Таинственные расследования Салли Локхарт. Тигр в колодце. Оловянная принцесса Пулман Филип

Она услышала, как церковные часы пробили половину второго. Дом был погружен в тишину и мрак, небо затянуто плотными облаками, хлестал дождь, это значило, что ни луна, ни звезды не освещают землю, а уличные фонари горели так тускло, что их свет почти не пробивался сквозь узенькие окна. Придется продвигаться на ощупь.

Салли направилась к черной лестнице. Она уже довольно хорошо ее изучила. Не останавливаясь на следующем этаже, она проследовала туда, где находилась спальня хозяина и его личного слуги, и открыла обитую сукном дверь, отделяющую служебную лестницу от всего остального дома. Газовая лампа тихонько шипела на подставке возле двустворчатых дверей, за которыми спал мистер Ли. Здесь же находился лифт, всегда стоявший открытым. Сразу за служебной лестницей располагалась комната мистера Мишлета. Салли заметила полоску света под дверью и тихо вышла на лестницу.

Она прошла на первый этаж и осмотрелась. Единственным источником света, проникавшего сквозь окна, был газовый фонарь на соседнем доме. Салли спустилась на несколько ступенек вниз, в кухню, стараясь производить как можно меньше шума. Убедившись, что там никого нет, опять вернулась на первый этаж и вышла в холл.

Она похвалила себя за две пары чулок, потому что пол был очень холодным. Столовая, гостиная, библиотека, лифт; интересно, лифт – единственный способ спуститься в подвал? Конечно нет, должен ведь быть запасной выход на случай, если лифт сломается. Где-то должна быть лестница. Но в холле ее не было, и в кухне тоже.

Салли бесшумно прошла через гостиную. Все комнаты имели двустворчатые двери, чтобы в них спокойно могло проехать инвалидное кресло. Все они были в отличном состоянии и смазаны, ни одна не скрипела. Салли быстро выскользнула за дверь и закрыла ее с щелчком, который громко отозвался в тишине.

Шторы были задернуты, во мраке лишь едва мерцали тлеющие в камине угольки. Когда глаза привыкли к темноте и Салли поняла, как расставлена мебель в комнате, она осторожно двинулась вперед, выискивая вход в подвал, которого, может быть, не замечала раньше.

Нет, здесь его не было. Она пошла обратно, предварительно остановившись перед дверью в холл и послушав, нет ли там кого. В какой-то момент ей показалось, что ее обнаружили и зажгли во всем доме свет – что тусклая лампа наверху горела намного ярче, чем головешки в камине гостиной. Сердце Салли учащенно забилось, но она не услышала ни звуков, ни движения – ничего; она все еще была одна, никто ее не заметил.

Чувствовала она себя крайне незащищенной. Ей было страшно, и отрицать это было глупо. Но все же нельзя отступать, нужно довести дело до конца.

Салли достала огарок, дрожащей рукой зажгла спичку и выбросила ее в камин, когда свеча загорелась. Горячий воск то и дело капал ей на пальцы, но она не обращала на него внимания, рыская по комнате между книжными полками и большим шкафом со стеклянными дверцами, где хранился китайский фарфор.

И тут в углу Салли увидела дверь. Она была не закрыта – захлопнуться ей мешал вставленный в проем клинышек. Вниз, во тьму, вел ряд узких ступеней, и оттуда сильно несло краской. Задержавшись всего на секунду, дабы удостовериться, что никто не идет, Салли начала спускаться в подвал.

В самом низу ступени резко сворачивали и упирались еще в одну дверь, тоже приоткрытую. Здесь запах краски чувствовался еще сильнее.

Первая комната оказалась пустой. Новый, только что настеленный пол, голые стены, выкрашенные в белый цвет, и больше ничего. Оттуда вела дверь в комнату побольше, обставленную, хотя вся мебель была накрыта тканью, чтобы не испачкалась краской. Большая металлическая клетка лифта занимала всю центральную часть комнаты. Его двигатель, изготовленный Лондонской гидравлической компанией, и решетка явно были недавно выкрашены.

Еще одна открытая дверь в стене вела в соседнюю, третью комнату. Салли направилась туда, как вдруг скорее почувствовала, чем услышала, еле различимый отдаленный рокот, он был похож на работу какого-то мотора или на переливающуюся через дамбу воду. Казалось, шум исходит от самой стены, и Салли даже хотела приложить к ней руку, чтобы проверить, но вовремя вспомнила о невысохшей краске. Тогда она опустилась на колени и коснулась рукой пола – так и есть, он чуть-чуть вибрировал.

Что бы это значило? Неужели внизу еще какой-то двигатель? Непонятно.

Вдруг за ее спиной пришел в движение лифт.

Салли ахнула, у нее так задрожала рука, что свечка упала на пол и сразу же погасла.

И тут она увидела свет на верху лестницы – путь к отступлению отрезан. В отчаянии Салли начала шарить рукой по полу, пытаясь найти огарок свечи (ведь невозможно оставить его здесь), наконец подобрала его вместе с уже остывшим воском, который пролился при падении, быстро поднялась и, забыв о свежей краске, бросилась в соседнюю комнату. В тот момент, когда лифт со свистящим звуком остановился, она была уже там.

Салли стояла возле открытой двери, у стены, пытаясь не дышать и чувствуя едкий запах только что погасшего фитиля. В тишине двери лифта открылись, и кто-то вошел в комнату.

Тем же вечером, только чуть раньше, в зале Лиги нравственности и умеренности Уайтчепела состоялось собрание. Это была благородная организация, считавшая цензуру недопустимой. Она была готова сдавать свое помещение кому угодно, даже если бы об этом попросило общество, считающее необходимым насильно кормить грудных младенцев краденым виски.

В Лиге нравственности и умеренности Уайтчепела занимались критикой существующих порядков. Здесь брали деньги с посетителей и обличали происходящие вокруг несправедливости. Но в тот вечер работа была прервана, так как перед собравшимися выступал мистер Арнольд Фокс.

Он собирался говорить о наплыве иммигрантов, как будто когда-нибудь говорил о чем-то другом. Аудитория прекрасно знала, что ей сейчас предстоит услышать, но ведь обычно мало кто возражает, когда его поддерживают в его предубеждениях.

А мистер Фокс был в хорошей форме – своим высоким, сильным голосом он искренне уверял слушателей в том, какие они благородные, какие богатые и как чиста их британская порода.

Но гораздо больше все любили, когда он затрагивал тему паразитирующих иноземцев, их отвратительных привычек и болезней, которые они распространяют среди настоящих англичан. Именно ради этого все и собрались послушать мистера Фокса, и ненавидимые всеми недочеловеки будто материализовались из воздуха – так красочно он их расписывал: воспаленные глаза, гнилые зубы, сальные космы, мясистые носы, мерзкий запах… Аудитория сидела, затаив дыхание и замирая от восторга и ужаса.

Затем он еще больше взбудоражил присутствующих.

– Чистота! – возопил он. – Непорочность… То, что по праву принадлежит английской девушке, самое прекрасное, что есть в английской розе, святой храм женственности, ее самый священный бриллиант – эта непорочность изнасилована! Разорвана в клочья! Разграблена и осквернена этими похотливыми животными и благодаря разврату, что они сеют повсюду!

Нет ничего, что привлекало бы внимание людей так сильно, как разговоры о сексе. Это всегда беспроигрышный ход.

В задних рядах переполненного зала стоял темноглазый человек в матерчатой кепке и сером шарфе и смотрел. Не на выступающего – его он уже видел множество раз; он следил за аудиторией, и ему не нравилась та атмосфера всеобщего сумасшествия, которую так умело накалял оратор. Человек повернулся к своему соседу и тихо произнес:

– Отзови их, Дик. Разогнать обычное собрание – это одно дело, но эти люди просто безумны. Лучшее, что мы можем сегодня сделать, – разузнать обо всем этом побольше. Понаблюдаем за ним, послушаем, последим. Посмотрим, кто сдает деньги. Но никакого насилия.

– Но ребята готовы, мистер Голдберг, – ответил Дик.

– Значит, скажи им, что все отменяется, – отрезал Голдберг, сверкнув холодными глазами. – Ты видел этих громил? А полицейских на улице? Что лучше: быть отчаянным и проиграть или быть умным и победить? Можешь не отвечать, ты все равно ответишь неправильно. Просто сделай так, как я говорю. Я с ним разберусь, вот увидишь.

Дик с недовольным видом кивнул и ушел, чтобы передать приказ остальным. Голдберг опять повернулся к кафедре, но тут почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Он оглянулся и увидел беспокойного молодого человека в очках.

– Рубен Сингер? – тихо удивился Голдберг, заглушаемый громкой проповедью Фокса и одобрительным гулом собравшихся. – Ты же ученик Катца, да? Что ты здесь делаешь? Это очень опасно!

– Вы-то тоже здесь, мистер Голдберг. За вашу голову назначена награда…

– Я к этому привык. И не произноси впредь мое имя так громко. Что тебе здесь нужно?

– Это насчет той женщины с ребенком. Мистер Катц хотел сам сказать вам, но никто не может вас найти.

Глаза журналиста внезапно сверкнули, и Сингер даже отступил на шаг под тяжестью этого взгляда.

– Что с ней? Ее нашли?

– Нет. Она оставила ребенка у Катцев. Ребекка Мейер присматривает за девочкой. А мисс Локхарт изменила внешность и отправилась шпионить за Цадиком – устроилась в его дом служанкой. Никто не смог ее отговорить. И конечно, они не знали…

Сингер ожидал, что Голдберг ужаснется или придет в ярость, поэтому, когда на его лице появилась широкая улыбка, был слегка ошарашен.

– Что за женщина! – восхищенно произнес Голдберг. – Удивительная! Кто бы мог подумать!

– Но разве это не осложняет наши планы?

– В значительной степени. Значит, придется вызволять ее оттуда. Если бы она только была осторожна…

Его лицо снова помрачнело. Сингер желал бы, чтобы журналист не гримасничал: вряд ли можно надеяться на то, что останешься незамеченным, если обладаешь такой богатой мимикой. Более того, люди, окружавшие их, заметили, несмотря на шум, как они шушукаются, и начали оборачиваться.

Но Голдберг не обращал внимания. С восхищением он оглядел тех, кто таращился на него, затем повернулся в сторону Арнольда Фокса и начал хлопать, проявляя безумный восторг.

«С ума сошел, – подумал Сингер. – Как и эта англичанка Локхарт; она, видимо, тоже свихнулась…»

Салли не шевелилась. Шаги медленно приблизились – от лифта к двери, за которой она пряталась, – и остановились.

Голос спросил по-английски:

– Слуги убираются здесь?

Она не слышала этот голос раньше: официальный и твердый, с немецким акцентом. Но второго человека она узнала.

– Как можно? – ответил Мишлет. – Им запрещено спускаться сюда, герр Уинтерхалтер.

«Секретарь», – подумала Салли.

– Вы сами убираетесь здесь?

– Именно так.

– Не очень тщательно, насколько я погляжу. Вы уронили свечной воск на пол.

– Я никогда не спускался сюда со свечкой. Наверное, это рабочие.

– Мистер Ли будет недоволен. Займитесь воском, пожалуйста.

Салли молилась, чтобы воск достаточно затвердел и не выдал ее.

Через мгновение Мишлет снова заговорил:

– Могу я спросить, герр Уинтерхалтер, мистер Ли уже нанял няню?

– Няню?

– Для девочки. Если она будет жить здесь, нам понадобится человек, который будет за ней присматривать. Я просто интересуюсь.

– Это не ваше дело, Мишлет.

– Прошу прощения, герр Уинтерхалтер, но это именно мое дело. Думать о всякой мелочи в жизни мистера Ли – моя обязанность. Если ребенок станет жить в этом доме и его будут готовить для… помощи мистеру Ли, мой долг убедиться, что дитя не умрет от голода или неустроенности.

– Ее будут кормить. Вы прекрасно это знаете.

– А кто?

– Один из слуг. Это не важно. Воспитанием буду заниматься я.

Салли едва могла дышать. Они говорили о Харриет!..

– Не сомневаюсь, что вам виднее, герр Уинтерхалтер, – сказал Мишлет.

– Это так. Не забивайте себе голову тем, что вас не касается. Это не ваша сфера деятельности.

– Моя сфера – ухаживать за мистером Ли.

– А моя – вести дела в этом доме.

– Уж обезьяна – мое дело. Никто, кроме меня, с ней не справится. И ребенком должен заниматься тоже я.

– Вы?!

В одно короткое слово он вложил столько презрения! Салли с ужасом продолжала слушать; они обсуждали какую-то сделку, обсуждали, как поступить с ее дочерью, но о чем именно они говорили, она понять не могла.

– Да, я! Если она собирается заменить эту обезьяну – кормить его, вытирать рот, умывать, это мои обязанности. Я должен тренировать ее. Только я знаю, как это делается. И мистер Ли меня поддержит.

– Думаете?

– Уверен!

– Он сказал мне, что теперь я принимаю решения. И спорить тут нечего. Теперь я главный.

– Вы ни черта не знаете. Все, чем вы занимаетесь, – письма, дела, деньги. Но мистеру Ли не нужна обезьяна-секретарь; ему нужен кто-то, кто заменит ее, когда она сдохнет. Маленькое очаровательное существо, которое будет кормить его, мыть, держать его сигарету и всячески ублажать. Я знаю, как научить этому. Вы – нет. Я должен тренировать ее.

– Поздно, мистер Мишлет. Мистер Ли сам подтвердит вам мои слова. Обучать ребенка буду я.

– Это невозможно!

– Еще как возможно!

– Вы уничтожите ее своими требованиями.

– Все это определяется научным путем. Болевой порог, степени наказания, поощрения – все это поддается вычислению. Существуют таблицы, схемы. Здесь не будет места случаю, инстинкту или чувству – как вам будет угодно. Кстати, Мишлет, в чем вас обвиняли, когда вы три года провели в тюрьме?

Молчание.

– Кажется, в этом как-то были замешаны дети, – продолжал секретарь. – Что-то такое, что может помешать вам в дальнейшем иметь с ними дело. Очень хорошо, что мы понимаем друг друга.

Больше сказать нечего. Отойдите, пожалуйста, мне надо взглянуть на другую комнату.

Свет двинулся в сторону двери и внезапно остановился в проеме, всего в нескольких сантиметрах от Салли, которая стояла ни жива ни мертва от страха.

– Это будет спальня девочки? – спросил Мишлет поникшим голосом.

– Возможно, – секретарь втянул ноздрями воздух. – Странно, здесь пахнет свечой.

Он вошел в комнату. Салли отчетливо видела его; если он повернется, то натолкнется прямо на нее. Уинтерхалтер дотронулся до стены, посмотрел на свои пальцы, вытер их носовым платком и повернулся к двери.

Салли не шевелилась, капюшон скрывал ее лицо.

Секретарь вышел из комнаты и направился в другую.

– Краска еще не высохла. Двери надо оставить открытыми, пока запах не выветрится. Дайте мне ключ, пожалуйста.

Зазвенела связка ключей, и через мгновение скрипнула дверь лифта. Затем зашипел гидравлический насос, и вместе с лифтом исчез свет.

Салли почувствовала, как взмокла ее спина. Ей хотелось прислониться к стене, но она вспомнила о краске; вместо этого опустилась на колени и стояла так, упершись головой в пол, пока дрожь не прошла.

«Подумаю об этом позже, – решила она. – А пока надо вернуться в постель».

Прождав, как ей показалось, довольно долгое время, она поднялась на ноги и направилась к двери. В темноте было даже не разглядеть своей руки. О том, чтобы зажечь спичку, не было и речи; придется на ощупь выбраться из подвала, пройти через холл и попасть на служебную лестницу. Краска, наверное, уже подсохла, и он мог запереть дверь…

На все про все у нее ушло около получаса. Когда Салли закрыла за собой обитую зеленым сукном дверь и шагнула на лестницу, церковные часы пробили два часа. Она вспотела от напряжения, замерзла, а руки и ноги болели от дневной напряженной работы и от недавних стараний не наделать шума.

Осталось три лестничных пролета. Она прошла первый, собралась ступить на следующий, и тут ее сердце ушло в пятки от страха.

Кто-то стоял там, ожидая ее.

Чиркнула спичка. В ее свете Салли разглядела одутловатое, похотливое лицо Мишлета.

– Значит, это была ты, – прошептал он. – Луиза. Несносная Луиза. Что ж, мадемуазель, думаю, вам лучше пройти в мою комнату. Нам нужно поговорить. С нетерпением ждал этой возможности.

Глава двадцать третья

«Йевреи – вон»

Когда они оказались в его комнате, Мишлет чиркнул еще одной спичкой и зажег лампу. Затем без предупреждения схватил Салли и поцеловал в губы. Она почувствовала вкус сигарет и фиалковый запах его одеколона.

Мишлет неуклюже обнимал ее. Голова Салли оказалась откинутой назад так, что ей было трудно дышать. Она оттолкнула слугу и шумно вдохнула воздух.

– Тише, – зашипел он. – Мистер Ли спит за стенкой. У него очень чуткий слух. Ну? Как ты все это объяснишь?

– Как объясню, сэр?

– Каким образом ты оказалась в подвале? Можешь считать, тебе повезло, что я не выдал тебя этому кретину Уинтерхалтеру.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Я не знала, что это подвал. Я просто спустилась на кухню взять немного льда, сэр. Чтобы приложить к голове – она очень сильно болела. Я знаю, не стоило этого делать, но боль была невыносимой. Я не знаю, что это за мистер Уинтер… Я просто не понимаю, о чем вы говорите, сэр.

Мишлет прищурился.

– Ты была там. Я видел спичку, которую ты бросила в камин в библиотеке, и капли воска на лестнице. Уинтерхалтер всего этого не заметил. А это что?

Он приподнял полу ее плаща. На подгибе виднелось большое пятно, вероятно, краска.

– Я испачкалась тем утром на почте. Они только что покрасили стены… Почему вы меня допрашиваете, мистер Мишлет?

Она старалась выглядеть невинно, озадаченно, уязвленно. В то же время Салли немного приоткрыла плащ, так чтобы обнажилась шея, и тут же заметила, как глаза слуги скользнули по ее телу. Впервые она подумала, что, может, удастся выпутаться из этой переделки.

Мишлет выпустил из рук полу плаща и медленно потянулся к ее подбородку. Погладил его пальцем, провел по шее, задержавшись у впадинки, где начиналась грудь. Салли заставила себя сидеть смирно, пока он водил пальцем по ее ключице взад и вперед.

Она заметила, что его глаза заблестели, и легонько кашлянула, притворяясь больной.

– Пожалуйста, сэр… – прошептала она.

– Луиза, ты очень плохо себя вела, – сказал он низким, мягким голосом, будто гипнотизируя ее. – Ты не должна мне врать. Ты слышала, что Уинтерхалтер говорил в подвале?

– Я ничего не слышала, сэр, правда…

Скрепя сердце она робко положила руку на грудь Мишлета. Он порывисто схватил ее, поцеловал, затем притянул Салли к себе во второй раз и начал ощупывать ее руками под плащом. Она дрожала. Потом решила: пусть думает, что это от нервов. Он вряд ли заподозрит, что от отвращения.

– О, мистер Мишлет… Пожалуйста, можно я пойду к себе, сэр? – прошептала Салли ему на ухо. – В другой раз… Я себя плохо чувствую…

– Луиза, – прохрипел он, – ты прекрасна. Еще один поцелуй.

Он снова прижался к ее губам, словно ребенок, дорвавшийся до сладостей. Салли задержала дыхание, сделавшись вялой и пассивной, как кукла, и вздохнула, только когда слуга оторвался от нее.

– Скоро… – сказал он, глядя на нее затуманенным взглядом.

Она еще никогда не видела, чтобы человек настолько мог потерять над собой контроль. Но она чувствовала и страх, сдерживавший его: он боялся Уинтерхалтера, боялся мистера Ли и даже ее. Потому что действительно не был уверен, слышала она разговор в подвале или нет. А гадать позволить себе не мог.

Наконец Мишлет оттолкнул ее. Он явно был из тех мужчин, которые любят видеть перед собой испуганную, робкую, безвольную женщину. Если бы Салли вульгарно предложила ему себя, он бы с негодованием ее отверг. Она должна укрепить его в мысли, что он – ее властный преследователь, а она – его застенчивая жертва.

Последнее, что заметила Салли, выходя из комнаты, это его опухшие глаза, все еще горящие желанием, все еще наполненные страхом.

Спать осталось всего три часа. Из всех видений, посетивших Салли во сне, самым ужасным было: маленькая Харриет, запертая в этом подвале и обучающаяся… чему? Быть сиделкой Цадика? Кормить его с ложечки и вытирать подбородок?

Когда она думала об этом, ей становилось дурно. Из-за этих мыслей и недостатка сна она выглядела бледной, что не могла не заметить миссис Уилсон, когда Салли собиралась отнести поднос с кофе в библиотеку.

– Да нет, все в порядке, миссис Уилсон, – ответила она. – Сильно болела голова, но сейчас все прошло.

На подносе стояли три чашки. Опять Цадик вызвал ее, и опять Салли старалась не поднимать глаз, ставя поднос на маленький столик возле камина. Она мельком взглянула на дверь в подвал, почти неприметную в углу комнаты. Дверь была закрыта.

Салли быстро поклонилась хозяину и уже собиралась уйти, когда он остановил ее.

– Стой. Тебя зовут Кемп, да?

– Да, сэр, – ответила она, кротко глядя на него.

– Будь добра, налей кофе моим гостям.

– Конечно, сэр.

Салли чувствовала, что все трое наблюдают за тем, как она расставляет посуду и наливает кофе. Она не знала, кто эти люди, пока не начала раздавать им чашки. Один из мужчин машинально взял у нее свой кофе и заговорил с другим. Салли узнала его голос; это был человек, которого она встретила на корабле иммигрантов, – Арнольд Фокс.

Она невольно подняла глаза и увидела, что другой гость – Артур Пэрриш и он смотрит на нее, немного нахмурившись, будто чем-то озадаченный. Но вот он отвернулся, чтобы ответить Арнольду Фоксу, и Салли вздохнула с облегчением.

Наливая вторую чашку, она старалась делать это как можно дольше, чтобы послушать, о чем они говорят.

– Понимаете, опасность масштабного погрома, так скажем, на российский манер, – говорил Пэрриш, – в том, что евреи, направляющиеся сейчас сюда, будут вынуждены не сходить с корабля в Лондоне, а плыть прямиком в Америку. О, я понимаю, вы бы это только приветствовали, – обратился он к мистеру Фоксу, видя, что тот собирается ему возразить. – Но посмотрите на это с точки зрения бизнеса.

Он взял чашку у Салли, которая стояла спиной к Цадику. Она между тем обратила внимание, что обезьяны поблизости не было.

– Налей и мне, – попросил мистер Ли.

Этот голос – о, было в его мягкости, глубине, надтреснутости что-то знакомое… Она уже слышала его или, может, он снился ей в кошмарах? Радуясь, что нашелся предлог задержаться на некоторое время, она начала наливать еще одну чашку. Фокс тем временем ответил:

– У меня есть заботы поважнее бизнеса, мистер Пэрриш. Я озабочен чистотой английской расы.

– Вы тщеславный и самовлюбленный эгоист, который озабочен лишь победой на выборах, – отрезал Цадик. – Я финансирую вас только потому, что вы мне полезны. Когда вы перестанете приносить пользу, я вас брошу. Кемп, подай мне чашку. Поднеси к моим губам.

– Горячий, сэр, – предупредила Салли, заметив, что Арнольд Фокс побагровел от ярости, а Пэрриш довольно улыбнулся. Она аккуратно поднесла фарфоровую чашку к губам мистера Ли.

Он с шумом отхлебнул кофе, потом еще раз и еще. Его туша, которую Салли теперь видела так близко, была огромной и казалась бесформенной; костюм Цадика, хотя и был безупречно скроен, не мог утаить того факта, что грудь и руки, скрывающиеся под ним, – всего лишь безжизненные куски плоти. Стоя рядом с инвалидным креслом, можно было услышать, как Цадик дышит, с усилием вбирая воздух огромной грудью и тут же с шумом выпуская его. Салли разглядела его лоснящиеся напомаженные рыжие волосы и беспомощные пальцы, огромные и неподвижные, лежавшие на коленях. Ногти были идеально ухожены.

– Еще! – приказал он, и она снова поднесла чашку к его губам, чувствуя кроме страха и ненависти невероятную жалость к этому человеку, заключенному, как в тюрьму, в огромное тело, не способное даже на малейшее движение.

Арнольд Фокс непослушной рукой поставил чашку на стол и поднялся. Салли старалась не смотреть на него, даже отступила в сторону, чтобы тот мог спокойно разговаривать с Цадиком.

– Я вынужден подчиниться вашей воле, – произнес Фокс срывающимся голосом. – У меня нет выбора. Но, мистер Ли, я не побоюсь назвать то, что вы делаете, предательством. Вместо жеста праведного гнева, в котором так нуждаются британцы, вы низводите все до уровня… до уровня пьяной ссоры! Но вам видней, без сомнения, вам видней, сэр. Я благодарен вам, господа. Всего хорошего.

И он вышел. Оставшиеся в комнате равнодушно посмотрели ему вслед, и, когда дверь закрылась, Цадик сказал:

– Хорошо. Таким образом, все проясняется. Я счастлив, что действую по велению Всевышнего, Пэрриш.

Комиссионер улыбнулся:

– Значит, будем работать, сэр?

Он замолчал и посмотрел на Салли, которая почувствовала его взгляд, хотя по-прежнему смиренно не поднимала глаз от пол.

– Спасибо, Кемп, – сказал Цадик. – Можешь идти.

– Слушаюсь, сэр. – Она поклонилась и вышла.

В холле Салли быстро огляделась по сторонам.

Поблизости никого не было, мистер Клегг, насколько она знала, возился в кладовой, а миссис Уилсон была занята стряпней на кухне.

Она наклонилась и сделала вид, что завязывает шнурки.

Голос Пэрриша доносился из-за двери:

– …Свистки?

– Пока нет, – ответил Цадик. – Английская толпа еще не настолько дисциплинированна. К тому же она потеряла всякий вкус к мятежам и бунтам. Ее следует обучить.

– Но вам нужны беспорядки по полной программе?

– Да, мне нужны смерть и грабежи. Я хочу, чтобы вся улица утонула в огне. Улица еврейских поселенцев. Это вызовет панику и бурю негодования. Все подумают, что за этим стоит мистер Фокс. Он попытается остановить беспорядки, думая, что действует на руку нам, но у него ничего не получится. Пресса обвинит его в разжигании розни, а мы обвиним в том, что он не смог этому противостоять. И тут же забудем о нем и начнем оказывать помощь еврейским приютам, будем помогать восстанавливать разрушенные дома и так далее… Они сами придут к нам, Пэрриш. Рыбка сама приплывет прямо в сети!

– Чудесно, – откликнулся тот. – Когда вы все это намечаете, мистер Ли?

Салли нагнулась поближе к двери.

И тут чья-то рука зажала ей рот, а другая обхватила за талию и подняла в воздух.

Несколько мгновений Салли сопротивлялась, пока не заметила, что рука, держащая ее, одета в белую перчатку. Это был не Мишлет, а один из лакеев. Внезапно она повисла у него на руках, сделав вид, что потеряла сознание.

Испугавшись, лакей ослабил хватку, а Салли, воспользовавшись этим, быстро освободилась и повернулась к нему лицом.

– Что ты делаешь? – прошипела она.

– Просто дурачусь…

Это был рослый, дюжий парень с широкой самодовольной улыбкой. Но, увидев ее злость, он тотчас стушевался.

– Что ты себе позволяешь? – выпалила Салли, стараясь говорить как можно тише, чтобы ее не услышали за дверью. И тут заметила, что на лице лакея возникло совсем другое выражение, и поняла, что совершила ошибку.

– Да кто ты такая? – спросил он. – Черта с два ты служанка, теперь я понял. Что ты здесь делаешь?

Просто Салли повела себя как настоящая леди – именно так девушка, принадлежавшая к ее обществу, отреагировала бы на подобную выходку. Но она тут же вспомнила, как смотрели на нее мужчины, думая, что она служанка, и поняла: настоящая служанка не стала бы возмущаться и негодовать. Она восприняла бы все равнодушно, лишь, может быть, смерив лакея презрительным взглядом.

Как только Салли осознала все это, в голову ей пришла идея, как исправить ситуацию. Но действовать надо быстро, чтобы он не успел ничего напридумывать.

Она прижала палец к губам, осмотрелась и поманила лакея за собой в соседнюю гостиную.

Как она и думала, парень был заинтригован и последовал за ней. Салли закрыла дверь, еще раз осмотрелась по сторонам и зашептала:

– Как тебя зовут? Джон?

– Нет, Джон – это другой. А я Альфред. Но…

– Слушай, Альфред, мне нужна твоя помощь. Ты прав, никакая я не служанка. Я здесь из-за своей кузины…

Она подошла к слуге почти вплотную, стараясь смотреть ему прямо в глаза, умоляюще и с безысходностью. Его лицо все еще хранило подозрительное выражение, но он был явно заинтересован и совсем не против того, чтобы с ним так доверительно разговаривала симпатичная девушка.

– Из-за кузины?

– Да, Люси. Ты помнишь – ей пришлось уйти из-за этого француза, этого…

Глаза лакея понимающе сверкнули.

– Из-за Мишлета! Да…

– Да, из-за этой свиньи, – поддержала его Салли. – Кузина все мне рассказала. Как он обещал жениться на ней, как ухаживал и всякое такое. Моя мама просто убита горем – это ее тетя, понимаешь? Ведь мы были как сестры. И я поклялась, что поквитаюсь с этим подонком. Так что… Но никто не должен ничего знать, особенно он сам.

– И что ты собираешься делать?

– Пока не знаю. Что-нибудь придумаю. Я уничтожу его, это точно. Она была такой милой девушкой… А теперь ее жизнь разрушена, она больше нигде не найдет работы…

Альфред кивнул. Он не был очень умен – тщеславный, высокомерный, как и все лакеи. Вероятно, очень гордился своей широкой грудью и сильными ногами в белых чулках. Но Салли показалось, что у него доброе сердце. К тому же он знал, что случается со слугами, когда их выгоняют без рекомендации.

– Скажи, Альфред, я могу тебе доверять? Больше мне здесь не с кем поговорить…

– Разумеется, – ответил он. – Я тебя не выдам. Сам терпеть не могу этого французского попугая. Его никто не любит. Урод – одно слово. А мы все думали, ты к нему подъезжаешь.

– Да, подъезжала! Я ведь хочу заманить его в ловушку! Хочу расквитаться с ним. Ничего, что я все это тебе рассказываю, Альфред? Не хочу впутывать тебя в неприятности.

– Ничего, можешь на меня рассчитывать. На кухне тебя обсуждали. Потому что ты не похожа на служанку, держишься как леди. Ты была горничной? Я так и думал. Тогда это многое объясняет. Не хочешь выделяться – веди себя естественней. Смейся. Тогда не будешь казаться человеком из другого круга. А ты не похожа на кузину.

– Люси пошла в папу. О, Альфред, я очень тебе благодарна.

Салли коснулась рукой его груди, но всего лишь на мгновение. Она дала ему понять, что он совершил благородный поступок, и наверняка Альфред сам был этому удивлен.

– Где он сейчас? – спросила она тихо. – Мишлет?

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » ... »»