисленны, хотя еще не утихли трения между сантиньюс и бывшими пылевиками «Маккензи Гелиум», которые заключили контракт с возрождающейся «Корта Элиу». Неуважение, пренебрежительное отношение, сердитые взгляды. «Это бразильский город, говори по-португальски!» Разборки, драки – все начинается и заканчивается быстро, как вспышка сигнальной ракеты. Главное, чтобы гелий продолжали добывать. Вагнер, который работал на стекле, понимает: будущее ресурсов для термоядерного синтеза лежит в космосе, а не на Земле.

Посылка: длинный неглубокий противоударный футляр. Лукас надеется, что его прислали не БАЛТРАНом. В мире, где все печатают, доставка товаров ручной работы превратилась в исчезающий навык. Посылка лежит на столе, но Лукас не решается ее распечатать. Открыть – значит принять вызов, таящийся внутри; подвергнуть испытанию свое мужество и решимость. И все же ему до боли хочется отворить замки и подержать эту штуку в руках, прижать к телу, изучить ее изгибы и контуры.

Робсон с Хайдером в Теофиле. С усыновлением сложностей не будет, и Вагнер – единственный, кто может попытаться исцелить глубокие раны этого мальчика. Некоторые из них Лукас нанес собственноручно. Он почти верит, что лишь вооружил гнев племянника, но самообман никогда не входил в число его грехов. Лукас Корта воспользовался Робсоном как ножом из метеоритного железа.

Луна со своей матерью в Тве. Жуткий ребенок. Ее раскрашенное лицо – наполовину живое, наполовину череп – стало лунной легендой: символом надежды, упорства и справедливости. Лукас не может избавиться от мысли, что где-то внутри, под кожей, девчонка по-прежнему носит эту маску.

Лукасинью готовится к первому самостоятельному путешествию. Он едет в Меридиан, чтобы повидаться с Абеной Асамоа. Лукас решительно возражал против этого – не потому, что путешествие может оказаться слишком тяжелым для Лукасинью, а потому, что Абена Асамоа съест его живьем. Опасная, амбициозная, голодная молодая женщина. Пространства и пустоты Ошалы звенели от громких голосов. Сила сопротивления Лукасинью убедила Лукаса отпустить его. Эта защитница поедет с ним. Лукас не помнит ее имени, но она была весьма кстати во время полета на «Орле». Он мог бы предложить ей постоянный контракт.

Какие же мы ходячие развалины, все как один…

Но семья в отъезде, и у него нет ничего, кроме дня встреч и специальной доставки из Царицы Южной.

– Токинью, отмени встречу на десять тридцать, – говорит он и открывает замки, снимает крышку. – На одиннадцать и одиннадцать тридцать тоже.

Достает футляр с гитарой и кладет на стол. Инстинкты требуют открыть немедленно, но это лишь ускорит получение опыта. Во всем есть свое удовольствие и совершенство. Лукас Корта пробегает пальцами по настоящей коже, блестящим латунным петлям и замочкам. Затем щелкает ими и открывает футляр.

Что поражает его в первую очередь – так это аромат. Дерево, бесценные органические лаки, натуральные смолы и полироли; от запаха голова идет кругом. Затем он видит цвета: солнечное золото и янтарь, темное красное дерево, перламутровые ромбики, вручную вырезанные из выращенных на фермах Тве моллюсков, между ладами; ореол маркетри вокруг розетки. Он берет инструмент в руки, словно новорожденного. Ощущает нечто легкое, мускулистое и полное жизни. Опасливо садится, но гитара подсказывает, как ее держать, куда поместить, где их тела должны соприкасаться.

Он хочет, чтобы она заговорила, хочет приветствовать ее первые гласные, услышать тон и голос, но его пальцы колеблются над струнами.

Он ничего не знает. Он знает меньше, чем ничего.

Это начало любых отношений: незнакомцы тянутся друг к другу.

А у него получится? У него есть время, самоотверженность и дисциплина, чтобы учиться трудным вещам, но хватит ли этого? Что, если после многих лет труда, упражнений и учебы он поймет, что не сможет заставить эти струны шептать и смеяться, как Жуан Жильберту?

И все же это будет достойное путешествие. Может, только Жуан Жильберту в силах быть Жуаном Жильберту, и все, что нужно, – это чтобы Лукас Корта был Лукасом Кортой. Тем не менее однажды, много лет спустя, будет приятно сыграть дуэтом с Жоржи Мауру.

Его пальцы ударяют по струнам. Гитара расстроена. Было неразумно ждать, что после поездки из Царицы Южной она окажется годной для выступления на концерте.

Значит, сперва настройка. Первое, что он будет делать каждый день своего бытия с музыкой.

Все славные дела – это дела всей жизни.

Мука, сахар, масло, яйца.

Четыре Базиса торта.

Связи между его восстановленными воспоминаниями все еще удивляют Лукасинью Корту. Стоило подумать про Абену Маану Асамоа, и память подсказала: «Торт».

– Я пек торты? – спрашивает он у Цзиньцзи.

«Ты был этим знаменит», – отвечает фамильяр и выдает ролик, смонтированный из вечеринок, сюрпризов, подарков, кульминацией которого становится то, как он мазал чакры Абены Асамоа настоящими коровьими сливками с испеченного им же клубничного торта.

– Я повезу ей торт, – решает Лукасинью.

Цзиньцзи открывает рецепты один за другим, но ни один из них не достоин Абены.

– А есть такая штука, как кофейный торт? – спрашивает Лукасинью.