Детство 2 Панфилов Василий
Они кинула на мужа лукавый взгляд, в котором, вот ей-ей, информации сильно побольше, чем в ином многостраничном письме! Коста чему-то смутился на миг, и даже отвёл янтарно-карие глаза.
— …и в море выходила, — рассказывала Соня, уютно хлопоча и не переставая потчевать меня всякими греческими вкусностями, — ты не думай! Недолго, правда. Но по рыбацкой части всё умею!
— …а Косту я видеть поначалу не хотела! Ты ешь, ешь… Он по молодости с дурнинкой немножечко был, а иногда даже и очень множечко, даже и перебором. Во все глупости, што в Одессе творились, норовил ввязаться с горящими глазами и пудовыми кулаками. Иногда и с дрыном, если поперёк толпы выходил.
— Такой себе рыцарь за справедливость и всё хорошее, — в голосе у неё мелькнули такие странные нотки: вроде как укоряющие, но будто и толикой сладково мёда. — Мальчишка совсем, даром што быку шею свернуть тогда ещё мог! После одной такой истории пришлось даже покинуть пределы сперва города, а потом таки и страны, немножечко даже нелегально.
Завербовался на судно, да через два года только и вернулся. Моряк! Кругосветка за плечами, мыс Горн, Южная Америка, Африка, Азия.
— А главное, — Соня подняла палец, — взрослый! Внутри всё тот же мальчишка, за што его и люблю. Но самую чуточку – повзрослевший!
Потом меня поили крепченным и сладченным чаем до полной сонливой осоловелости и икоты.
Наконец, разморив до состояния полново нестояния, Коста закурил трубку, пыхнул хорошим табаком и попросил негромко:
— Рассказывай.
Слова полились из меня поначалу неохотно, но Костя и Соня так внимательно и участливо слушали, да спрашивали в нужных местах, што и сам не заметил, как разговорился. А потом и разревелся.
— …ви-идел! — ревел я, уткнувшись Соне в живот. — Всё-всё видел! Глаза закрыть боялся… ик!
Казалось всё, што если закрою, то вот они, рядышком уже подкрались!
Соня молча гладила меня по голове, прижимая к себе. И вот ей-ей! Будто никогда не бывшую старшую сестру нашёл. Не стыдно плакаться-то родной крови!
— …и раз! По горлу! И на других девок!
— На вот, выпей! — в руку мне ткнулась холодная кружка, пахнущая пустырником и прочими травами таково рода. Ухватил её за ручку не с первого разу, да и выпил, лязгая зубами о пощерблённый фарфор, понемножку успокаиваясь.
Выговорившись и выревевшись, я так и уснул – головой на коленях Сони.
* * *
— Схожу, — Коста с силой стал прочищать трубку, не повышая голос, чтобы не разбудить уснувшего мальчика, на щеках у которого всё ещё виднелись дорожки от слёз, — посмотрю.
— Мальчик не врёт и не придумывает, — вздохнула супруга, потихонечку поглаживая Егора по голове.
— Знаю, — Коста поднял на жену выразительные глаза, — только кажется мне, што мимо этой истории я никак не пройду.
Жена улыбнулась немножечко грустно.
— Не пройдёшь, — согласилась она с горделивой печалью. — Не сможешь. Только вот я думаю, што в этот раз нужно не пройти мимо неё в хорошей компании.
— Сергей Жуков, — Коста прикрыл глаза, в которых плеснуло болью.
— Дочь… — негромко отозвалась София.
— Беня Канцельсон.
— Внучка.
Недолгое молчание Софья мягко, но решительно сказала:
— И я… сестра.
Коста только вздохнул прерывисто, но решительно кивнул.
— Да. И ты.
Несмотря на подробный рассказ и наличие рисунка-схемы, вход Коста нашёл не без труда, затратив на поиски мало не полчаса. Держа наготове пистолет, он протиснулся в пещеру и замер. Дымом не пахнет, голосов не слышно…
Закрепив фонарь на палке, Коста зажёг его и ужом скользнул на землю, подняв источник света на высоту человеческого роста. Один отнорок, второй… чисто.
С фонарём в руке Коста исследовал катакомбы, примечая малейшие детали.
— Всё сходится, — пробормотал он, — даже факелы в первой пещере как дрова лежат, прямо-таки поленница. А это… никак кровь? Да, очень похоже. Намели сверху песок, пока не впиталась, да размели затем, вот и все предосторожности.
Покинув тайное убежище контрабандистов с нескрываемым облегчением, грек отошёл подальше и закурил трубку, глядя на накатывающиеся волны. Он не сомневался, что Беня и Сергей согласятся. Много таких, кто взялся бы…
…мало тех, кто удержит язык за зубами и не наворотит делов в… так сказать, процессе.
* * *
Проснулся я от негромких мужских голосов и густово табачного дыма, заполнившего кухню и лениво выползавшего из настежь открытых окон и дверей.
— Всё нормально? — склонилось надо мной красивое лицо Сони, и тёплая рука взъерошила волосы. — Вот и славно.
Протирая глаза, с лёгкой опаской гляжу на незнакомых мужчин и перевожу взгляд на Косту.
— Внучка, — трубкой указывает он на старого, но явно крепкого еврея, по виду из биндюжников.
Такой себе мужчина себе на уме, с каменным лицом и плечами пошире иного шкафа. Етого дяденьку легко представить в оной из историй Ветхого Завета, особенно где про сражения и завоевания. Серьёзный.
— Дочь, — трубка указывает на русского работягу лет сорока, в косоворотке под горло.
Среднево роста, но жилистый и весь такой себе, што будто из калёной стали. Да не только телесно, но и душевно. Даже глаза как оружейная сталь, и смотрит, ну будто дула винтовочные. Не на меня, а так, вообще.
— Сестра, — негромко говорит Соня, присаживаясь напротив, и глаза её полыхнули ярче солнца.
— Рассказывай ещё раз, — мягко говорит Коста, — понимаю, што тяжело, но…
Кивнув резко, я начинаю рассказ наново. Несколько раз меня переспрашивают, в основном интересуясь внешностью работорговцев, какими-то особенностями поведения, голоса.
Чувствуется, што и тени сомнений нет, просто через рассказ рисуют себе точную картину.
Слёзы не срываются, но рассказывать тяжело, и Соня то и дело подпихивает мне в руку кружку с водой. Горло сводит. Не потому, што рассказывать устал, а так, само.
— Никому и никогда, ладно? — Соня смотрит мне в глаза, крепко сжав ладони. — Ни лучшему другу, ни в бреду, ни на исповеди, ни полвека спустя!
Киваю решительно, а самово ажно колотит.
— Я с вами! Хочу…
— Нет! — резко обрывает меня Беня, который Внучка. Почти тут же он соскользнул с табурета и встал на одно колено. — Пожалуйста, не проси…
Взгляд ево проникает в самую душу.
— Нельзя, когда… дети, — слова он находит с трудом. — Видеть – уже сильно нехорошо, а делать такое самому и взрослому не каждому под силу.
— В Крымскую войну участвовали даже дети, — чувствую, што вот прям сейчас разревусь, даже губа затряслась.
— Да, — кивнул еврей, — было такое. Я… краешком тогда самым. Сильно ударило. А это не война, не пули собирать и не враг где-то далеко на мушке. Это…
Он замялся, не находя слов, и на помощь пришёл Сергей.
— Резать, — для наглядности он вытащил наваху и выложил на стол. Пытать, штоб узнать всех причастных, колоть со спины. Не бой, Егорка. Бойня. Резня. Может, двери и окна подпирать, да живьём сжигать. Не война!
— Я… смогу!
Вспомнился тот убитый сторож, но Коста резко мотнул головой.
— Не дай Бог, если сможешь! Взрослые не все так смогут, даже если кто войну прошёл! Одно дело – битва. Ты куда-то стреляешь, стреляют в тебя. Озверение рукопашной. Другое – так.
Мало кто сможет, очень мало.
— Потому – нет, — Соня наклонилась ко мне, — нам спокойней. За тебя штоб не переживать, понимаешь?
— Дети когда на войне промежду взрослых, это страшно, — мягко говорит Беня. — Это тогда только, когда всё! Некуда им, совсем некуда. Край! Ну или в тылу, при кухне и штабе. Не потому даже, што детям таки страшно, а потому, шо взрослым за детей.
Киваю. Такой аргумент понятен, так што не буду своё хочу кидать поперёк всехнево надо.
— Ну, — Соня промокает мне глаза, — не плачь! Непосредственно в… этом – нет, нельзя. А помочь, так даже и очень сможешь. Проследить за кем, посторожить, весточку передать. Понимаешь?
Киваю так, што мало голова не отрывается. Ето я понимаю! Есть солдатики пехотные, которые сами вперёд бегают, в штыковую за отцов-командиров и царя-батюшку, будь он неладен! А есть и артиллеристы, да не те которые жахают, а которые снаряды подтаскивают. Всё равно – польза, всё равно – солдаты!
— Да… да! Только… — складываю руки перед собой, глядя на всех по очереди умоляюще.
— Куда ж мы без тебя, — серьёзно ответил Коста. — Ты с нами!
* * *
— Займём чем-нибудь, — ответила Соня негромко на немой вопрос мужа, когда Егор отошёл по нужде, — не то сам себе приключений найдёт! С лучшими намерениями.
— Девочка права, — одобрительно проворчал Канцельсон, — займём! Найдём дело, пусть чувствует себя полезным. Может, и сны из-за этой помощи будут таки сниться ему чуть пореже.
Шестнадцатая глава
— Здрасте вам! — приподняв шляпу ещё со двора, дядя Фима одарил нас лучащийся улыбкой и запахом пота, бодро поднявшись по скрипучей лестнице на второй етаж.
— Дядя Фима! Моё почтение! — встав из-за стола, спешно вытираю руки салфеткой и приветствую уважаемого на Молдаванке человека крепким рукопожатием и вежественным наклоном головы.
— Какие люди до нас дошли! — всплеснула руками взволнованная визитом тётя Песя. — Садись до нас, попей чаю, уж кипятку для тебя всегда найдётся!
— На то и надеялся, — отозвался гость, — специально дома не пил после еды, таки надеялся на твой бесплатный чай! А если он будет самую немножечко с заваркой и сахаром, то таки совсем хорошо!
— Хоть целый чайник, — буркнула негромко Фира, уткнувшись в свою чашку, — могу даже и опрокинуть на колени.
— Ты мине про тот случай? — повернулся Бляйшман до неё всем телом. — До сих пор таишь нехорошие глупости? Таки очень зря, если хорошенько подумать! Сама-то хоть помнишь, какие гадости и при каких людях ты сказала этими нежными губами?
Фира покраснела и отвернулась.
— Извините, — после короткой паузы сказала она, повернувшись.
— Да всегда пожалуйста! — замахал мужчина руками и поддёрнул штаны. Поёрзав, он с удобством устроился на стуле, и подвинул к себе поставленную тётей Песей новую чашку. — Ты таки всерьёз думаешь, што мине доставляет удовольствие процесс кручения грязных ух ляпнувшим што-то детям? Таки нет, и нет ещё два раза!
— Да! — неожиданно перебил он сам себя, подняв палец вверх. — Но не то, о чём вы подумали, а совсем даже приятное! Шломо! Ах, как хорошо подходит тебе это имя!
Дядя Фима захихикал мелко, поглядывая странно на тётю Песю и внезапно раскрасневшуюся Фиру. Из кармана пиджака он извлёк конверт и подвинул ко мне по столу.
— Твоя доля за наше общее дело, два процента. Спешу тебя порадовать, что ту же схему мы нашли где применить и помимо предложенного, и это всё те же два процента за светлую голову и молчание промимо нас!
Не вскрывая конверт, сунул ево в карман штанов под любопытственным взглядом женщин, и всем стало почему-то неловко. Незадачливое молчание прервало шумное сёрбанье кипятка Санькой, и ево же кашлянье от попавшей не в то горло воды.
— Ой! — удивился он, прокашлявшись. — Дядя Фима? Как вы так… здрасте!
— Заучился, — с ноткой гордости сказала тётя Песя. — Художник будет! Всё малюет и малюет… даже за столом, а?
— Врубель будет! — отечески посмотрел дядя Фима на Саньку.
— Почему в рубель!? — всплеснула руками тётя Песя, в корне не согласная с гостем, и готовая отстаивать высокую судьбу постояльца. — Я таки скажу за мальчика, шо за в рубель он может пойти рисовать людей на набережной уже прямо сейчас! Немножечко сильно постарается, особенно если барышня выгуливается с нежадным кавалером, и таки будет ему рубель! А когда выучится, то будет таки и побольше!
— Да! — поддержал я её, выпятив подбородок и разворотив плечи. — За больше будет рисовать!
Дядя Фима Бляйшман прокашлялся странно, и поднял руки над столом, зажав в каждой по разной обкусанной печеньке.
— Да я што? Только за! Буду ещё гордится может, шо за одним столом чай с ним пил!
— Таки да, — согласилась надувшаяся от важности Фира, окончательно записавшая Саньку в младшие братья, хоть по возрасту строго наоборот. — Погодите! Ещё висеть будет на гвоздике в каждом доме!
После обеда и ухода гостя Чиж усвистал до своего художника, даже не поинтересовавшись суммой, и кажется, даже и не вспомнив о деньгах. Я вскрыл, пересчитал (сто восемьдесят рублей копеечка к копеечке!), да и отдал после короткого раздумья тёте Песе.
— Пусть у вас пока. Есть же наверное тайники?
Женщина кивнула как-то очень торжественно, и убрала конверт за объёмистую пазуху.
— Только штоб молчок! — предупредила она нас с Фирой. — Не хватало ещё, штоб всякие босяки заинтересовались нашим што и где! Потому как репутация за нас, как за людей Фимы и кого повыше, это конечно да, но таки не до конца! Потом такой может и пожалеет три раза по сто, но што нам-то с его жалелки, если без денег!?
* * *
Одесский порт никогда не спит, но это в целом, а не так штоб везде и всюду. В летний полдень, когда воздух от жары идёт рябью, продолжаются только самые рассамые срочные по важности работы. Докеры и портовые рабочие прячутся часика на два в укромных местах, штоб переждать жару, и порт кажется вымершим. Даже портовые собаки ленятся гавкать, забившись в тень и прохладу.
Промелькнёт иногда портовый работник, вышедший на улицу по великому надо, да изредка мальчишки стайками и поодиночке, ищут себе интересное. Когда просто приключений от весёлости, а порой и таково, што нужно озираться и бояться, но на выходе получается што-то прибыточное.
Одного из таких изображаю я, переодевшись в почти рваньё в условленном месте. Такой себе немного подозрительный по жизни, но очень естественный для порта мальчишка.
«— Он!» — бьёт набатом в голове, и я делаю отмашку Бене. Обезьян проходит в полусотне метров левее, и за ним никого. Вторая отмашка!
«— Ну што же ты!»
Беня как сидел, так и сидит на своей повозке старьёвщика, тщетно пытаясь раскурить трубочку. А потом раз! И в затылок Обезьяну влетает мешочек с дробью. Такая приспособа глушит на раз, но не проламывает костей черепа.
Подскочив к Обезьяну, Канцельсон вскидывает ево на плечо одним рывком, будто бы даже без усилий. Короткая пробежка, и бессознательная массивная туша исчезает в повозке, скрытая всяким хламом.
Долго не задерживаюсь, и ухожу из порта. Сейчас моя задача – присматривать издали за повозкой. Мало ли! Но нет, влекомая осликом повозка всё так же неторопливо едет из города, поскрипывая колёсами и не встречая препятствий.
Волнуюсь так, што и не передать! А ну как што! Очнётся да заворочается, а?!
А Бене хоть бы хны – идёт, трубочкой пыхтит. Ещё и на поговорить остановился с каким-то знакомцем! Смеётся!
Чуть не целый час двигалась повозка, отъехав наконец от людных мест до берега моря.
Барахло из повозки перегрузили в лодку, и где-то среди етого барахла скрылся и Обезьян.
Только мелькнуло што-то, вроде мотка старых верёвок, и всё, лодка отчалила.
Пришло сперва облегчение, а потом и восхищение – как самой операцией, так и силищей Бени и Косты. Здоровы до чево! В Обезьяне поболе семи пудов, а они ево будто мешок с тряпьём!
Даже не сбились, когда с иным барахлом в лодку перекидывали, ну вот ей-ей! Ни малейшей натужинки!
* * *
— Очнулся, мой хороший? — проворковал ласково красивый женский голос с лёгкой чарующей хрипотцей, и с лица Марка сняли повязку. — Напугал нас, зайка! Так долго в сознание не приходил, что мы уже и волноваться начали!
Марк шевельнул было затёкшей рукой, но с ужасом понял, что прикован и лежит на неструганых досках… голым?! Он окинул взглядом пещеру с низко нависающим потолком, и взвыл от ярости и ужаса.
— Ну что ты, мой хороший, — женское лицо, закрытое наполовину полумаской, склонилось над ним, — тс! Не шуми! Лежи себе спокойно, набирайся сил. Они тебе понадобятся!
— Ты! — выдохнул он бешено. — Кто такая? Назовись!
— Тс! — незнакомка скальпелем коснулась губ и закрыла их, ощутимо порезав. — Не шуми, зайка! Потом покричишь, немножечко попозже.
Увидев вблизи аномально расширенные глаза, Марк рванул изо всех сил, пытаясь освободиться, но тщетно. Рывок, ещё рывок… отчаянно заболела содранная кожа на запястьях и лодыжках, да в спину вошли крупные занозы, добавив впечатлений. Тщетно.
Женщина с интересом наблюдала за рывками, облизывая скальпель. Одетая дорого и безвкусно, она выглядела удивительно неуместно в катакомбах, и от этого становилось ещё страшней.
— Котя, — пожаловалась она, повернувшись в сторону, — он меня не слушает!
— Скоро угомонится, — ответил мужской голос, и на свет вышел рослый мужчина с фигурой циркового атлета, одетый как заурядный горожанин, — а пока пусть! Видишь, какую большую мышку я принёс для своей кошечки? Несколько дней играться сможешь!
— Несколько дней? — голос женщины стал рокочущим от плохо скрываемой страсти.
— Если моя кошечка не переусердствует, как в прошлый раз, — нежно ответил мужчина, приобняв свою подругу за талию и потянул за собой с недвусмысленными намерениями.
— Писюльку, — тоном маленькой девочки, выпрашивающей конфету и любящей бабушки, сказала женщина, — чуть-чуть!
Для наглядности она развела рукой буквально на сантиметр, после чего потыкала в съёжившуюся мошонку Марка скальпелем.
— Кончик самый… да, Котя?
— Самое вкусное нужно оставлять на потом, — ласково ответил тот, целуя её в висок, — сперва попроще чего, чтоб надолго хватило… пойдём!
Они вышли, и Марк в ужасе забился, пытаясь любой… любой ценой вырваться из рук маньяков!
— Погоди, — сдавленно пробормотала София, быстро отбегая от мужа. Несколько минут её мучительно рвало, чего Коста деликатно не замечал.
Когда она вернулась, бледная даже в полумраке скудно освещённых катакомб, муж молча протянул ей флягу. Сделав пару небольших глотков пейсаховки и подавив кашель, она смогла таки прогнать омерзительный вкус рвоты, и немного успокоиться.
— Писюльку, — сказала она и передёрнулась, — вот же!
— …шалят, — продолжая разговор, и будто прислушиваясь к чему-то, в пещеру вошли двое мужчин в полумасках и присели на камни в углу, — полчаса, не больше!
— Час! — возразил ему хрипловатый бас. — Игривое настроение у подруги нашево атамана.
— Вы кто!? Зачем вы меня похитили!?
— Час? Вряд ли, — возразил товарищу тот, кто помоложе, закуривая со вкусом. — Видишь? Целый! Если бы разговеться успела, то таки да! А раз нет, то она о своей мышке думать будет.
— С такой позиции оно и верно, — возразил обладатель хриплого баса и окладистой полуседой бороды, — но атаман любит играть в объездчика диких лошадок. Тут раз на раз…
— Выкуп! — лихорадочно выдохнул Марк. — Я заплачу.
Видя, что на него не обращают внимания и беседуют о своём, он начал повышать ставки:
— Две! Нет… три тысячи! — он рванулся ещё раз, вытянув шею и уставившись на похитителей с дикой надеждой. — Дом купить, в дело… ну!
— Мы што тебе, портяношники какие? — оскорбился слегка тот, што помоложе, даже не привстав. — Мы с атаманом знакомы больше десяти лет, и всё у нас таки есть! Сильно побольше при том.
— При таком атамане можно и не обращать внимания на мелкие шалости с пытками! — засмеялся-закашлялся бородач.
— Пять… десять! Пятнадцать тысяч!
— А вот и враки начались! — засмеялся молодой.
— Нет! Не вру! Есть, есть деньги! — начал захлёбываться словами Марк, отчаянно пытаясь доказать правоту.
— Мил-человек, — вкусно затянувшись, ответил молодой, — мы ж не первого попавшевося брали! Навели справочки. Мелкий торговец и чуточку контрабандист. Сявка! У тебя всего имущества на десять тысяч не наберётся, включая дом и оборот в грузах. Если работать спешно и без подозрений, то больше полутора с тебя не взять. Поделить на всех, так и тьфу!
— Есть! — взвыл Марк. — Больше есть, сильно больше!
Он начал выплёвывать сведенья, спеша поделиться, пока не пришла… эта!
— Ну-ка! — заинтересовался молодой. — Проституток, говоришь, поставлял? Бабами торговал? Интересно.
— Сам по себе он никому не нужен, — пояснил молодой бородачу, — а вот вокруг него занимательные фактики могут всплывать! Компромат на серьёзных людей, а?
— Есть, есть! — закивал Марк отчаянно. — По заказу часто работали! Девочек! Всё, всё… только живым! Живым и билет на пароход куда-нибудь подальше! Не вернусь, никогда не вернусь!
— Ну, — с явственным сомнением сказал бородач, — выглядит таки интересно, но шо то я сомневаюсь, што ты успеешь заинтересовать атамана.
— Вам… вам начну! — Марк напрягся в кандалах. — Там много денег можно поднять! Я – мелочь! Такие люди…
Завёрнутое в мешковину тело перевалилось за борт и ушло на глубину, увлекаемое грузом.
Сплюнув за борт, Коста развернул лодку к берегу.
Семнадцатая глава
Разувшись и закатав штаны повыше колен, Коста мыл руки в набегающих пенистых волнах.
Несколько раз нервно сжав и разжав их, он щедро зачерпнул горсть крупного песка, и принялся оттирать что-то, видимое только ему.
— Противно, — услышав чирканье спички, пожаловался он, не поворачиваясь, — хуже собаки бешеной, а вот…
Беня молча встал рядом, невидящими глазами глядя в морскую даль и пуская клубы табачного дыма.
— Не винись, — наконец сказал он, — мы поменяли палачество на время, и может быть – жизни. Столько имён, а? И шо теперь с ними делать? Скажи, режиссёр?
— Не знаю, — с тоской отозвался Жук. — Не знаю! Если верить классикам, то мы должны посвятить себя борьбе со злом. Но…
Он замолчал, кусая нижнюю губу.
— Но мне таки не хочется класть на алтарь чево бы то ни было свою молодую жизнь, — с едкой серьёзностью ответил Канцельсон.
— Таки да, — согласился Жуков грустно, — но и оставлять…
— Надо думать, шо трое не самых глупых мужчин найдут таки выход из ситуации, — подошедшая на поговорить, София храбрилась и старательно улыбалась, но бледное, будто, выцветшее, лицо южанки говорило само за себя. — Да! По трофеям как? Мы с Костой поговорили, и я решила, шо нам эти деньги лягут таки поперёк совести, и это таки не в упрёк!
— Н-нет! — задумавшись на мгновение, ответил Беня. — Слишком много крови на этих деньгах, и хотя за моих соплеменников говорят всякое, и иногда не без оснований, но мы таки разные.
— Девятнадцать тысяч, это не те деньги, от которых можно благородно отказаться, — медленно сказал Сергей, — но здесь Беня самую множечко прав, такие деньги не принесут в семью никакого счастья, помимо горя. Фонд! Сдаётся мне, шо мы не в последний раз собираемся за всё хорошее помимо всего плохово.
— Война себя кормит, да? — задумчиво хмыкнула София. — А вот здесь мы пожалуй и согласимся – да, Коста?
Выпрямившись, грек долго молчал и наконец кивнул. — Полезное дело сделали, — веско сказал он.
— Полезное, но… а! — Беня махнул рукой и отчаянно задымил, будто пытаясь укрыться за табачным дымом.
— Не потянем, — с тоской сказал Жук. — Столько причастных… бандочка вроде и маленькая, но сколько народу с неё кормилось! Кто прямо, а кто и косвенно. Последних и вовсе… а заказчики? Особенно те, которым юных совсем девочек… Некоторые так далеко и высоко, шо вовек не достанем!
— Даже если, — он зачиркал спичкой, трясущимися руками ломая одну за другой, — как Беня сказал… на алтарь… всё равно не достанем! Мало нас просто.
— А… — вскинулась было Софья, но тут же потухла. — Да, решительные люди есть, и многие смогли бы не хуже… но вот смолчать потом?! Удержать в себе? Не могу вот так вот ни за кого поручиться.
— Втёмную? — предложил Коста неуверенно. — Использовать фонд, может нанять кого?
— Втёмную? — Сергей задумался, забыв о тлеющей в пальцах папиросе. — Мало нас, но надёжных…
— А знаете?! — он обвёл товарищей хищным взглядом. — А почему бы и не да?! Мы запнулись о новых товарищах или наёмниках через посредство фонда. И забыли о таком мобилизационном ресурсе, как граждане Одессы! Гектограф![23]
В глаза Косты начал разгораться огонёк понимания, и потухлое было лицо засветилось внутренним светом. Беня, чуть нахмурившись, смотрел на них без толики понимания в тёмных глазах, полуприкрытых тяжёлыми набрякшими веками.
— Листовки, — выдохнула София, — и нужным людям… так?
— Да! — выдохнул Жук вместе с табачным дымом. — Богом клянусь, не привёдёт к нам!
Желатиновый[24], достался по совершеннейшей случайности как трофей. Ни свидетелей, ни полслова потом. Укрыл в надёжном месте на всякий случай, и вот он настал! Всё, всё есть!
Чернила, желатин, даже бумага!
— Повозиться, конечно, придётся, — добавил он для порядку, но…
Пожатие плеч, и Жук, опустошённый морально, на некоторое время самоустранился от обсуждения проблемы, присев на песок и поглядывая на заходящее в море солнце.
— Я так полагаю, — медленно начал Коста, почесав кончик носа, — работать лучше всего через почту. Банально, но зачем выдумывать то, шо и так уже имеется? Сотни писем, я думаю, с запасом будет.
— Пострадавшим, — добавила София, — но не всё… не всю кипу! Там же стопка больше мужского кулака! Краткая… выжимка, да? С доказательствами и прочим, но не вовсе уж подробно.
— Самым крикливым, — добавил негромко Беня, подняв для наглядности корявый, желтоватый от табака палец, — а не вообще всем. Такие нужны, штоб не в горе замкнулись, а на люди выплеснулись, да штобы пошире! Погромче!
— Да, — согласилась София, — их есть у меня!
— Но с десяток образцов нужно полностью сделать, — добавил вяло Сергей.
— Полиции и журналистам? — подхватил Коста.
— Ага. И не только нашим, — отозвался Жук, прикрывая глаза, не отошедшие ещё от сока белладонны. — Ниточки тянутся далеко, сами записывали. До Южной Америки мы не достучимся, а вот Франция и Греция вполне реальны.
— Как-то это, — Коста скептически поморщился, — слабенько, как по мне.
— Хоть как-то! — не согласилась с ним супруга. — Сами их не достанем, а так если не расследование с арестом, так хоть репутацию подмочим и деятельность осложним. Да не двум-трём, а почти што всем.
— С такой позиции таки да, — согласился Коста.
— Осталось только придумать операцию прикрытия, — добавил Жук.
— Ну, — нерешительно сказал Коста, переглянувшись с женой, — мы с Софией до Турции дойдём и засветимся в нужных местах Константинополя.
— Это понятно, — выдохнул дымом Сергей, — но мало! Не алиби, это само собой, а прикрытие!
Увести в сторону.
— Свалить вину? — наморщил Беня лоб. — Это небезынтересно, но самую чуточку попахивает серой.
— Не свалить, — Сергей повернулся к нему, слегка раздражённый непониманием товарищей. — А отвлечь! Не конкретные люди, а так – заведомо ложный след для полиции.
— А… и на кого?
Жук пожал плечами, вновь погружаясь в созерцание заката.
Читать бесплатно другие книги:
