Таинственные расследования Салли Локхарт. Тигр в колодце. Оловянная принцесса Пулман Филип
Менее чем через час Ребекка, Голдберг и Салли уже пили чай в Спайталфилдс, в доме Морриса Катца. Его жена и дочь, которая была примерно одного возраста с Ребеккой, приветствовали девушку объятиями и что-то залепетали на идише, затем повели ее умыться и переодеться во что-нибудь чистое, а большой бородатый Катц тем временем тихо переговаривался с Голдбергом. Салли присела, чувствуя теплоту и безопасность этого дома; или это впечатление возникло из-за того, что она в доме евреев? Не важно, отчего появилось это приятное ощущение, но Салли удивилась, что чувствует себя здесь очень уютно; она не была чужой в этих стенах, но явно не знакома с этим миром.
Наконец открылась дверь, и вошла Ребекка. Девушка выглядела гораздо спокойнее, не такой нервной и уставшей. Она улыбнулась Салли и пожала ей руки.
– Мне пора. – Голдберг поднялся. – Моррис, мисс Локхарт останется и поговорит с Ребеккой.
Он кивнул Салли, которая, как всегда, поразилась порывистости журналиста, его внезапным переменам от теплого к холодному, от дружественного до сдержанного, от резкого до ранимого. Но как только за ним закрылась дверь, она почувствовала странную слабость.
Ребекка села за стол рядом с Салли. Она была немного странной: на первый взгляд несколько угрюмой, медленно соображающей, с грубыми чертами, затем внезапно менялась, ее лицо оживало, на нем проступали ум и понимание, а потом так же внезапно девушка опять впадала в оцепенение. В минуты просветлений она была красива, все остальное время напоминала обычную русскую еврейскую девушку-крестьянку, привыкшую к покорности и послушанию. Но в каком бы состоянии она ни находилась, ее глаза все время были сумрачны.
На смеси русского и идиша, которые переводил Катц, и на немецком, который Салли понимала, Ребекка рассказала свою историю.
Она приехала в Москву из штетла, из ужасно бедной еврейской общины в российской провинции. Ее отец был молочником. После того как во время одного из погромов вся ее семья была убита, Ребекка устроилась служанкой к богатому еврею, торговцу, который сделал карьеру благодаря взяткам и переехал из провинции в Москву. По мере того как девушка взрослела, она училась читать, показывала свой незаурядный ум, а также стала привлекать все большее внимание своего хозяина и в конце концов понесла от него. После чего этот крупный торговец потерял к Ребекке всякий интерес и уволил ее. Она попала в компанию студентов и художников, которые подрабатывали, позируя известным живописцам. Когда родился ребенок, она некоторое время жила со студентом по фамилии Семенов, социалистом, вскоре сосланным в Сибирь. Ребенок умер. Живя с Семеновым, Ребекка прониклась его идеями и начала заниматься самообразованием. Она очень много читала, в том числе и статьи Голдберга, появлявшиеся в различных запрещенных журналах.
Как и многие другие, она знала о темной личности по имени Цадик, этом паразитирующем существе, высасывавшем жизнь из тех, кто хотел покинуть страну. В штетле ходили невероятные слухи, что это не человек, а лишь груда плоти, которую оживил безнравственный раввин; что на службе у него состоит злой дух, которым он управляет с помощью магии, и тот исполняет все его приказания; что агенты Цадика заманивают в его дом юных девушек, где он пожирает их, чтобы поглотить их молодость и силу…
Салли вспомнила рассказ Голдберга об утопившейся в Амстердаме девушке. Да, действительно, в эти страшилки легко поверить.
По мере того как Ребекка продолжала рассказывать, уважение Салли к этой тихой, невзрачной, флегматичной девушке росло; оказалось, что она узнала московский адрес Цадика и устроилась на работу по соседству с ним.
– Мне хотелось подобраться поближе и самой взглянуть на него. Я отбросила предрассудки, потому что не верю в дибуков, големов[12] и прочие сказки. Просто хотела выяснить, что все это значит. Я познакомилась с одной из его служанок. Узнала, что у Цадика дома по всей Европе, но большую часть времени он проводит в Амстердаме. Что говорит он на многих языках, но голландский, похоже, его родной. Пару раз видела, как его вывозят из дома. Он всегда передвигается по ночам. Огромный, просто невероятного размера. И парализованный. Он может говорить и двигать головой, но руки и ноги у него парализованы. Поэтому ему и нужна эта обезьянка, она всюду бегает за ним, спит у него в кровати. Вместо колокольчика, которым вызывают слуг, у него электрические звонки, и обезьяна сама на них нажимает. И у него есть один особый слуга – Мишлет, он делает все то, чего не может обезьяна, – умывает хозяина, одевает и так далее. Отвратительный человек. Поскольку он приближен к Цадику, то имеет власть над всеми остальными слугами и часто этим пользуется, особенно что касается женской прислуги. Все это мне рассказала одна из служанок. И о свисте тоже рассказала.
– О свисте? – прервала ее Салли.
Моррис Катц утвердительно кивнул.
– Я слышал этот свист. В Киеве, Бердичеве и других городах, когда толпа громит еврейские лавки и дома, она действует по свистку. Кто-то дает сигнал, и безобидная группа людей тут же превращается в обезумевшую толпу. Потом свист раздается снова, все останавливаются, и толпа рассасывается. Когда знаешь, что означает этот свист, ужасно его слышать. И он имеет отношение ко всему этому? – обратился Катц к Ребекке.
– Да, – ответила она. – Цадик диктовал письмо своему секретарю, которое затем должны были отправить в Белоруссию. В письме он описал, как действует эта система. Он диктовал на немецком, а секретарь переводил на русский. Но Цадик никому не доверяет, поэтому попросил другого человека на всякий случай перевести обратно, что написал секретарь. Служанка все слышала. А потом… она выкрала письмо и принесла мне. Оно у меня с собой.
Катц улыбнулся улыбкой человека, гордого достижениями своего товарища. Салли поймала себя на мысли, что очень бы хотела, чтобы и ей кто-нибудь так улыбнулся; но Ребекка опустила глаза, словно ей было стыдно. Затем продолжила:
– Но потом Цадик узнал, что служанка кому-то все рассказала, и наказал ее. Он отдал ее Мишлету… Не знаю, что тот с ней сделал, но я ее больше не видела. А я знаю, что у Цадика практикуются ужасные наказания. Одного из слуг высекли кнутом. Сейчас такого уже не бывает даже в тюрьмах. Слуга, конечно же, умер. Но никто и не подумал остановить пытку.
Она прервалась на секунду отхлебнуть чая и потом продолжила:
– Я дружила с той служанкой и как-то хотела отомстить за нее. Я знала, что Цадик вскоре собирается в путешествие и что у меня не много времени, поэтому я вломилась к нему в дом и… Даже не знаю, что собиралась сделать. Его багаж стоял в прихожей. Но когда я обнаружила его, уже сработала сигнализация. Отовсюду сбежались люди, они схватили меня и отвели в подвал.
Она снова замолчала. Лицо ее ничего не выражало. Салли потянулась через стол и взяла Ребекку за руку. Девушка крепко сжала ее пальцы.
– Через какое-то время, наверное, они решили, что с меня хватит, и выкинули на улицу. Я не видела Цадика – ни тогда, ни после этого. Так что моя затея провалилась. Разве что…
Раздался стук в дверь, и она замолчала. Салли, державшая руку Ребекки, почувствовала, что девушка задрожала, и покрепче сжала ее пальцы. Все сидели не шевелясь.
Кто-то кричал снаружи, но на каком языке, Салли не могла разобрать; затем раздались шаги в прихожей, и кухонная дверь открылась. Моррис Катц прошептал едва слышно:
– Полиция! Быстро, подвал там…
Он захлопнул дверь на кухню и отдернул занавеску за креслом-качалкой. Во входную дверь ломились все громче, из-за нее слышались крики:
– Открывайте! Полиция!
Катц пропустил Салли и Ребекку вперед.
– Вниз! – скомандовал он.
За занавеской оказалась дверь, метр в высоту. Катц распахнул ее, и они увидели ступеньки, уходящие в темноту. Салли нагнулась и последовала за Ребеккой вниз, но тут раздался треск снаружи.
– Входная дверь… – бросила Салли, обернувшись.
Но увидела лишь Катца, который приложил указательный палец к губам и закрыл за ними дверь.
Салли нащупала руку Ребекки, и они вдвоем присели на узкие ступеньки в темноте, прислушиваясь к происходящему снаружи.
Грубый голос сказал:
– Мистер Моррис Катц, мы полагаем, вы укрываете преступника.
Катц разразился тирадой на идише, но мужчина прервал его:
– Хватит! Я ищу человека по имени Голдберг. Он здесь?
Салли сжала руку Ребекки. Она подумала, что искали ее.
– Нет, его здесь нет, – ответил Катц. – А у вас есть ордер на обыск?
Послышался шелест бумаги.
– Удовлетворены? Констебль Багли, посмотрите наверху. А я поищу здесь. Вы знали, что укрываете преступника, мистер Катц? Не просто преступника – убийцу. На родине его ждет смертный приговор. Не знаете, что делают в Венгрии, мистер Катц? Вешают? Или у них гильотина?
Глава двадцатая
Хна
– Но что он сделал? – спросила Салли дрожащим голосом. – В чем его преступление?
Прошло полчаса. Они с Ребеккой сидели во мраке, не смея разговаривать даже шепотом, и лишь прислушивались к тяжелым шагам над головами и громким голосам на лестнице. Наконец, предупредив Катца об ответственности, полицейские ушли, но он все равно не открывал дверь в подвал еще минут пять.
Салли не могла думать ни о чем другом, кроме этой новой угрозы. Что она будет делать, если Голдберга схватят? Чувство страха вновь начало давить на нее – он что, преступник?
– Это политика… не преступление… – Моррис Катц пытался объяснить, хотя он и сам не был в курсе дела. – Они сказали, что он в этой стране нелегально… Надо было подать документы… Не знаю…
– Но смертельный приговор? – Салли едва могла говорить.
– В Англии из-за политики людей не убивают. В других местах… На вас повесят любое преступление, не важно, из-за чего оно произошло.
– Но они сказали, что он убийца…
– Они все, что угодно, скажут. Голдберг не такой. Борец – да, но…
Тут Салли вспомнила, что Ребекка как раз хотела что-то рассказать, когда приехала полиция. Она молниеносно повернулась к ней.
– Ребекка, когда они приехали, ты рассказывала о том, что сделала. Сказала «Abgesehen von» – разве что…
– Abgesehen von… Ah! Der Tzaddik, ja?[13]
– Да, точно. Ты сказала, что тебе не удалось ему отомстить, разве что… И тут приехала полиция, помнишь?
Салли очень хотела узнать побольше от Ребекки, потому что, даже переживая за Голдберга, чувствовала, что добралась до чего-то важного и это важное уже где-то рядом.
– А! Вспомнила. Я сказала, что ничего не получилось. Однако когда я была в доме Цадика, перед тем как сбежались люди, я увидела его багаж.
– Это я помню. И?
– На сумках были наклейки. Я взяла одну. Даже не знаю, почему забыла об этом. Я привезла ее с собой, она здесь, в кармане.
Через секунду Ребекка вытащила клочок бумаги. Наклейка была мятая и потрепанная, но буквы еще можно было различить: X. ЛИ, ЭСКВАЙР, ПЛОЩАДЬ ФУРНЬЕ, 12, СПАЙТАЛФИЛДС, ЛОНДОН.
– Значит, это его имя, – сказала Ребекка. – Или одно из них. Ли. Эсквайр – это не часть имени, нет? И адрес – Спайталфилдс…
Она странно произносила это имя – как-то чудно шевеля губами, не так, как говорила обычно. Но Салли не заметила этого. Она сжала кулаки и ударяла ими друг о друга, будто пытаясь что-то вспомнить.
– Салли? В чем дело?
И тут она вспомнила! Ведь мистер Байуотер рассказывал ей о судебном деле, о котором ему поведал приятель: Ли против Белковича, как Ли отстранил Белковича от бизнеса и управляющим поставил Пэрриша. Она вспомнила: мистер Байуотер говорил, что, видимо, за Пэрришем стоит этот Ли. Как она могла забыть? И адрес – площадь в Спайталфилдс с каким-то французским названием, начинающимся на «Ф»…
– Это он! Значит, это он!
Салли начала объяснять, каким образом замешана в этом деле; рассказала про Харриет, Пэрриша, свой побег и про то, как нашла убежище в миссии. Рассказ занял много времени, и, после того как она закончила, Ребекка начала смотреть на нее с большим пониманием. Но в этом взгляде одновременно с сожалением сквозила и зависть. Салли вспомнила, что у Ребекки тоже был ребенок, которого она потеряла.
Но все это время у нее в голове вертелась новость о Голдберге. Салли была напугана. Закончив свой рассказ, она тут же вернулась к этой теме:
– Мы должны найти адвоката. Надо помочь Голдбергу, чтобы его не выслали из страны. У него есть адвокат? Вы что-нибудь о нем знаете, мистер Катц? Я сама почти ничего… Но мы должны найти адвоката.
Моррис Катц пожал плечами:
– У меня есть знакомый на Дин-стрит в Сохо, но знает ли он адвокатов…
– Мистер Вентворт! – Салли вспомнила имя адвоката, о котором ей говорила Маргарет Хэддоу, он помог в офисе с бумагами. Когда же это было? Вчера?
Она встала – слишком резко, отчего у нее потемнело в глазах и пришлось схватиться за руку Ребекки. Та тоже поднялась со стула.
– Я найду адвоката мистеру Голдбергу, – сообщила Салли, когда голова перестала кружиться.
Она поблагодарила мистера Катца за помощь и надела плащ и шляпку. Все вокруг происходило слишком медленно, ее пальцы неуклюже возились с пуговицами, Салли чувствовала, будто холод парализует ее.
Ребекка подошла к двери. Они крепко обнялись и поцеловались, как сестры.
Бенгал-Корт в свете луны казался старинным и зловещим местом. Тень, словно огромный занавес, скрывала половину улицы. Салли не решалась ступать в эту тень, но выхода не было. Она повернула ключ в замке.
Поднялась по знакомой лестнице в полной темноте и прошла в кабинет. Затем зажгла свечку, взятую в архиве, и быстро нацарапала записку Маргарет. Может ли компаньонка сказать мистеру Вентворту, что Салли хочет встретиться с ним как можно скорее по делу чрезвычайной важности? Она будет ждать его (в офисе нельзя, поскольку за ним все еще могут следить) в… – Салли поколебалась пару секунд – в церкви Святого Диониса неподалеку отсюда, на Фенчерч-стрит.
Встречаясь с ним, она очень рискует. Салли знает: адвокат будет настаивать, чтобы она явилась в полицию. Но это они обсудят позже. Сейчас главное – договориться с мистером Вентвортом насчет Голдберга.
Она оставила записку на столе, посмотрела по сторонам и заметила на стене карту Лондона. Довольно быстро нашла площадь Фурнье – площадь находилась через одну-две улицы от того места, где она была сегодня вечером, в доме Морриса Катца. Справочник, который Салли отыскала на полке, подтвердил: в доме номер двенадцать на площади Фурнье жил X. Ли, эсквайр.
И что ей это давало? Лишь большую осведомленность. И мелькнувшую в голове мысль, от которой ее снова бросило в дрожь. Она задула свечку и сидела в полной темноте, все обдумывая. И чем больше размышляла, тем страшнее ей делалось и на сердце становилось невыносимо тяжело.
Немного погодя Салли тихо вышла из конторы и направилась в миссию. Когда она подходила к дому, часы ближайшей церкви пробили два раза. Харриет отказалась вылезать из теплой постели и идти умываться, она, как всегда, начала что-то бурчать и морщиться, и в этом было что-то такое знакомое и дорогое для Салли, что она заплакала, и не из-за опасений за Голдберга или страха перед таинственным X. Ли, а от любви к своему ребенку. Страх и опасения пришли позже, во сне.
Церковь Святого Диониса была одним из творений Кристофера Рена[14]: высокая, темная, величавая, в девять утра она была еще пуста. Салли привела Харриет с собой, они сели на скамью в задних рядах и начали читать надписи на ближайших надгробных плитах.
Ждать пришлось недолго – несколько минут. Дверь церкви отворилась, и вошел низенький потрепанный человек. Он снял шляпу, быстрым шагом направился в их сторону и присел рядом на скамью.
– Мисс Локхарт, я Вентворт. Это Харриет? Доброе утро, Харриет. Что-то сегодня много полицейских на улице, заметили? Хм. Итак, вы решили, что будете делать?
– Дело не во мне, мистер Вентворт. Мое дело какое-то время может подождать. Это касается другого человека.
Он понимающе кивнул, широко раскрыв глаза, словно птица. Харриет смотрела на него как завороженная. Он был похож на гнома, некрасивый, с широким ртом, кустистыми рыжими бровями и такого же цвета волосами, но выражение его лица было таким ясным и живым, что совсем не казалось уродливым. Вентворт сел поудобнее и заложил руку за спинку скамьи.
– Продолжайте, – велел он.
– Если кого-то обвиняют в преступлении в другой стране – гражданина другой страны, – а ловят здесь, его должны отправить на родину?
– В какой стране?
– В Венгрии.
– Да. Между Британией и Австро-Венгерской империей существует договор об экстрадиции.
– А если он невиновен? Если обвинение сфабриковано и его хотят выслать по политическим мотивам?
– Суд здесь не может решать, виновен он или нет; этим должен заниматься венгерский суд. Но если станет очевидно, что обвинение политическое, экстрадиция будет неправомерной.
– Вы хотите сказать…
– Ее не применят. В таком случае его не имеют права высылать из страны.
Салли почувствовала огромное облегчение. Она откинулась на спинку и прикрыла глаза, осознавая, как же нервничала все это время. Когда она вновь посмотрела на мистера Вентворта, то увидела, что адвокат спокойно наблюдает за ней.
– Хорошенько подумайте, прежде чем что-либо говорить мне, – предупредил он. – Помните, что я сам обязан подчиняться законам.
Салли пристально оглядела адвоката. Она заметила, что у него истрепанные манжеты и грязный воротник, но глаза его – ясные и спокойные – излучали уверенность, которую Салли всегда ощущала рядом с людьми, знающими свое дело.
Она вздохнула и рассказала все, что знает о Голдберге. Он молчал, лишь изредка переспрашивал о чем-либо и записывал все карандашом в видавшем виды блокноте.
Когда рассказ был закончен, мистер Вентворт резко захлопнул блокнот и взглянул на Салли, его лицо, похожее на лицо гнома, было серьезным.
– А другое дело, ваше? Вы уверены, что не хотите ничего предпринять?
– Я… Мне сначала нужно кое-что выяснить. Думаю, я знаю, кто стоит за всем этим. Но если начать дергаться сейчас, можно его спугнуть, тогда он найдет другой способ разделаться со мной.
Адвокат скептически смерил взглядом свою собеседницу. Салли продолжала:
– Это человек, который обманывает и эксплуатирует иммигрантов. И… И вовлекает девушек в проституцию. Я познакомилась с мистером Голдбергом, потому что он как раз расследует это дело.
– Хм… – Адвокат на секунду задумался. – Я повторю то, что сказал мисс Хэддоу: я не могу помочь вам, пока вы скрываетесь от полиции. Если быть откровенным, должен сообщить: полиции выдан ордер на ваш арест за похищение ребенка, и если я не донесу на вас, меня могут привлечь к ответственности как соучастника. Я не донесу, хотя должен. Хорошо, вы знаете, где находится мой офис. Вот моя визитная карточка, если понадобится разыскать меня дома. Я пока полистаю свои книги и изучу законы, касающиеся экстрадиции. Если что-нибудь случится, скажем если Голдберга арестуют, свяжитесь со мной, и мы предъявим иск, сославшись на habeas corpus[15].
– При чем здесь habeas corpus?
– Закон обязывает доставлять задержанного в суд для рассмотрения вопроса о законности его ареста. Если суд решит, что оснований для этого было недостаточно, его отпустят. В нашем случае это поможет затянуть процесс и выиграть время, чтобы установить политическую подоплеку дела.
Он встал и торжественно пожал руку Харриет.
– Кстати, как я уже говорил, – обратился он к Салли, – сегодня на улицах что-то слишком много полиции. Вот и все.
Адвокат пожал ей руку, кивнул и вышел так же стремительно, как и вошел. Салли вдруг подумала, что он ни разу не обмолвился о том, каким трудным будет это дело и как ему неловко за него браться, и о том, что она причиняет ему кучу неудобств. Он был полной противоположностью беспомощному мистеру Эдкоку.
Помня о его предупреждении, она выскользнула из церкви через боковой выход и осмотрелась по сторонам, прежде чем свернуть налево на Лайм-стрит и отправиться в сторону Спайталфилдс.
В миссии Салли ждала работа. Принесли большой ворох старой одежды, и Анжела Тернер хотела, чтобы кто-нибудь рассортировал ее и выбрал вещи, которые еще можно носить. Пока Харриет сосредоточенно играла рядом, Салли занималась разбором этих тряпок, думая о мистере Вентворте, экстрадиции и habeas corpus, но главным образом кое о чем другом.
Пообедав хлебом и сыром, помыв затем тарелки за тремя-четырьмя женщинами и детьми, которые трапезничали с ними, Салли отвела Харриет в комнату поспать. Когда девочка уже лежала в постели, она села рядом с ней и погладила по голове.
– Хэтти?
– М-м?
– Ты очень хорошая девочка. А ты будешь смелой девочкой?
Харриет молча смотрела на нее, держа большой палец одной руки во рту, а другую руку приложив к уху, – она обычно спала в такой позе. Салли опустилась на колени, положила голову рядом с головкой дочки и зашептала:
– Когда мама была маленькой девочкой, как Харриет, папа водил ее в лес высоко в горах, мы жили в палатке, готовили еду на костре и пили воду из ручья. Нам приходилось быть очень смелыми – в лесу водились тигры, змеи и дикие обезьяны. Но даже когда мама не видела своего папу, она знала, что он где-то рядом, и ей не было страшно.
Хэтти, радость моя, ты будешь такой же смелой? Потому что маме придется ненадолго отлучиться. Но мы отведем тебя к другу, который за тобой присмотрит. Мамы не будет рядом, но она все равно будет близко. А после этого скоро мы поедем домой…
Харриет уснула. Голос Салли дрогнул. Она нежно убрала волосы с лица дочери и смотрела на нее около минуты, пораженная сосредоточенностью ее личика. Даже во сне сосредоточенность была очень свойственна Харриет. Салли хотела бы разглядеть в ней черты своего отца, но их не было, потому что он вовсе не был настоящим отцом Салли, как она узнала лишь после его смерти. Все, что останется Харриет от него, – воспоминания Салли. И фирма, которую она основала на оставленные им деньги.
Однажды… Когда? Может быть, скоро.
Салли тихо поднялась, написала две записки – Анжеле Тернер и мисс Роббинс, и ушла в ванную.
– Салли, что ты сделала? Dein schnes Haar…[16]
– Решила изменить внешность. Но просто подстричься недостаточно – цвет тоже надо изменить. Ты мне не поможешь?
Ребекка повернулась к миссис Катц и ее дочери Лее, державшей за руку Харриет, и они быстро заговорили по-немецки. Салли расслышала слова «Mit Henna farben»[17], миссис Катц закивала головой и вышла.
– Хна? Я не знаю этого слова. – Ребекка снова обратилась к Салли: – Миссис Катц покрасит твои волосы в рыжий цвет. Темно-рыжий. Да, мы можем тебе помочь. Но зачем? Зачем тебе все это?
Увидев, что Харриет увлеклась игрой с маленькой деревянной собачкой, Салли заговорила вполголоса:
– Твой рассказ навел меня на мысль. У меня появилась идея, только надо хорошенько замаскироваться. И оставить Харриет в надежном месте. На миссию я надеяться не могу – там все слишком заняты, некому будет за ней приглядывать. Но я подумала, может, вы за ней присмотрите… Миссис Катц и Лея так добры… Я не люблю просить об одолжении, но больше мне в голову ничего не приходит.
Первый раз в жизни Салли попросила кого-то об услуге, не имея возможности заплатить за нее. Она чувствовала себя голой, и не только из-за коротко остриженной головы. Ребекка взглянула на Лею, и та, маленькая и живая девушка, похожая на птичку, тут же кивнула.
– Конечно, – сказала она. – Конечно, мы поможем. Но что вы собираетесь делать?
Салли содрогнулась. Каждый раз, когда она думала об этом, ей становилось дурно, но она уже приняла решение и не пойдет на попятную.
– Я собираюсь проникнуть в дом Цадика. Хочу сама увидеть его. Если я могу что-либо сделать, чтобы остановить его, то я это сделаю. Но нужно выглядеть по-другому. Он знает меня в лицо, а если нет, то знает Пэрриш – они не будут ждать кого-то с темными волосами. Они вообще никого не будут ждать. Так что… Вот это я и собираюсь сделать.
Девушки молча смотрели на Салли. Ей даже показалось, что они ничего не поняли, но Лея хорошо говорила по-английски, к тому же Салли сама пыталась переводить по ходу того, как говорила. Нет, они все прекрасно поняли.
– Но как? – спросила Лея.
– Пока не знаю. Как-нибудь. Это может занять какое-то время, поэтому…
Она взглянула на Харриет, которая не замечала ничего вокруг, кроме деревянной собачки. Ребекка нагнулась, подняла девочку и посадила к себе на колени.
– Малышка будет в безопасности, – сказала она. – Мы за ней присмотрим. Но вы действительно приняли решение?
Теперь они понимали друг друга лучше – половину говорили по-немецки, половину по-английски. Салли кивнула:
– Приняла. Я должна это сделать. Не только из-за себя и Харриет, но и из-за мистера Голдберга. Я все обдумала. Зачем им вдруг арестовывать его именно сейчас? Он не скрывался, он журналист, к тому же известный. Только сейчас, когда он стал расследовать дела Цадика, за ним начала охотиться полиция. Пойми, Ребекка, я обязана это сделать. Но мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, что помнишь, – каждую деталь – о нем, о его слугах, о привычках, словом – все.
Миссис Катц вошла в комнату с тазом, наполненным горячей водой, с полотенцем и коричневым бумажным пакетом. Она что-то сказала Лее, и девушка перевела:
– Это займет два часа. Мама сказала, что придется терпеть горячую воду. К тому же у вас волосы слишком светлые, поэтому они могут не очень сильно потемнеть. Но мы постараемся. Приспустите платье и оберните полотенце вокруг шеи, чтобы не осталось пятен.
Харриет с любопытством наблюдала, как Салли нагнулась над тазом, и миссис Катц принялась за дело. А Ребекка тем временем рассказывала все, что могла вспомнить. Служанка, с которой она познакомилась, была из России и работала лишь в одном доме, не будучи личной служанкой Цадика. Тот, как король, путешествовал со свитой. В нее входили: секретарь, немец по фамилии Уинтерхалтер, повар – француз, имени которого Ребекка не знала, личный врач, доктор Штраус, – тоже из Германии, кучер и слуги, которые помогали ему передвигаться, и старший над ними – Мишлет.
В обязанности Мишлета входило одевать и мыть Цадика, а также заботиться обо всех остальных личных нуждах своего хозяина. В доме Мишлет был самым главным, не считая самого Цадика. Ребекка полагала, что слуга этот – человек тщеславный, пыталась вспомнить, что она о нем слышала: своенравный, толстый, любитель шоколада, всяких сладостей и ароматных сигарет. Он был единственным в доме, кто мог совладать с обезьянкой, которая безнаказанно кусала всех, кого захочет. Однажды она впилась зубами и в его руку, а он, вместо того чтобы попытаться отдернуть ее или разжать челюсти обезьяны, спокойно затянулся сигаретой, а потом затушил ее о голову зубастой проказницы. Та закричала, убежала и с тех пор боялась к нему подходить.
А что до самой обезьяны…
– Это сущее зло, – сказала Ребекка, втирая Салли в волосы что-то не очень приятно пахнущее. – Мне все рано, что там говорят о животных – мол, это невинные существа, не знающие, что такое добро и зло, Адам и Ева, дерево познания и все такое прочее. Эта обезьяна не невинное существо. Она знает, что такое зло, и она творит зло. Если бы я верила в весь этот фольклор, в дибуков и големов, я бы подумала, что это и есть злой дух, а не живое существо из плоти и крови. Порой, когда Цадик хочет наказать кого-нибудь из слуг, он приказывает обезьяне напасть на него, что та и делает. И они не смеют защищаться, за исключением того случая с Мишлетом. Та служанка, Ольга, рассказала мне еще кое-что. Она сказала, что обезьяна стареет. Цадик пытался заменить ее и тренировал молодых приматов, но ничего не получалось. Придет время, когда она совсем состарится и не сможет выполнять свои обязанности, а потом умрет, и что он будет делать тогда, одному Богу известно… Так, теперь опять надо смыть. Наклоните голову над тазом…
На Салли израсходовали почти всю хну, миссис Катц и Ребекка втирали, промывали, потом снова намазывали волосы густой массой и опять смывали. Мистер Катц вошел в комнату в разгар операции, поднял руки, показывая, что не смотрит, вышел, но потом вернулся снова, поиграть с Харриет.
Через некоторое время они поужинали супом со свеклой и соленьями, закусили черным хлебом, а затем Салли (со все еще обмотанной полотенцем головой) отвела Харриет наверх и уложила на раскладную кровать, которую поставили в комнате Ребекки. Мистеру Катцу было не впервой укрывать беглецов; его бизнес процветал, и он мог позволить себе помогать нуждающимся в помощи. К тому же он любил детей.
Салли оставили наедине с Харриет, чтобы они могли попрощаться. Девочка хотела спать, и ей уже не было дела до полотенца у матери на голове.
– Спокойной ночи, моя дорогая, – прошептала Салли. – Помнишь, что мама говорила тебе о смелости?
– Тигры? – вспомнила Харриет.
– Точно. Даже если ты не видишь маму, знай, что она рядом. А теперь закрой глаза, моя малышка. Будь умницей. Будь смелой девочкой…
Салли поцеловала дочку в лоб, потом в обе щечки и крепко обняла. Когда она устраивала ее поудобнее, несколько слезинок упали на подушку рядом с девочкой, но Харриет ничего не заметила.
Потом Салли спустилась по лестнице, полотенце сняли, и на всеобщее обозрение были представлены темно-рыжие подстриженные волосы. Она даже не узнала себя в зеркальце, которое ей вручила миссис Катц.
– Спасибо, – поблагодарила всех Салли. – Это… Это именно то, что я хотела.
– Die Augenbrauen![18] – вдруг вскричала Ребекка. – Брови должны быть темнее. У вас светлые брови – это ведь странно. Светлые брови с темными волосами. Они должны подходить по цвету.
Лея нашла карандаш, Салли послюнявила его и подрисовала брови. Теперь она была абсолютно на себя не похожа. И тут же подумала, что ей нужно и другое имя.
– Луиза Кемп, – сказала она. – Так я себя назову. Я служанка, могу выполнять любую работу. Вроде того. Спасибо вам всем.
– Салли, не забывай, что он опасен. Он убивает людей, – напомнила Ребекка.
– Сколько нам ждать, прежде чем идти на выручку? – спросила Лея.
– Я как-нибудь дам знать. Если нет…
– А что с Голдбергом?
Салли поколебалась, потом пожала плечами.
– Если он объявится… Не знаю. Скажите ему, что я встречалась с адвокатом… Присмотрите за Харриет.
– С ней все будет в порядке, – успокоила ее Ребекка.
Они поцеловались. Салли надела плащ, шляпку и вышла.
Книга третья
Глава двадцать первая
Слуга
Начался дождь.
Он лил упрямо и обильно. На южную Англию опустилось уныние; тучи висели низко над Лондоном, ближе к земле превращаясь в туман, обволакивавший возвышенности – Крауч-Хилл, Стритхэм-Хилл, Хэмпстед и Хайгейт, и обильно изливаясь в канавы, водостоки и почву.
Новая канализация под Лондоном была спроектирована так, чтобы справиться с сильными ливнями. Когда вода прибывала слишком быстро, из основной системы через дамбы она переливалась в систему дополнительную, а оттуда устремлялась в Темзу. Эти дамбы стояли в руслах старых рек, которые пересекали Лондон под землей: Флит, Стэмфорд-брук, Уэлбрук, Тайберн и так далее. Большинство из них были хорошо известны, хотя мало кто из пешеходов, кучеров и их пассажиров знал, что эти реки протекают прямо под ними.
А в старых частях города находилось несколько совершенно забытых источников. Главным образом это были хилые ручейки, но некоторые переносили существенное количество воды, особенно после ливней, когда влага успевала просочиться через грунт. И все эти речушки и ручьи сливались в сотни, если не в тысячи, старинных сточных труб, некоторые из них были засорены и развалились, другие все еще работали, но все они были переполнены нечистотами и грязью, в них жили жабы, крысы и угри.
Одна из таких забытых рек называлась Блэкборн. Она брала свое начало в Хэкни – месте, где когда-то стоял монастырь, а сейчас находилась фабрика по выпуску различных маринадов и солений. Извилистая речка текла на юг и впадала в Темзу где-то недалеко от Тауэра. К XIII веку она превратилась в открытую канализацию, по которой плыли не только мусор и дохлые собаки, но и отходы бумажных фабрик, кожевенных заводов и мыловарен, расположенных по ее берегам, поэтому название Блэкборн стало синонимом невыразимой грязи. В XVII веке речку закопали и застроили, и она пропала из вида, но продолжала течь, и в 1646 году после сильных ливней в нее провалились три дома. Пятнадцать человек утонули, а троих вообще так и не нашли в этой зловонной жиже. Вскоре ее опять застроили и окончательно забыли.
Но речка не иссякла. По заброшенным сточным канавам в нее по-прежнему текли нечистоты, множество предприятий опорожняли себя в речушку, от чего она, естественно, не делалась чище. В ней было все, что только можно себе вообразить. Из-за протекающей трубы под скотобойней в Степни сотни литров крови попадали в канализацию, а затем и в Блэкборн. Завод лакокрасочных изделий в Шордиче избавлялся от химических отходов посредством ямы на заднем дворе, которая благодарно принимала их и препровождала в ту же речушку. Кирпичная стена, воздвигнутая около 1665 года для того, чтобы поддерживать одну из стенок общей могилы умерших во время эпидемии чумы, постепенно разрушалась, и Блэкборна, ко всему прочему, достигали гнилостные флюиды нескольких десятков чумных трупов. В общем, это было крепкое варево, и в сухую погоду оно медленно текло под землей, просачиваясь сквозь разваливающиеся кирпичи и расшатанные плиты в сотни подвалов и наполняя их непередаваемым смрадом. Мало-помалу поднимаясь после обильных дождей, река размывала и известковый раствор, и цемент, из которого были сделаны фундаменты большинства зданий.
Под землей ее можно было услышать.
– Что это за шум, Чарли? – спросил маляр своего друга, когда они убирались после работы.
Чарли прислушался.
– Похоже на какой-то рокот, – наконец ответил он. – Это все гидравлическая система. – Он ткнул пальцем в новенькую трубу, по которой под давлением подавалась вода из Лондонской гидравлической компании. Эта вода приводила в движение лифт в подвале, где они работали. – Я им не доверяю.
– Нет, это не гидравлика, – покачал головой его товарищ. – Звук идет из-под земли. Послушай…
Он деловито опустился на колени и приложил ухо к паркету.
Раздался скрежет, отъехала в сторону железная дверь лифта, и герр Уинтерхалтер, секретарь Цадика, вошел в помещение. Он взглянул на коленопреклоненного рабочего.
– Вы закончили? – жестко спросил он.
– О да, простите, сэр. Мне показалось, я слышу шум.
Маляр поднялся на ноги, и пришедший дал обоим по несколько монет.
– По-моему, именно о такой сумме мы условились, – сказал он. – Похоже, вы справились. Когда краска высохнет?
– Нужно подождать тридцать шесть часов, – ответил Чарли. – Подвал ведь не проветривается. Лучше оставьте двери открытыми.
Рабочие собрали инструменты и стали подниматься по узкой лестнице – на лифте им, очевидно, ездить было запрещено. Как запрещено было пользоваться и парадным входом, поэтому они вышли через боковую дверь.
Салли наблюдала за ними со стоянки кэбов, находившейся на другой стороне площади. Дом словно ожил: в каждом окне горел свет, слуги сновали туда-сюда, одни что-то носили, другие поправляли занавески. Вскоре ей придется сделать ход.
Сжимая в руке корзину, она подобрала плащ и побежала под хлещущим дождем к боковой двери. Она не забыла свою легенду? Теперь вниз.
Свет из кухонного окна освещал маленький дворик, находившийся ниже уровня мостовой, стекло запотело, и никто не выглянул в окно, когда она постучала.
Не дожидаясь, пока ее кто-нибудь остановит, Салли открыла дверь, шагнула внутрь и встала, протирая глаза от дождевой воды.
– Вот…
Полная женщина глядела на нее из-за большой кастрюли, которая стояла на плите. Служанка с подносом грязных тарелок остановилась на полпути. Лакей глазел на Салли из дверей, в которые как раз собирался внести большое серебряное блюдо.
– Remuez! Remuez![19] – раздался голос хмурого человека в белом поварском колпаке. Он прекратил разбивать яйца в миску и смотрел на женщину с кастрюлей. Та недоуменно глядела на повара. – Remuez! Remuez!
Женщина обратилась к своей кастрюле, но слишком поздно: соус начал переливаться через край и шипеть на раскаленной плите. Салли учуяла горелый запах.
Повар-француз стал отчаянно ругаться, но не мог ничего сделать, потому что в обеих руках держал яйца. Это была возможность для Салли. Она увидела рядом посудное полотенце и кинулась вытирать соус с плиты, позволив полной женщине повернуться к повару и вступить с ним в перебранку.
Служанка унесла поднос в помещение для мытья посуды, лакей вышел, и обстановка разрядилась. Поругавшись с поваром, тучная женщина вернулась к Салли.
– Спасибо, милая. Я доделаю. Идиот поганый. Никак не пойму, чего он от меня хочет. Ты из агентства?
У Салли была секунда, чтобы подумать.
– Да.
– Тогда ставь свою корзину. Позже подберем тебе форму. Посмотри, может, чем-нибудь подсобишь нашему месье. Я не могу понять, чего ему надо.
Читать бесплатно другие книги:
