Детство 2 Панфилов Василий

Сороковая глава

Отложив в сторонку Гёте, потёр усталые, красные от постоянного напряжения, глаза. Учусь! За математику или там языки я не переживаю, а вот за литературу с историей очень даже да! Оно ведь как вышло-то? Пока я никто и звать меня никак, пусть даже и с танцами, то сдать экзамены за прогимназию – тьфу!

А тут – политика пошла. Стачка, наговорил потом всякого, да и вообще. Учителя, они на такое не смотрят, но тут такое дело, што экзамены экстерном, они через чиновников идут. Разрешение, комиссия и такое всё. Ну и сядут у меня на экзамене чиновные дяденьки, с нехорошим прищуром и цепным мировоззрением.

Не факт, што точно да, но могут! Учителки, по крайней мере, очень сильно за то переживают.

А литература и история дело такое, што не примеры и формулы точные нужны, а просто – мнение. Официально утверждённое, в бронзе начальственной отлитое, в граните надгробном высеченное. Не как думаешь надо писать и говорить, а как положено. Утверждено свыше. Ну а я уже объяснил, значицца, што и как об том думаю. Запомнили.

Могут придираться, и сильно. Тема не раскрыта, почерк скверный, и дышите вы, молодой человек, не в ногу!

Сочинения с изложениями пишу каждый день, почерк заодно вырабатываю. По истории гоняют, по литературе – как надо, а не как думаю.

Память-то у меня хорошая, но слишком много собственного мнения. Раньше притом составленного, а не сейчас. На Хитровке ещё читывал всякое, из мемуаров, так там порой ну вообще ничего общего с официальными учебниками истории! Такая себе параллельная история. И вот, вылезает при гонянии.

В качестве отдыха с пользой – немецкий. Не вспоминаю, а учу, но ничего так, идёт! Два языка родственных, да идиш немножечко, так немецкий и укладывается потихонечку в голове. Вот, через Гёте продираюсь! Со словарём. Ничо!

Ещё гитарой снова занялся. В смысле – всерьёз занялся, а не просто поиграть и поголосить иногда. Не так даже, што и тянет сильно, но чем-то себя надо занять!

Танцами ещё, часика полтора перед ужином. Мало! Не хватает движения-то. Полчасика с утра вместе с Чижом, полтора перед ужином. Ну ни о чём ведь! Так только, размяться.

И всей отдушины уличной, што три раза в неделю вместе с Санькой в училище бегаю, вольнослушателем. Сам ведь! Сам себя в тиски зажал! Но чувствую, што тово, перестарался слишком.

Я ведь даже на Масленицу не как положено – с боями кулачными, а чинно, с Марией Ивановной и Надей прогулялся, да на народ посмотрел. А себя не показал! Даже разочка единого не подрался, а?! Не только на Масленицу, но и вообще.

Сам в такое не верю, но вот! Пескарь премудрый, понимаешь ли! Март к середине подходит, а я стух уже. Только и радости, што Санька прав оказался, и открытки мои пошли.

Не так штобы и очень, потому как сильно на любителя. Такие только образованной публике и полуобразованным, но с пониманием. Не всем притом, сильно не всем. Как настойка с перцем и мёдом – на любителя. Меньше даже.

Но идут! Карикатуры ещё в газету, так што меня даже официально приняли в штат.

Оно не то штобы и нужно, да и не принято особо это – в штат карикатуристов, но подстраховочка на случай вовсе уж хреновых дел. Дескать, вот какой я положительный! В газете работаю!

«О, как морозно в январе, когда удобства во дворе!»[33] С картиночкой! Тоже может с открытками и отрывными календариками будет, и тоже сильно не для всех.

Совсем чуть-чуть признания может выйти, и ещё меньше денег от этого чуть-чуть признания. Но и то! Официальный заработок творческого человека. С волчьим билетом ещё вполне, даже и несмотря на возраст, а вот сиротский приют с каждым днём всё дальше отодвигается. Почитал ещё, но недолго, в глаза как песка насыпали! Нащупал ногами пушистые домашние туфли на войлоке, и вдел ноги, да и дошлёпал до кухни.

— Та-ань!

— Аюшки!? — приветливо отозвалась та, возясь с обедом.

— Заварка старая есть? На глаза положить.

— А и найдётся!

Горнишная захлопотала, мимоходом глянув мне в глаза.

— Ой! Упырь как есть! Книжками покусанный!

Ватка с чаем на веки, да и прилёг. Бездельничаю, даже и непривычно в последнее время!

Мно-огое поменялось! Вон, с горнишной помирились. Всё фыркала на меня, пусть даже и тишком, а как открытки пошли, так и всё! Не потому, што поклонница, вот уж нет! Хотя собирает, да притом с автографами – коллекция, значицца, для перепродажи когда-нибудь! Фыркать перестала, потому как я ей понятен стал. Не полубарчук при деньгах шальных, как раньше дразнилась, а человек с профессией! В газете работаю! А к Саньке она и раньше хорошо, и жалела почему-то. Вот… мирно теперь живём.

Разбудили меня голоса. Вот же! Сам не заметил, как заснул!

Скинув засохшую вату, потёр глаза и от души назевался, глядя на часы. Ничо себе! Никак Надя уже из гимназии?

Надя пришла, да не одна, а с родителями и фотографом. Юркий такой мужчинка почти французистого типа.

— Шалом, — поприветствовал я его машинально, зевая. Ну и дальше на идише чутка. Дрогнул тот, и глазами так на Владимира Алексеевича с супругой.

— Месье Поль?! — опекун иронично приподнял бровь.

— Ну а если и да? — отозвался тот с обречённым видом.

— Для коммерции удобней, — поясняю я за француза, — здесь-таки не Одесса и не Западные губернии, где все привыкли, могут и косо посмотреть. Разница в доходах у Рабиновича и месье Поля может отличаться в разы.

— Я могу надеяться… — просительно начал месье из жидов.

— А… — дядя Гиляй махнул расстроенно рукой, — такой анекдот пропал! Слово.

Успокоенный фотограф вновь захлопотал. Оказалось, што пришли фотографировать кота, ставшего прототипом сэра Хвост Трубой. Ну и всех домашних заодно, раз уж пришёл.

Я сразу заволновался, и на дядю Гиляя этак укоризненно. Люди к такому событию загодя готовятся, а тут так! А?! Безответственность и небрежность, вот как это называется! Ишь, сюрприз у них!

В ванную комнату умываться, да причёсываться. Потом лучший костюм… Санька пришёл, ещё сильней меня заволновался.

Владимир Алексеевич, смотрю, смутился мал-мала. Дошло, што мы с Санькой не из господ ни разу, и это для нас ого! Событие!

— Небось и в деревню послать можно, — страшно округляя глаза, прошипел Санька.

— Кому?

— Да хоть кому! Штоб знали, а?!

— И то! — согласился я. — Голова! То-то разговоров будет! Знают даже если, то через пятые языки и десятые уши, а тут – нате! Фотографическая карточка!

Мы так переволновались, што нас первыми и фотографировали, штоб успокоились. Потом уже Гиляровских и нас с ними.

— Сколько карточек, месье? — поинтересовался фотограф. Мы с Санькой переглянулись, и не сговариваясь:

— Десять!

— По десять каждой! — поправился я, и Чиж закивал.

— В деревню, — начал он загибать пальцы. — Фире с тётей Песей в Одессу, Косте-моряку…

— Ви знакомы с Костой? — фотограф уставился на нас.

Киваю осторожно, а то мало ли…

— Шикарно! — восхитился месье Кац, — а не ви ли таки случаем, автор песни за Косту-моряка?

— Почему случаем? Я вас таки уверяю, обошёлся безо всякого случая!

— Шикарно! Люблю свою профессию за такие вот знакомства!

С фотографированием кота возникли не то штобы сложности, но и немножечко таки да! Кот отказывался сидеть так, как надо, заодно обшипев заробевшего месье Каца. Выход нашла Мария Ивановна, велевшая Наде встать за фотографом.

Кот такой сразу – раз! И насторожился за свою любимицу. Встал на табуреточке, суровый такой, и на возящегося у штатива фотографа – не мигая! Бдит.

Как есть рыцарь котячьего образа, только не из тех, што трубадуры с Дамой Сердца.

Из тех настоящих, которые на стену захваченного города первыми, прикрывая своим щитом товарищей от вражеских стрел, а потом – грабить и насиловать! С поправкой на шерстистость. Надя счастлива-ая! Ушёл фотограф, она кота в охапку, и ну с ним танцевать!

— Контракт, — пояснил потихонечку дядя Гиляй, горделиво пуша усы, — с англичанами подписали.

— Ого!

Опекун только подмигнул, и такой себе счастливый! Куда там Наде! Я удивился сперва, а потом – эге… Люди, они ж почти всё заради детей, а тут – вот. Успех! Ребёнок ещё совсем, а уже счёт в банке и какое-никакое, а признание! Хотя почему какое-никакое? Международное! Загордишься.

Ну и пока все радовались, Мария Ивановна горнишной указаний надавала, да по магазинам отправила. Кондитерским.

— Подруги Наденькины придут, — пояснила она.

Мы с Санькой такие переглянулись, но вздохи при себе удержали. Сталкивались. По одной-две когда, ещё ничего, можно терпеть, но и то… Хи-хи-хи сплошное, шушуканье, да взгляды. Самый дурной возраст, как по мне. Помладше когда, так ещё дети, пусть даже и бабы. Эти… гормоны, да? В общем, не шибко ещё в голову бабское разное бьёт. Постарше когда, тоже ничего – барышни. Дурные ещё, но держатся. Форс блюдут, значится. А эти ни туды, ни сюды! И толпа. Полкласса небось, если не весь.

Мария Ивановна правильно нас поняла. Шагнула сразу, к себе прижала на секундочку, отпустила, да и в глаза.

— Потерпите, ладно? Для Наденьки это очень важный день.

Переглянулись, да и кивнули обречённо. А куда деваться-то? Хоть прихорашиваться не нужно, потому как уже расхорошие.

Минут пятнадцать всего, как Татьяна пришла, и в-жух! Пищат в прихожей, визжат восторженно, Наденьку всю зацеловали-заобнимали, глазами любопытно на нас стреляют.

Дальше – фрагментарно только. Ещё девчонки, ещё… и вот набралась их критическая масса, после которой последовал Большой Взрыв! Э… откуда это?

Пищат! Так, што чуть не голова трескаться начала, как арбуз спелый. В ухи ввинчивается! Чуть не три десятка писклей в одной гостиной.

Наденьку поздравляют, кота потрогать норовят. Потом чай с пирожными да конфетами. Но вот спроси меня, каково это на вкус, так и не отвечу! Этикет потому как.

Ем, пью, и отслеживать всё время надо – как. А ещё – слушать. Они все наперебой, да писклявые! Не вдруг и разберёшь такой говор, ну будто комары над ухом зудят. Бог с ними, но мы же не от себя, а за Надю сидим. И возраст. Не так скажешь, не так посмотришь, не вовремя ответишь – обидка! Мало ли, как это всё потом на Наде скажется?

Отпились и отьелись, так подружки её и осмелели. К нам уже. Кто, да откуда… и знают ведь от Нади, а подробности! Да штоб сами сказали, и мало ли, што только што уже говорил! Повтори лично для неё!

В фанты играли, потом с Санькой рисовали им всякое. Каждой! И пищали, пищали… подпрыгивали, повизгивали, хватали за руки. Вежливо вроде как, но их-то – ого! Даже ого-го! Проводили последнюю гостью, и я сразу в ванную. И голову под воду! Холодную! Вот ей-ей – почудилось, будто пар пошёл. За мной Санька, и тоже – под воду!

Глянули друг на друга очумело, а дядя Гиляй в дверях похохатывает.

— Погодите! — грозится. — Лет через несколько вам такое в радость будет!

— Да ну! — вырвалось у Саньки. И глазами этак недоверие, почти даже и вежливое. Я смолчал, но тоже… глупость же, верно!?

Пользуясь, што опекун в настроении, поделился насчёт нехватки движения и вообще – азартности. Он себя за ус подёргал задумчиво, мысли на морде лица заотражались, и смотрю – улыбка!

— Это, — говорит, — службишка, не служба! В Гимнастическом обществе давно твоими танцами акробатическими интересуются. Инструктором… хм, не обещаю, но с акробатами свести могу. А фехтованием заняться не хочешь?

* * *

— …интересно у Гиляровских, — ещё раз повторила сонная Машенька Елбугова, заканчивая расчёсывать волосы перед сном, — и мальчики милые, хотя и очень стеснялись поначалу. Знаешь, так смешно жидовский акцент изображали! Они, оказывается, летом в Одессе жили. Даже сценки разыгрывали. Как там… Шломо и Рувим, кажется. Будто два жидёнка. Смешно!

— Смешно, — сдавленным голосом отозвалась Лиза, — спи!

Сорок первая глава

Из редакции Владимир Алексеевич вернулся сильно нетрезвый и немножечко злой.

— Не смотри! — погрозил он пальцем супруге. — Тот случай, когда и не хочешь, а надо!

Опекун завозился тяжело, скидывая пальтецо в руки Татьяне. Затем попытался присесть, штобы снять запачканные в апрельской грязи галоши поверх ботинок, но ощутимо покачнулся. Хмыкнув смущённо, он опёрся о стену, выставив вперёд ногу, и горнишная сноровисто помогла разуться.

Ужинать он не стал, но отплескавшись в ванной, и вдоволь наоравшись под холодной водой, сел потом пить с нами страшенной крепости чай, морщась при каждом глотке. Взад отрезветь хочет, значицца, для ясной головы и полного понимания.

— Сорока на хвосте принесла, — отпившись и отморщившись, начал он тихохонько, — вокруг наших мальчиков начались половецкие пляски. Вот… решил проверить.

— Так што вот! — дядя Гиляй неожиданно стукнул ладонью по столу, отчего посуда отчаянно задребезжала, а чай плесканулся из фарфоровых чашек. — Ты как, готов к экзаменам?

— Готов, — ответила за меня Мария Ивановна, я тоже кивнул, хотя и замандражил ощутимо.

— Славно, — опекун, привстав, самолично долил себе заварки в чашку, не беспокоя Татьяну, измаявшуюся под дверью, — будешь тогда сдавать не вместе с учащимися по окончанию учебного года, а отдельно комиссии. Чуть сложнее, но похоже, у нас особого выхода и нет.

— Закрутились… — он крутанул в воздухе рукой, силясь подобрать слова.

— Маховики репрессий? — вылезло у меня из прошлой жизни.

— А? Хм… можно и так назвать, — достав карандаш, он записал понравившееся выражение прямо на салфетке. — Серьёзных материалов на тебя в полиции нет, но косвенных – полно. Начиная с побега от мастера.

— Шутишь?! — вырвалось у Марии Ивановной, неверяще посмотревшей на супруга. — Закрыли уж давно это дело! Да и кто б не сбежал от такого зверя!

— Закрыли, — кивнул тот, поморщившись от резкого движения, — но как закрыли, так и откроют при надобности. Как мне сказала… хм, сорока – есть нюансы. Рассматривать побег отдельно не будут, но если собрать скопом все компрометирующие Егора данные, но получается довольно-таки увесисто.

— Побег, — начал он всё так же негромко, загибая толстые пальцы, — затем жизнь на Хитровке – могут и предоставить свидетелей дурного поведения. Будто не знаешь, как у нас? На-айдут! Песни, опять же, не всем по нраву. Стачка… м-да. Отпущен за неимением состава преступления, но согласись – увесистая гирька на весы маховика репрессий!

— Ни один нормальный судья не будет связываться с таким делом! — Мария Ивановна поджала губы. — Не нужно талантов Плевако, дабы полностью раскатать в прах все доводы обвинения!

— Если через суд, — мрачно отозвался опекун, сгорбившись над столом, — а могут просто – через дурносплетения чиновнические неприятности устроить. Без всяких судов. Или вовсе – по духовной части!

— О-хо-хо… — Мария Ивановна помрачнела и будто стала ниже ростом, оплыв на стуле.

— Угу, — в тон отозвался супруг. — Одесса! Сходу могу назвать отступление от веры… так?

— Ну… — у меня всё зачесалось под его взглядом, — в церкву мы там не ходили! Среди жидов жили, и как сами жиды. Для конспирации! Да и так… ну… не вспоминали даже…

Голос у меня сделался вовсе уж тихим, и пришло понимание, што – зря. Мог бы и тово, обойти этот момент с конспирацией и непосещением. Потому как кто надо, всё про нас знали, так што… вот я дурень! На ровном месте ведь, а?!

— Да мне-то… — опекун усмехнулся грустно и дотянулся до меня, взъерошив волосы, — а вот попам попробуй! М-да… Отсюда и вероотступничество вырисовывается.

— И это так, — я нервно закусал губы, — навскидку только! Если уж закрутилось всерьёз, то могут и чего ещё приплесть.

— Могут, — опекун засопел и снова отхлебнул заварки, морщась от едкой горечи, — для, так сказать, показательной порки! Для наглядности всему российскому юношеству в твоём лице. С республиканскими настроениями.

Мне ажно поплохело. Если подумать как следует, то я в немилости у полиции и этих… охранителей и ревнителей. Песни, потом стачка. Показал, значицца, выбор стороны. Теперь ещё и попы! Эти-то с какого бока?

— Похоже, донос, — сморщился опекун, которому я озвучил свои мысли. — Так бы на него не обратили особого внимания, ну может только в дело подшили. А вовремя! Долгогривые наши всегда в одной связке с полицией работали. Звенья, так сказать, одной цепи!

— Надя, ты… — начала было мать встревоженно.

— Ни полслова! — быстро отозвалась девочка, крепко вцепившись обеими руками в стол, будто её от разговоров утаскивать собрались. В глаза бешеный интерес, сочувствие моему непростому положению и восторг от самонастоящих взрослых разговоров.

— Пусть! — махнул рукой Владимир Алексеевич. Супруга на то вздохнула еле слышно, но спорить не стала. Не при детях.

— Деньги ещё, — мрачно сказал я, — могли и закуситься! Я ж на церкву…

— Церковь, — машинально поправила Мария Ивановна, но тут же махнула рукой – продолжай!

— Церковь, — поправляюсь, — я на на неё ни рублика! В кружку церковную опускал иногда по копеечке или две, но больше полтины за всё время никак не выходит! Могли обидеться?

— Могли, — задумчиво согласился опекун, — за деньги они всё могут, а вот без денег… тоже всё, но в совсем ином ключе.

— Так может… а? — тру пальцы, но дядя Гиляй решительно мотает головой, и вижу – закусился!

Ах ты… всем хорош Владимир Алексеевич, но иногда вот так – встанет в позу барана, да глаза кровью дурной наливает. Противная такая скотинка получается! Потом да – бывает, што и извиняется. Но сильно потом, да и не всегда.

Или… ну точно, денег нет! У Гиляровских всё так – несмотря на хозяйственные таланты Марии Ивановны, деньги уходят только так. Пф! И нету.

Владимир Алексеевич хоть и зарабатывает хорошо, но и тратит – ого! А главное – бестолково. То «хорошему человеку» помочь без отдачи, то «на хорошее дело» без счёту. Годами иногда тянут таких вот «хороших людей» и «хорошие дела», и редко с отдачей. Вроде и не бедствуют, но и копеечки про запас нет.

Гонорар получил, даже если и пребольшой и фрр! Разлетелся. Долги закрыть, повседневные расходы, меценатство всякое. Были, и нет.

С опекунством тоже всё не просто. Как я ни пытался вносить свою лепту, а шиш! Полный отказ, да ещё и с обидой. А мог бы… м-да.

Потупив голову, ковыряюсь ложечкой в розетке с вишнёвым вареньем, да размышляю. Могу ли я сделать какие-то ходы помимо опекуна? По всему выходит, што шиш!

На купечество могу выйти, на иванов, на жидов, хоть даже и московских, а вот на Церковь – хрена! Через посредничество? Хм… а пожалуй, што и нет! Такая себе идея, потому как лечение может выйти хуже болезни.

В вовсе уж нехорошем случае есть варианты – начиная от общественности, заканчивая… Да хотя бы в Турцию! А? К дяде Фиме Бляйшману! Звал! Туретчина, оно конешно, сильно не Рассея, но ежели прижмёт, то почему бы и не да?!

Приободрился мал-мала, но дядя Гиляй по-своему понял.

— Не журись! — и подмигивает. Я в ответ улыбаюсь, и вполне даже искренне. Но где-то внутри, в самой што ни на есть глубине, приходит понимание – рассчитывать в полной мере можно только на себя. Ну и чуть-чуть – на Саньку с Мишкой.

Потому как даже лучшие – вот так вот. Со своими дурными амбициями через взрослость и лучшее понимание, што и как нужно для меня.

* * *

Раз за разом повторяю двойной перевод на манекене, работая исключительно на технику. Финт переводом, укол переводом, назад! И… финт переводом…

Почти медитативное состояние сбивает мальчишка, подбежавший к учителю фехтования. Выслушав его, Тарасов нахмурился и отпустил кивком головы. И… финт переводом… а-атставить!

Заметив подходящего ко мне учителя, опускаю рапиру к ноге.

— Постников не придёт, — ворчливо сказал Тарас Петрович, — предупредил. Ты как? На подмену можешь?

— Да, Тарас Петрович! — сымаю экипировку и наскоро обтираюсь.

Ситуация не из ряда вон, среди «водителей групп» много совсем молодых парней – инициатива Шнеппа Фердинанда Фердинадовича. Расчёт на то, што толковая молодёжь, проработав несколько лет под руководством более опытных наставников, усовершенствует не только спортивные, но и тренерские навыки.

По пути в гимнастический зал предельно вежливо, но без душевности, раскланиваюсь с Францем Ивановичем Ольшаником. Он адепт Сокольской гимнастики, делающей ставку на массовое обучение и массовые же гимнастические упражнения, желательно синхронно. Человек он не самый плохой, но изрядный зануда и ментор. Пока своим виденьем гимнастики он донимал лично меня, я терпел, а вот после попытки влезть в учебный процесс, ответил резковато.

— Егор! — моя ладонь утонула в огромной лапище Лебедева, и прославленный атлет не спешит отпускать её. — Зайдёшь потом? У тебя, помнится, бывают интересные идеи по спортивным снарядам.

— Зайду, Александр Александрович.

— Вот и хорошо, — заулыбался тот, отпуская наконец руку.

— Как день прошёл? — поинтересовался дядя Гиляй за ужином.

— Интересно… — я задумался, — да, интересно! Тарас Петрович поставил меня на замену Постникову.

— Опять? — приподнял бровь опекун. — Хоть предупредил, или как всегда?

— Не опять, а снова! — улыбаюсь в ответ. — Да, через посыльного. Я как раз с рапирой упражнялся. Обтёрся наскоро, воды попил, да и на занятия. А там гимназисты и реалисты из старших классов, м-да… Как справился, и сам не знаю. Чудом, не иначе! Понял немножечко, какие чувства испытывают укротители львов, входя в клетку!

— Добавки, храбрый укротитель? — поинтересовалась Мария Ивановна, не скрывая улыбки.

— Не откажусь!

— Львы, — дядя Гиляй хмыкнул скептически, но тему развивать не стал. И довольный такой… я весь навстречу подался, и на выдохе:

— Неужели?!

— В ближайшее воскресенье, — заулыбался опекун. — Ну как? Готов к экзаменам?

Киваю часто-часто, и такое облегчение, што просто ой! Владимир Алексеевич тоже заулыбался, и сразу вокруг захорошело. Всем, оказывается, душу тяжелило.

Чай когда пили, поминутно над всякой ерундой смеялись. Такой, што в иное время только плечами пожать, а вот смешно! Хоть какая-то определённость появилась.

Сорок вторая глава

Спал беспокойно, поминутно просыпаясь и ворочаясь потом без сна. А когда засыпал, то лучше бы и не пытался! Бегал от кого-то, прыгал, боялся, душился, прятался. Не помню толком снившегося, но вот ей-ей, одна сплошная гадость! Потел, метался, вставал попить воды и посцать. Встал в итоге раньше всех, и с такими кругами под глазами, што ой! Лучше б и не ложился.

В церкви ещё хужей стало. И так-то долгогривых не шибко люблю, а тут ещё и по духовной части неприятности. Так себе состояние для искренней молитвы.

А што делать? Зубы сцепил, да крещусь, вбивая яростно пальцы в тело. Со стороны если, так истово. На деле настроение такое, што вот е-ей! Хочется вервие взять, и из храма их! Напугавшись собственной ярости и мыслей на грани богохульства, постарался отрешиться от всего вокруг, и обратиться не к их суровому Ветхозаветному Богу, а моему Боженьке. И как-то так… не очень вышло. Понимание такое в голову стукнуло, што Ему это всё в общем-то и не надо. Да и мне, собственно, тоже.

Домой со службы вялый шёл, раздумчивый. Разом, ети, двойное навалилось – переживание экзаменационное и от этого… катарсиса, кажется? Ну, пусть так!

От волнения тошнить начало. Сел отпаиваться крепким сладким чаем, листая старые газеты. Домашние на цыпочках, даже всегда бесцеремонно-шумный дядя Гиляй.

В гимназию, где буду сдавать экзамены, рано, а у меня уже нога дёргается. И мысли!

Даже читать не могу толком. Обычно у меня как? Попадётся что с буковками, так всё-превсё читаю! Вплоть до количества выпущенных экземпляров и фамилии редактора. С Хитровки ещё привычка, через прошлую жизнь.

Наложилось так, што информационное голодание на радость от обретения знаний. Или вспоминаний?

— Вот же ерунда в голову лезет, — пробурчал тихонечко, мешая давно размешанный и остывший чай.

А теперь вот, на нервной почве, только листается. Заметки коротенькие и почему-то реклама.

Нормальные статьи по диагонали глазами.

«МЕТАМОРФОЗА», единственное рациональное средство от веснушек, угрей, прыщей. Только парфюмерной фабрики С. И. ЧЕПЕЛЕВЕЦКИЙ Съ С-ми. Требуйте всюду. Обращайте внимание на этикетъ!»

И такую ерунду, да со всем вниманием! Напряжённо так, каждую буковку глазами проглаживаю. «Они улыбаются!» Зацепился взглядом за рекламу хирурга, избавляющего от хромоты и сухорукости.

Перелистнул. Суд над лидерами и активистами «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Особое возмущение у репортёра проправительственной газеты было вызвано тем фактом, што лидеры «Союза», даже посаженные в крепость, ухитрились оттуда руководить стачкой и даже провести реорганизацию.

— РСДРП, — вслух повторил я прочитанное, — што-то знакомое…

«Дедушка Ленин» – откликнулось подсознание.

— Што за Лена? — озадачился я.

«Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горке ледяной! — вылезло жизнерадостное, — Большевики и меньшевики! Слава КПСС!»

От попыток вспомнить, што это вообще такое и как нужно понимать, зверски разболелась голова, как это уже бывало не раз. Наперекор всему ещё раз перечитал статью, но никакого Ленина и Лены, ровно как и Дедушки, среди руководства РСДРП не нашлось.

Откинул газету в раздражении, а там страница назад перелистнулась. И снова «Они улыбаются!»

А у меня – раз! И будто в голове всё прояснилось. Мишка! Вдруг действительно – можно!? Он ведь вроде как и привык, но такая себе привычка, не очень и прикипевшая.

Вижу, как хочется иногда в салки или там в лапту. А хрена! Его ещё не особо дразнят, потому как при уважении – шутка ли, подмастерье портняжный в тринадцать годков! Да и мы, если вдруг што, таким дразнюкам снега в штаны насувать можем! Ну или крапивы. По сезону!

Вроде как и ничего – улыбается, да книжки читает, когда работы нет. Он и раньше-то самый начитанный был, а теперь и вовсе – ого! Умные книжки-то, а не сыщицкое всякое.

…а в глазах тоска. Глянет иногда, как ровесники бегают да прыгают, и ух! Ходынка чортова…

А может и правда, а?! Вылечить! Деньги-то есть! Потом вспомнилось за опекуна, и настроение сразу – вжух! Вниз, ниже самого пола.

Дядя Гиляй, он ведь не вредный! Баран иногда упёртый, не без этого. Но в долгосрочной перспективе мог бы и тово… перебаранить! Потому как на друга, а не в общий котёл на хозяйство, это он мог бы понять.

Но шевеление вокруг! Нехорошее. Даже если и перебараню опекуна, сразу комиссия – на што тратите денежки подопечного?! И я хоть обдоказываюсь, што сам и всё такое. Одни только неприятности со всех сторон будут, значицца. Нерациональное расходование и всё такое.

— Значит што? — пальцы забарабанили по столешнице, и я с радостью понял, што всё! Ушла нервозность-то! Но как обрадовался, так и тово, в сторонку радость. За Пономарёнка все мысли. — Мы пойдём другим путём!

А в голове неясный ещё, но план! Раз официально через Москву нельзя, то значит што? Неофициально, и через Одессу! Осталось только вытащить Мишку туда.

Экзамен мне предстоял в шестой гимназии, што на Большой Ордынке, в Демидовском дворце. Сколько раз проходил мимо этого здания, видел гимназистов, и вот сам… Меня снова начало потряхивать, но голова оставалось ясной.

Экипаж остановился, и мы сошли, только подножка чуть вверх качнулась, да зацокали, удаляясь, подковы. На плечо легла на миг рука опекуна, и сжала еле заметно.

— Нормально, — отозвался я, не сбавляя шаг, только кивнул благодарно за заботу. Небольшой садик, швейцар у входа, огромный вестибюль с лепниной и люстрами, сурово взирающие на меня портреты со стен. Красивое, и абсолютно чужеродное. Давящее.

Я принялся зачем-то подсчитывать, сколько крестьянских семей можно было бы обеспечить, продав одну только люстру. По всему выходило не много, а ого-го, но тут мы пришли.

Скрип двери, и время будто замедлилось. Медленно-медленно поворачиваются головы; под солнечными лучами, отражающимися в натёртом до блеска паркете, пляшут невесомые пылинки.

Вижу, кажется, едва ли не каждую пылинку в отдельности. Ме-едленные… Щербинки на пуговицах, складочки на сюртуках, рыжеватый кошачий волос на директорском рукаве. Шаг… Лёгкий поклон, чёткое приветствие, остановиться в центре аудитории. Перед глазами только члены комиссии. Осанистый директор, священник… меня заколотило было, но тот взирает вполне благосклонно. Не предупреждён?

Накатило спокойствие и этакое ледяное равнодушие. Не сдам? Дядя Фима будет рад!

Река времени разом потекла с привычной скоростью, и начался экзамен.

Начал батюшка, но спрашивал довольно-таки формально, с заметной ленцой. Несколько молитв, Жития, простенькие вопросы по церковной службе, и всё! Благодушный взмах пухлой руки.

— Для выпускника прогимназии более чем достаточно! — и улыбка в густую бороду. Опёршись на пухлые руки, он положил на них подбородок, и кажется – придремал.