Детство 2 Панфилов Василий

Тридцать восьмая глава

Статья стала той самой песчинкой, приостановившей жернова громоздкой карательной системы Российской империи. Надсадно дымя и отчаянно скрежеща, Молох начал тормозить, взрывая перед собой человеческие судьбы.

Гиляровский написал ярко, хлёстко, и абсолютно без политики. Ни грана! Почти документальное описание быта людей, беспристрастное и фотографическое. Страшное! Статью перепечатывали, обсуждали, проверяли и приходили в ужас. А «Русские Ведомости» печатали всё новые и новые статьи Владимира Алексеевича. Без политики! Никаких обвинений, никаких намёков. Страшная в своей обыденности действительность вставала перед читателем.

Быт фабричных рабочих как есть, без прикрас. С заработками, на которые нет никакой возможности прокормить семью. С рабочим днём куда как выше установленных государством норм. Просто – жизнь людей, ежедневно втаптываемых в грязь. Людей, которым нечего терять.

Голоса звучали всё громче и громче, и государственные мужи вынуждены были пойти навстречу общественности. Всего несколько символических шагов, но и это – победа!

* * *

«Русские Ведомости» устроили небольшой приём прямо в здании редакции, в Большом Чернышевском переулке. Народищу!

В смысле – немного народа, зато какие! Сплошь репортёры именитые, писатели, художники есть, адвокаты, профессора университетские.

Не просто с именами, но и с гражданской позицией. Те, кто оказал самую недвусмысленную поддержку с самого начала, и не отступил, когда Государство оскалило было зубы в предупреждающем рыке.

Поначало-то ох как сцыкотно было! Кто кого. Государственная химера или аморфная, разрозненная обычно общественность. Ходили вокруг статьи цензоры, грозились всяким. Вроде как и не к чему прицепиться, если по закону, но при желании можно и мимо него. Попирание устоев и всё такое.

Могли! Но не стали. Поворчала химера государственная, да и сдала назад. Шажочек крохотный. Демократический приём получается, либеральный. Даже с избытком немножечко. Из-за статьи в основном, с публикой соответствующей, но и из-за нас немножечко.

А што? Я в соавторах статьи числюсь, Надя с Санькой и вовсе – сотрудники газеты! Как не пригласить-то? Со всех сторон неудобно.

С другой стороны – устои. Дети, да на взрослом приёме, это такой себе вызов обществу, фактически моветон. Надю за такое из гимназии враз! Да и Санька хоть и не числится в училище, но тоже – поведение! Могут и попросить.

Потому решили как бы на две части приём поделить. Сперва собираемся все, но это вроде как и не приём, а просто сбор сотрудников редакции, а гости – так, заранее пришли. Поспешили. Глупость и ханжество, как по мне, но – устои, ети их! Специальное разрешение пришлось запрашивать на это у гимназического начальства, и даже повыше, чем у директора! Со скрипом превеликим и кислыми мордами дали.

С Санькой так же, но там чистая формальность, ради вежливости. Вроде как и попросили разрешение, но скорее уведомительно.

Надя к маме жмётся, стесняется. Санька тоже было мялся, да увидал среди гостей Левитана, и – разом! Чуть не щепки паркетные из-под ног. Кумир!

И та-та-та! Запрыгал вокруг щенком, только што хвостиком не виляет, за неимением. А тот, даром што художник известнейший, от такого напора ажно потерялся. С недавних пор в том же училище преподаёт, а не привык. Ну так там большинство учеников тихушники стеснительные, а тут – Санька!

— Ой, — говорю, — вэй! Шас он его затараторит до полной невменяемости, пойду помогать.

И туда же! Вовремя успел. Левитан ещё руку Чижову от рукава сюртука не отцепляет, но уже примеривается взглядом.

— Шалом! — сходу ему, и на идиш впополаме с русским. — Как ваше драгоценное здоровье, Исаак Ильич?

— Рувим, — это я уже к дружку своему, — отпусти человека! Как ему поговорить в ответ, если ты его за руки держишь!

— Ой! — тот сразу закраснелся, отскочил. — Извините за ради всего! Я на этом приёме как в тумане, а тут – вы! Ну и множечко переклинило за знакомое лицо из своих!

Смотрю, Левитан улыбаться начал. Еле-еле, но по-человечески, а не из вежливости. И в глазах интерес.

— Не знал, говорит… — и запиночка такая, после взгляда на меня. — Отец ваш никак из кантонистов?

— Не! Русский! А вот у моих детей будущих всё под большим таким вопросом.

— Фира! — пояснил Санька за меня. — Там такое ой, несмотря на возраст! Я тоже не из, а просто понахватался. Одесса, понимаете ли, да ещё и Молдаванка!

Ну и я подхватил сразу – байки всякие травить. Смеётся! Ожил, зажатость чуть ушла, и такой себе обаятельный мужчина организовался, што будь здесь Фира, я бы немножечко заревновал. 

— А! Вот вы где! — от дяди Гиляя ощутимо попахивает водочкой, морда лица красная от выпитого и от жара перетопленных печей. — Не досаждают?

— Нет, — улыбается. Интересно ему с нами, значицца. А то! Психология.

— Ну и славно! — отозвался опекун, и тут же замахал рукой. — Антоша! Чехонте!

— Чехов Антон Павлович, — подойдя, представился рослый плечистый мужчина. Намётанным на Хитровке взглядом я определил, што недавно он был и вовсе ого-го! В смысле, ещё более здоровым и плечистым. А сейчас никак болеет?

— Панкратов Егор Кузмич, — пожимаю руку, ни чуточки не стесняясь. А чего!?

— Чиж Александр Фролович, — Санька, чуточку всё-таки засмущавшись взрослого внимания, дёрнул плечом.

— А?! — Владимир Алексеевич обнял нас на мгновение за плечи и хохотнул. — Каковы?! Не тушуются на публике.

— Соавтор мой! — рука опекуна взлохматила мне голову.

— Иллюстратор Наденькиных рассказов! — взлохмачен вконец засмущавшийся Санька.

— Скажете тоже – соавтор! — отфыркнулся я, приглаживая волосы назад. — Рассказал как сумел, да впечатления передал. А уж статья – целиком ваша!

— Цыц! Мне виднее! — и оборотившись к Чехову с Левитаном. — Каков наглец, а? Хуже меня в его годы!

— Кстати, — оживился дядя Гиляй, схватив меня за плечо, — рекомендую! Лучшего знатока хитровской жизни и представить нельзя!

— Так себе рекомендация, — ёрнически отозвался я, — подыгрывая опекуну с обвинением в наглости. Засмеялись уже все трое, да и Санька зафыркал смущённо, переглядываясь с Левитаном.

— Ну никаких авторитетов! — горделиво пожаловался опекун. — Хуже меня, право слово!

— Почему же, — не согласился я, — есть! Другое дело, што сам думать умею, а не по шаблону навязанному.

— Ну-ка, — заинтересовался Антон Палыч. У меня-прежнего от него почему-то этот… диссонанс!

Кажется всё время почему-то, што он самозванец, а настоящий Чехов должен быть непременно лядащеньким таким хлюпиком с печальной миной на мордочке лица. А тут – здоровый такой дядька, улыбчивый и жизнерадостный.

— Так, — жму плечами, — школы с гимназиями, они ж под среднего ученика сделаны. Да не под настоящего, а сферического, государством придуманного. Не столько образование, сколько воспитание, ну и штоб по улицам лишнее не шатались.

— А я ведь тоже гимназию окончил, — Антон Палыч наблюдает за мной с улыбкой – затушуюсь ли?

— И? — меня понесло, — вот ведь наверняка – вопреки всему! Либо вовсе повезло, и учителя – вполне себе люди живые, а не функции в мундирах.

— Н-да, — Чехов посмотрел на меня как-то иначе, — и верно ведь!

— Есть, — говорю, — такие люди, от личности которых любой шаблон государственный трескается. А есть и наоборот – такие, што на пользу шаблоны, пусть даже и не самые толковые. В самих пустоты много, и без учительского да родительского насилия над личностью они пустенькими и останутся.

— А вы, — и смотрит остро, а в глазах будто страницы книжные мелькают – такое вот почудилось. Будто примеряется, как из нашего разговора рассказ интересный сделать, — кем себя считаете?

И как-то так – раз! Спорим уже, разговариваем без особого стеснения, позабыв почти што про разницу в возрасте. И слушатели вокруг. Интересно, значицца. Ну или так просто, как в зоопарке на обезьянку.

Остановился я, потёр лицо, выдохнул…

— Меня сильно занесло?

— Пожалуй, что и нет, — отозвался задумчиво Соболевский, соредактор «Ведомостей», — несколько необычная точка зрения, да и юный возраст смущает, а в целом вполне здраво. Продолжайте!

— Ну, — пожимаю я плечами, — што продолжать? История как пропаганда? Это ещё Пушкин говорил. Помните, о Карамзине? В его «Истории» изящность, простота. Доказывают нам без всякого пристрастья, необходимость самовластья и прелести кнута. Так што – да, скептически воспринимаю.

— Читаю учебники исторические, но, — снова пожимаю плечами, — сложно воспринимать их иначе, чем сборник мифов и легенд.

Вижу среди собравшихся Ковалевского, известного историка, юриста и масона по совместительству, и неловко становится. Наговорил, понимаешь ли!

А с другой стороны – што? Молчать, штоб никого не обидеть? Батрачил бы до сих с таким настроем на тётку, да в ножки кланялся за доброту. Ну или на Дмитрия Палыча прислужничал. Так-то!

— …барином написано, о барах, для бар! — охарактеризовал я «Войну и мир» графа Толстого. — Господская литература!

«Ох и несёт тебя, Егор Кузмич!», — думаю про себя, но остановиться не могу.

— Позвольте, — протиснулся вперёд распушивший бороду социолог и публицист Южаков. — Впервые сталкиваюсь с таким определением, как «Господская литература». То есть литература, по-вашему, делится на господскую…

— …и русскую, — рубанул я сплеча.

— Бывает, — поправился я, найдя глазами Антон Палыча, — и всехняя. Чехов, Гоголь… может ещё кто, но сходу не припомню.

— Получается, — осторожно осведомился Южаков, — что привилегированные классы в народных глазах не русские?

— Известно дело! — соглашаюсь с ним. — Господа!

— То есть получив образование, — в глазах Южакова зажёгся спорщицкий азарт и коварство, — и перейдя в некую условную касту господ, русский человек перестаёт быть русским?

— Когда как, — ой, несёт меня… — Бывает, што и остаётся русским. Бывает, што и перестаёт.

— И кем же он становится в народных глазах? — в глазах Южакова огонёк торжества.

— Вырусью!

— Однако! По законам Российской империи, — на меня наставляется назидательный палец, — русским считается всякий православный.

А мне в голову картинка такая – раз!

— Можно, — спрашиваю, — карандаш и бумагу? Наглядно проще.

Быстро отыскали. А народищу вокруг… меня ажно потряхивать начинает, но раз уж начал… — Считаться, — начал я отвечать, рисуя одновременно, — они могут кем угодно, а по факту – вот!

И рисунок хомяка в аквариуме, да с подписью.

«Пушок вырос в аквариуме, следовательно – он рыбка».

— Следуя такой логике!

Наговорил! Ан нет, нормально всё. То есть поспорили со мной вроде как на равных, поулыбались, но по словам дяди Гиляя, вернувшегося сильно заполночь, приняли меня за "Многообещающего молодого человека", простив горячность и логические огрехи.

С одной стороны – обидно. Я там…

С другой – облегчение. Пусть! Пусть как хотят воспринимают. Пока. У меня суд завтра, а весной ещё и экзамены за прогимназию сдавать. Благонадёжность и всё такое. Хотя бы до поры.

Тридцать девятая глава

Скинув на руки Саньке шапку и пальтецо, наскоро накидываю на белую рубаху застиранный фартук, и напяливаю картуз как можно ниже. Подхватив судки и дымящийся чайник с кипятком, проворачиваюсь вокруг себя.

— Как есть, мальчик из трактира! — одобрительно кивает дружок, показывая большой палец. — Ну, давай!

Участие в самонастоящей почти политике даёт обоим такой кураж, што ого! Азарт! И на благое дело, опять же. Не дуриком за ради форсу!

В меблирашку забежал, как так и надо. Таких вот мальчиков из близлежащих трактиров – тьма! Больше только тараканов под ногами прохрустело. От входа пахнуло гнилой и прокисшей капустой, трухлявым деревом, клопами и застоявшимися перегаром, дешёвой водкой и протухлой ливерной колбасой, пропитавшей само нутро дешёвых меблирашек.

— В девятый нумер! — меняя голос, пропищал опухшей бабище на входе, даже не повернувшей головы в мою сторону. И на второй этаж!

— Заказ! — и дуриком на дверь надавливаю, а ну как открыта? Так и есть! Ажно досада взяла за чужую дурость.

В нумере двое – Яшин, из Иваново-Вознесенского рабочего союза, которого только по описаниям знаю, и тот самый паренёк, который за библиотеки на стачке пёкся. Настороженные! Руки в карманах, но револьверы не вытаскивают, потому как ну мало ли! Я ж всё-таки на полицейского агента никак не тяну!

— Конспиролухи! — досадливо выговариваю им, сдёргивая картуз с головы.

— Егор? — глаза библиотекаря лезут на лоб. — Панкра…

— Тш… — погрозив кулаком, ставлю принесённое за издревле грязный ветеранистый стол, покрытый ожогами и порезами, — и у стен есть уши!

— Свой, свой… — закивал отчаянно библиотекарь Яшину, перейдя на отчаянно громкий театральный шёпот, — соавтор статьи, которую Владимир Ильич так хвалил!

— Соавтор из меня такой же, — отвечаю сердито, — как из вас конспираторы! Учиться, учиться и ещё раз учиться должным образом! А не как сейчас! Да! Я што пришёл? Ну, вы же знаете, как я зарабатываю? Песни, танцы!?

Библиотекарь закивал, в нескольких словах пояснив всё связнику от Ивановских ткачей.

— Вот… позвали давеча на Хитровку. Не то сильно и рад, но некоторым людям опасно отказывать. Не так штобы што, но могут и затаить. А оно мне надо? Полезные связи могут быть, за неимением собственных других. День рождения у одного из набольших иванов, так вот.

— Ну, — спотыкаюсь мысленно от нервенности обстановки, но быстро собираюсь с мыслями, — а там знают уже, что прошлый свой хитровский гонорар я на больницу для бедных отдал. Вот… и спросили, куда в этот раз. Я за вас и сказал. Вот…

Достаю из-за пазухи конверт и вытряхаю денюжки.

— Две триста сорок! Извольте пересчитать, и это… расписок не надо! Иваны хотели ещё рыжьё, но тут дело такое, што ну его на! Деньги, они и есть деньги, а с золотом попадётесь ежели, то уже чистая уголовщина и дискредитация самой идеи.

— Однако! — Яшин остро глянул на меня. — Не ожидал от уголовного мира такого сочувствия к идеям рабочего класса!

— А и нет их! — на лицо сама выползает злая улыбка. — Случай! На слуху стачка, да ещё и я маслица подлил. Им, значицца, невместно передо мной ниже оказаться! Если я, плясун и актёришка, на стачке сперва, а потом на празднике, и так вот щедрюсь, то им и вовсе!

— Силён! — ткач отзеркалил мою усмешку.

— Ну дык! — в тон отозвался я. — Но это так! Не для всехних умов и не для похвальбы! Не любят воры такие вот психологические ходы в свою сторону. Обидятся. Лады? Даже меж своими не особо. На што денюжки тратить, сами решите – адвокатов там, врачей, подкупить кого. Вам видней!

— Так, — напяливаю картуз назад, и напоследок, — ты бы это… Библиотекарь… языком помене, ладно? Ну то есть может и не ты лично, — поправляюсь, видя в глаза смертную обиду, — а через ваших утечка была. Проснуться толком не успели господа полицейские начальники, потому и я поперёд их к вам, ясно-понятно?

Библиотекарь катнул желваки не в мою сторону, и кивнул, сощурившись. Ох, чувствую, подрежут там язычки кому-то!

— Подробности, — поворотившись к Яшину, — уж извините! Долго, а вам и некогда сейчас. Да и не хочу свои связи хитровские раскрывать. Люди мне доверяются, а не вообще. Ясно? Уйду, а вы вслед за мной поспешите съехать! Час ещё, может два, и всё – полиция заявится. Ну то есть не ручаюсь! Может, они совсем уж мышей не ловят, но надеяться на такое не след!

Оставив судки и чайник, лапанные от отпечатков только через фартук, выбегаю в утреннюю темноту, освещаемую только окошками, за которыми копошится просыпающийся люд. И не оглядываясь!

Оделся за сараюшками споро, щёлкая зубами на холодном ветру, и невольно пожалел мальчишек-половых. При снеди, да и работа вроде не тяжкая, а вот так из трактира скакать неодетыми, это да! Штоб шустрее были! А?!

Отогревшись, по дороге домой рассказываю Саньке о встрече. У того глаза ух и горят! Азарт!

— В другой раз я! — пятит он грудь.

— Видно будет, — дипломатничаю, ускоряя шаг. И в овраг судки! Юзом! Всё, закопались в снегу. — В училище? — поворачиваюсь к Саньке.

— Ты што? — в глаза обида и непонимание. — Тебе на суд, я в классе весь изведусь!

— Да и ничего и не будет, — дёргаю плечом, стараясь убедить в том не столько дружка, сколько себя же, — за отсутствием состава преступления, дядя Гиляй говорил. Ой, ладно! Хочешь быть, будь!

Вернулись аккурат к завтраку. Мария Ивановна только сдвинула недовольно брови, но промолчала. Уговор! Да и привыкла через мужа, што мужчины, они такие… приключенистые. А я, несмотря на возраст, мужчина!

Надя в иное время посопела бы завистливо, но искренне считает, што приключаться в такую рань настоящий моветон. И весь наш буднично-таинственный вид, это всего-то сговоренная заранее драчка с такими же обалдуями.

Санька всем своим азартным видом это вроде как подтверждает. Косвенно.

Ну… да! Я мысленно примерил себя на место Нади. Серьёзного чего мы ей не рассказываем, так што да – драчка как есть! Даже Чижик вон подёргивается весь так, будто недодрался. Раз-два махнул, а противник и лежит. Ажно досада берёт!

Ну-ка… подмигнув дружку, вроде как незаметно сжимаю кулак, выставляя над тарелкой. Дескать, мы ого-го! Молодцы! Тот расплывается в ответной улыбке и кивает, понимая как надо.

Женщины, как и ожидалось, замечают, и переглядываются со снисходительным видом. Ну вот! Им вроде как понятней, нам спокойней.

Надя ушла в гимназию, а мы с Санькой, штобы скоротать время до прихода из редакции дядя Гиляя, и поездки в суд, взялись за рисование. Котики!

Чиж иллюстрирует очередной, четырнадцатый уже Надин рассказ, а заодно и на открытки рисует. А то! Пошло дело, значицца. И недурственно вполне.

Вроде как и копеечки малые с открыток идут, но открыток этих котиковых до… много, короче. Хорошо раскупают. И три четверти ему. Агась! С рассказами наоборот, три четверти в пользу Нади. А тут – четверть за владение котиками, и сам на себя!

Надя тогда, помнится, сильно за него радовалась, отстав наконец со своей идеей делить доходы с книжки впополам, плюс мне за идею. Поняла наконец, што такое разделение труда и доходов. А то ишь! Уравниловка!

Дела у сэра Хвост Трубой хорошо идут. Я бы даже сказал – неожиданно хорошо. Дядя Гиляй сейчас переговоры ведёт с англичанами, но тьфу-тьфу! Я так прикинул по своему разумению и знанию языка, так в переводе на английский котячьи приключения ещё громче могут зазвучать. Тем более, што Надя изначально делала их не то штобы интернациональными, но как бы над-людскими. Не кухарка, к примеру, а Большое-Чудовище-Которое-Кормит-И-Иногда-Гоняет-Веником.

— Са-ань! — толкаю его под руку и пхаю под нос рисунок.

«Новые обои, новые обои! — котик задумчиво смотрит на драные обои, — а дерутся как старые!»

Чиж фыркает, и несколько минут мы развлекаемся, придумывая подобные картинки.

— Слу-ушай! — на лице у друга ошарашенность. — А может, тоже? А?! Твои ж самодельные открытки на Рождество, они канешно для взрослых, но ведь и ого! Понравились! Я спрошу?

На такое у меня полным-полно скепсиса и сомнений, но почему бы и не да? Не то штобы жду чего-то, но такие вот инициативы нельзя на корню глушить! Да и так… а вдруг?

Засиделся, вспоминаючи ранее нарисованное, да повторюшечством занимался. У меня ж самые простые рисунки, там вспоминать дольше, как было. Ну и идеи продумывать, не без этого.

В суде быстро всё. Посидели чутка, пождали. Потом бу-бу-бу…

— …за отсутствием состава преступления!

Ажно гора с плеч будто! Да не только у меня, но и дяди Гиляя. Агась… не так-то всё и просто было, оказывается?! Потом судья немолодой меня этак подманил пальцем, и на ушко почти:

— Осторожней будь, Егор Панкратов. Думай – что говорить, а главное – когда и кому.

А глаза такие, ну будто у собаки цепной при богатом хозяине. Тоскливые. Вроде бы и кормят, да и должность какая-никакая, а всё одно – цепной! И всех делов – лаять, на кого указано. Меня ка-ак распёрло! Вопросов стало – страсть! А судья глазами одними замолкнуть заставил, пока говорить ещё не начал. И совсем уж тихохонько, одними губами:

— Потерпи. Хотя бы несколько месяцев, пока аттестат не получишь. А то ведь не дадут, как неблагонадёжному.

Глазами одними ему поклонился и спасибочки от всего сердца. Ну а так – просто отошёл вежественно, без славословий и благодарностей. Штоб если со стороны кто смотрит, глазастый не по-хорошему, то ничего такого штоб, а просто – отеческое вроде предупреждение за ум взяться.

Назад задумчивый ехал. Я ведь как? Не думал даже в таком ключе! О неблагонадёжности. Ну то есть думал, но не так! Не настолько серьёзно, а просто – дядю Гиляя подвести опасался. А тут вот как!

Запросто ведь! Волчий билет вряд ли, возраст не тот, хотя… Да нет, вряд ли! В двенадцать, ну пусть даже и тринадцать годочков, так это общество не поймёт. Сильно.

Даже если и да! Отказ в приёме на государственную службу или там учебное заведение я переживу.