Таинственные расследования Салли Локхарт. Тигр в колодце. Оловянная принцесса Пулман Филип
– По-моему, наверху с секретарем. На третьем этаже. Там хозяин обычно работает. У его личных слуг своя гостиная. Рядом с лифтом.
– Там мы убираемся или мистер Мишлет, как и в подвале?
– Кто тебе сказал про подвал?
«Осторожней!» – подумала она.
– Я видела открытую дверь в библиотеке, когда вчера приносила хозяину чай. И спросила Элизу.
– А-а… Мишлет действительно убирается в подвале, но наверху – нет. Это наша забота. Так что ты хочешь сделать?
– Не знаю. Но сначала надо подобраться к нему поближе, завоевать его доверие, чтобы он стал со мной мил, как и с Люси. Мне нужно выяснить все, что он делает для хозяина, когда у него перерывы, когда он обычно ест… все. Альфред, я доверяю тебе, ты не выдашь меня?
Он посмотрел на нее сверху вниз, высокий, уверенный, властный. Затем подмигнул ей и потер свой нос.
– Можешь не беспокоиться.
И тут, прежде чем уйти, она сделала такое, чего раньше и представить бы себе не смогла: она встала на цыпочки и поцеловала лакея в щеку. Это был быстрый, торопливый поцелуй, но Альфред, похоже, остался очень доволен, а ей это ничего не стоило. К тому же, если это поможет спасти Харриет…
– Мама! Мама!
Харриет не могла успокоиться. Ребекка пыталась взять ее на руки, но девочка отталкивала ее и бросалась ничком на истертый ковер. Проснувшись прошлым утром и не найдя рядом мамы, она то заходилась в беспомощной, негодующей ярости, то горько плакала, так как не понимала, что происходит. Не будь на улице дождя, Ребекке, возможно, было бы проще – она отвела бы Харриет во дворик, а там висели качели, которые Моррис Катц смастерил для Леи, когда та была поменьше. Но дождь, похоже, никогда не закончится.
Ребекка пела ей, рисовала картинки, играла с деревянной собачкой, пыталась приласкать, укладывала в кровать, когда Харриет начинала клевать носом, хотела покормить ее, напоить, но гнев и раздражительность разгорались в девочке только все сильнее и проявлялись в самых непредсказуемых формах. Эта ярость была незыблема, как сама земля.
– Никогда не слышала, чтобы ребенок так кричал! – восхищенно заявила Лея. – У нее легкие оперной певицы.
– Как же мне остановить ее? – обреченно вздохнула Ребекка.
– Присоединяйся к ней, – ответила Лея.
– Чувствую, так оно и будет. Салли велела мне приглядывать за малышкой, а она из-за меня только плачет. Какой шум…
Тут они услышали голос в прихожей, и вошел Моррис Катц. Необычно было видеть его дома в дневное время.
Но он пришел, причем даже не сняв своего передника. Как только его глубокий, грудной голос раздался в комнате, Харриет тут же замолчала.
Зареванная, она взглянула на этого большого, похожего на медведя человека с темными бакенбардами и в заляпанном фартуке, а он, в свою очередь, посмотрел на нее, хмурую, сосредоточенную, с трясущейся губой, и Харриет сразу забыла про слезы.
Слишком изумленная, чтобы капризничать, она широко открытыми глазами смотрела на мистера Катца и слушала, как из его почти что сомкнутых губ вырываются непонятные отрывистые слова. Он был серьезен – она видела по глазам. Но знала, что находится в безопасности, так как чувствовала его силу, глядя на его крепкие руки и слыша его мощный голос.
Вдруг Катц прекратил говорить и взглянул на девочку. Ослабевшая от тоски и страха, со слезами, все еще висящими на ресницах, Харриет вдруг заинтересовалась, куда же делся его рот, поэтому потянулась к его усам и приподняла их, желая убедиться, что он все еще на месте.
Отыскав рот, девочка увидела, что он к тому же еще и улыбается. Вот это да! Она взглянула в темные глаза мистера Катца – они тоже улыбались. Поэтому она улыбнулась в ответ. И ничего не могла с собой поделать.
– Эх, милая! Какая выразительная тишина! – сказал он на идише, и голос зарокотал у него в груди. Харриет почувствовала это, когда он обнял ее.
Она издала долгий, усталый, судорожный вздох, взяла в рот свой большой палец и спокойно уставилась на Катца.
– Посмотри-ка! – заметила миссис Катц. – Какая несправедливость! Лея и Ребекка два дня тщетно пытались ее утихомирить. Тут пришел Моррис, дал ей подергать себя за усы, и вот она уже довольна.
– Что ж, Ребекка, – улыбнулась Лея, – придется отрастить бороды. Но, папа, в чем дело? Почему ты пришел?
– Беда, – ответил Моррис Катц. – На сына Исаака Файнберга вчера напали какие-то негодяи в Майл-Энде. И прицепили ему к пальто записку «Евреи – вон!». На стене синагоги намалевали то же самое. Они не знают, как пишется «евреи», поэтому написали «йевреи». Кто-то камнем разбил витрину булочной Блума… Я не хочу, чтобы вы появлялись на улице, пока все не уляжется, понятно?
– Моррис, не хочешь ли ты сказать, что могут быть погромы? Почему? Неужели все так плохо?
– Я пока не знаю! Просто не нравится мне все это. Будь Голдберг здесь, он смог бы объединить нас. Ведь все разбиты на отдельные группировки. Рубен Сингер сказал, что видел его вчера вечером на выступлении Арнольда Фокса. Нашел, куда пойти…
– Он сумасшедший, – решительно заявила миссис Катц. – Он ничем не лучше этих безумцев из «Хиббат Зиона». Они сейчас повсюду, куда ни глянь, – везде их речи. Ты ведь их не слушал?
«Хиббат Зион» – так называлось движение евреев, призывавших соплеменников вернуться в Святую землю. Моррис Катц раздраженно махнул рукой.
– Конечно слушал, мне же надо знать, о чем они говорят! Или ты думаешь, я принимаю все, что слышу, за чистую монету? К тому же они не такие уж и безумцы, ребята из «Хиббат Зиона». Они говорят много дельных вещей.
– Голдбергу видней. Он бы не стал с ними общаться.
– Минуту назад ты говорила, что он сумасшедший, а сейчас – ему видней! Ты уж определись как-нибудь. В любом случае, ты не права. Голдберг стал бы с ними спорить, но сначала бы выслушал. Вот чего вы все не понимаете про него…
– Вы все! Кто это «вы все»? Собственную жену он называет «вы все»?
– Ладно, мне сейчас некогда, – отмахнулся Моррис Катц. – Надо возвращаться в магазин. Ребекка, возьми девочку. И помни, что я сказал, – не выходите на улицу. Заприте дверь.
Он обнял жену с дочерью теплее, чем делал это обычно, и поспешил обратно в магазин. Харриет не возражала, когда ее из одних рук передали в другие. Ребекка присела, прижимая малышку к груди и поражаясь, какое же это милое и мягкое существо, хотя минуту назад оно выло, вырывалось и билось в истерике. Харриет тотчас задремала. Во сне она жила во Фруктовом доме, и там были все: дядя Уэбстер, Сара-Джейн, Джим, медвежонок, мама и она сама, которая приказывала им всем никогда больше не оставлять ее одну.
Как и многие другие евреи-иммигранты, Моррис Катц принадлежал к хевре – религиозной организации. Это была не совсем синагога, но больше чем просто клуб. Там проходили службы, устраивались обсуждения и диспуты, там можно было читать книги, и именно там простой бедняк, измотанный после тяжелого рабочего дня, мог освежиться благодатным текстом Талмуда – всеобщим еврейским кладезем мудрости. Для многих иммигрантов хевра была связью с прошлым, с обществом и друзьями того города, откуда они приехали, и они хватались за эту знакомую спасительную веревочку в чужой для них стране.
Когда Моррис Катц посетил хевру в тот же вечер, он понял, что слова жены насчет «Хиббат Зиона» были верны. В комнате произносил речь бледный напряженный русский еврей, которого Катц прежде никогда не видел.
– Братья мои, – взывал он страстным певучим голосом. – Что происходит по всей Европе? Рассказать вам? Каждая нация приходит к осознанию самой себя, к пониманию, чем и кем она является. И, осознав это, нация изгоняет из своего круга тех, кто не принадлежит ей. Россия изгоняет нас из России, Германия не хочет видеть нас в Германии, Польша ждет не дождется, пока мы наконец уберемся из Польши. Но разве мы сами не нация? Разве каждый еврей не принадлежит к одной нации, у которой, правда, нет своей страны?
Этот вопрос обсуждался присутствующими много раз со всех сторон. Тем не менее молодой человек продолжал:
– Я отвечу вам: да – еврейская нация существует, да – есть страна, принадлежащая нам, данная нам Богом, данная Аврааму, данная Исааку… Да, я говорю об Эрец Исраэль – земле Израилевой!
Моррис Катц уже слышал подобные речи. Эти идеи уже давно витали в воздухе, особенно среди евреев из Восточной Европы. И, несмотря на сказанное жене, он не понимал, что же на самом деле думает по этому поводу, и желал услышать какие-нибудь доводы.
– Но мы уже прижились здесь, – сказал один из мужчин. – У нас здесь дом, работа. А что мы будем делать в Израиле? Я, например, не фермер…
– Нет, наш гость прав, – заявил другой. – Ты можешь родиться и умереть здесь, но тебя никогда не будут воспринимать как англичанина. Ты всегда останешься евреем – чужаком.
– То же самое в Германии!..
– То же самое везде!
– Погодите, погодите, – прервал всех еще один человек. – У каждой нации есть свой язык, так? Во многом благодаря этому она и зовется нацией.
На каком же языке будет говорить ваша еврейская нация? На идише? Немецком? Польском?
– На иврите, – ответил молодой человек.
Кто-то пожимал плечами, кто-то кивал, одни яростно мотали головами, другие спорили, перекрикивая друг друга. Моррис Катц слушал всех вполуха, на душе было неспокойно. Он знал, что у Дэна Голдберга нашлось бы не меньше десятка аргументов против этой затеи, но Голдберга рядом не было, поэтому такие фанатики, как этот молодой человек, начинали пользоваться все большим влиянием среди евреев.
Собрание проходило в узкой, темной и душной комнате, где к тому же топилась железная печка. Моррис Катц не собирался засиживаться и как раз хотел встать и уйти, когда неожиданно послышался звон разбитого стекла.
Все разговоры прекратились. Собравшиеся молчали. На полу, у них под ногами, среди осколков валялся кирпич, на котором мелом было начертано: «ЙЕВРЕИ – ВОН!».
Несколько секунд все сидели, ошарашенные. Потом те, кто находился ближе всех к окну, а среди них и Катц, подбежали к нему и стали всматриваться в дождь. На противоположной стороне улицы, под фонарем, стояли два молодых парня. Они показали всем неприличный жест и, смеясь, убежали.
Когда двое бросились к двери с намерением поймать хулиганов, а кто-то пошел за метлой, чтобы собрать осколки, Катц встретился глазами с молодым человеком. Тот выглядел озадаченным, испуганным и в то же время торжествующим.
– Что ж, – сказал он, – это только начало, Моррис Катц. Придется делать выбор. Вы с нами или против нас? Лучше не будет. Будет только хуже. Вы хотите, чтобы у евреев была своя страна? Или хотите, чтобы все они исчезли с лица земли?
Моррис Катц не ответил. Он почувствовал, что сделать выбор не так просто. Ему не нравились столь категоричные заявления, и больше всего на свете он желал, чтобы рядом сейчас оказался Дэн Голдберг, уж он бы открыл всем глаза.
Глава двадцать четвертая
Бухгалтерская книга
В ту же ночь у Голдберга была назначена встреча на пятом этаже табачного склада в Уоппинге. Он и раньше приходил сюда; всего один соверен ночному сторожу – и помещение было полностью в его распоряжении. На окнах висела холщовая ткань, так что с улицы свет в помещении заметен не был, и если никто не собирался бросить горящую спичку и спалить склад, все были в безопасности.
В здании находились Малыш Мендел, гангстер из Сохо, и Мойша Липман, главарь еврейских банд в Бентал-Грин; кроме того, присутствовал молодой человек из «Хиббат Зиона», который явно нервничал, и другие представители еврейских организаций. Пришли некоторые убежденные социалисты, Рубен Сингер и Билл – всего около двадцати человек. Собравшиеся с опаской посматривали друг на друга и ждали, когда слово возьмет Голдберг. С опаской посматривали друга на друга все, кроме Малыша Мендела, который сидел на тюке с табаком в дорогой обуви, закинув ногу на ногу, и поглядывал вокруг скорее с любопытством.
Когда все собрались, Голдберг начал. Он говорил по-английски, по ходу речи переводя на идиш и русский.
– Я позвал вас сюда, господа, поскольку нам нужно принять важное решение. Поднимается волна насилия, которая довольно скоро захлестнет город. Этот час грядет, мы уже видели предзнаменования беды. Мы должны решить, что делать. И это решение окажет большое влияние на всю нашу дальнейшую жизнь. Если вы посмотрите по сторонам, то увидите здесь много своих знакомых, а также людей, которых вы не знаете, людей, которым вы доверяете, и тех, кому вы не подали бы руки. Среди нас есть капиталисты и социалисты. Те, кто хотел бы, чтобы все евреи жили в Палестине, и те, кто процветает здесь, в Лондоне. Объединяет нас одно – мы все евреи. И сейчас это самое главное, потому что именно из-за этого мы подвергаемся гонениям. Вы все отложили свои дела, пришли сюда, и я очень рад вас видеть. Думаю, начать стоит с того, чтобы каждый рассказал, как обстоят дела в его районе, а потом мы решим, что делать. С кого начнем? Мистер Мендел?
– С удовольствием, Дэн, – отозвался Малыш Мендел. – Но сначала хочу задать вам вопрос. Вы не дурак, а нам известно, что за вашу голову назначена награда. Почем вы знаете, что, выйдя отсюда, один из нас не сдаст вас властям?
Голдберг улыбнулся, и его глаза озорно блеснули.
– Я даже как-то не подумал об этом, – ответил он, и никто ему не поверил. – Вот что, Малыш, если вы знаете, кто именно хочет меня сдать, попросите его покинуть помещение, а я расскажу остальным, как собираюсь помешать ему. Потом он вернется, и мы продолжим.
Все заулыбались, пуще других сам Малыш Мендел. Он кивнул:
– Хорошо. Думаю, придется верить своим братьям-евреям, даже законопослушным. Ситуация в Сохо следующая, господа…
Салли слишком устала, чтобы продолжать обследовать дом этой ночью. Вместо этого она лежала, прислушиваясь к мерному сопению Элизы и обдумывая то, о чем узнала за день.
Первое – случай с лакеем. Зря она так легко раскрыла себя, но, с другой стороны, если все будут знать, что ее цель – Мишлет, ни у кого не вызовет подозрений ее интерес к Цадику: просто через него она пытается добраться до его личного слуги. В целом она неплохо выпуталась из этой ситуации, несмотря на то что поначалу запаниковала.
Второе – сам Мишлет. Встречаясь с ним, теперь она каждый раз вспоминала слова секретаря: Мишлета обвиняли в чем-то, что связано с детьми. Салли ломала голову над тем, какого рода злодеяние он совершил. Естественно, она опасалась за Харриет.
Третье – секретарь и все эти кабинеты на третьем этаже. Именно туда и нужно пробраться.
Четвертое – то дело, что обсуждали гости с хозяином, когда она разливала кофе. И это было самым важным. Цадик вместе в Пэрришем планировали начать мятежи, нападения на евреев. Они собирались поднять волну ненависти и кровавых погромов… Салли чувствовала, что земля движется под ней, целые пласты земной коры уходят из-под ног, и все, что она могла сделать, – удержать несколько камушков.
Но ключом ко всем этим передвижениям был этот обрюзгший, недвижимый человек – Цадик. Салли понимала: для того чтобы помешать ему, нужно выяснить, кто он такой или за кого себя выдает; и чтобы выяснить это, необходимо понять суть его заговора против нее и Харриет.
Почему из всех женщин Лондона, имеющих маленьких детей, он выбрал именно ее? Цадик был окружен охраной, вокруг него витала некая тайна, но, поднеся чашку к его губам, Салли почувствовала лишь его полную беспомощность. От мысли, что вот этот по-детски беззащитный человек превратил ее жизнь в настоящий кошмар, становилось еще страшнее. «И из сильного вышло сладкое…» – вспомнила она загадку Самсона. И из немощного вышел яд. Из тьмы… Из прошлого…
Салли заснула.
В Уайтчепеле, в Спайталфилдс, в Майл-Энде и Уоппинге нещадно хлестал дождь. Канализация переполнилась, сточные канавы и трубы захлебывались от небывалого количества воды.
В барах, в Обществе слесарей, на кухнях, в гостиных и приютах только и разговоров было, что грядет беда.
Об этом говорили докеры, сидевшие без работы, работники фабрик, пивоварен, кожевенных заводов, складов, землекопы, разнорабочие – все, кто чувствовал себя обманутым, кого лишили дома или земли… Меж ними шныряли люди Пэрриша, угощали выпивкой, давали взаймы, выпускали свой яд.
Евреи всегда найдут выход из любой ситуации, так ведь?
Они никогда не испытывают недостатка ни в чем.
Они захватили все рынки.
Болезни. Они распространяют болезни… Их женщины разносят всякую дрянь…
Их прибывает все больше и больше с каждым кораблем.
Можно идти до самого конца Бриклейн и за целый час не увидеть ни одного английского лица. Хэнбери-стрит, Фэшн-стрит – то же самое; Флауэр- и Дин-стрит…
То венгерское дело, о нем писали в газетах: они украли христианского младенца, убили и использовали его кровь в своих ритуалах. Это чистая правда. Были свидетели, они сознались…
Похожий случай был в Германии.
Христианские дети? Они что, убивают их?
Таких случаев было очень много.
На Монтагю-стрит живет еврейская девушка, она похитила ребенка.
Да иди ты…
Точно! Ребенок не еврейского типа… Светленький…
– Монтагю-стрит? – переспросил Пэрриш.
Он сидел в баре на Уайтчепел-роуд, в просторном зале, отделанном красным деревом, с большими полированными зеркалами и обитыми плюшем барными стойками. В воздухе висел тяжелый сигарный дым, и Пэрриш угощал знакомых выпивкой.
– Да, – подтвердил его осведомитель, еле ворочая языком и допивая восьмую пинту пива.
– А ты видел ребенка? Кто это, кстати, мальчик или девочка?
– Моя старуха видела. Вроде девочка. Все время плачет. Ясное дело – ведь ее похитили.
– Твоя жена знает улицу?
– А то! Она там родилась. Еще до того, как эти жиды все заполонили. Она как раз вчера шла по улице и услышала, как кричит ребенок, – хорошо все продумали: покрашенный дом, чистые занавески, много денег, наверное, а? Много денег, я говорю, это точно.
– Думаю, живут они неплохо, – ответил Пэрриш. – Продолжай про ребенка.
– Так вот, она услышала плач и заглянула в окно. И увидела, как светловолосая девочка пытается вырваться от этой еврейки, что ее держит. Та жену заметила и отошла от окна. Жена говорит, украли ребенка, как пить дать украли. Хотя она мало чего понимает в этом деле… Так что, это правда?
– Не удивлюсь, если так. А какой номер дома?
– О черт, я не знаю. Такое чистое местечко. Цветок в горшке на подоконнике. Думают, они избранные, лучше нас – обычных людей… Ненавижу их. Слушай, налей-ка мне еще пивка…
Когда после собрания все выходили из табачного склада, Голдберг попросил задержаться Малыша Мендела и Мойшу Липмана. Билл тоже остался. Когда его босс убедился, что их никто не слышит, он предложил каждому по сигаре и сказал:
– Господа, у нас есть еще одна проблема. Не хотел вас беспокоить по этому поводу, но мне нужно знать ваше мнение.
Двое гангстеров сидели молча. Они были очень разные: лысеющий, с умным взглядом, элегантный Мендел был одет по последней моде и выглядел словно коронованная особа на отдыхе, в то время как Мойша Липман, в юности участвовавший в боксерских поединках на ярмарочной площади, вполне мог отправиться в театр на прослушивание, ему бы наверняка дали роль чудовища Франкенштейна.
Они были знакомы и уважали друг друга, но одновременно и не доверяли друг другу. Билл, следивший за ними, восхищался магнетическим свойством характера Голдберга, сумевшего собрать таких разных людей вместе.
– Ну? – спросил Липман хмуро, когда они снова сели.
Мендел выпустил струю дыма в сторону свечи, пламя которой заколыхалось и заиграло.
– Дайте-ка догадаюсь, – сказал он, прежде чем Голдберг успел что-либо ответить. – Тут замешана женщина.
Липман отвел тяжелый взгляд от Голдберга и посмотрел на своего конкурента.
– Что за женщина? Это как-то связано с нашим делом?
– Самым непосредственным образом, – ответил Голдберг. – Она единственная, кто может потопить Цадика…
Вкратце он рассказал им про Салли и Харриет.
– Теперь же я боюсь, что она подвергла себя настоящей опасности. Мне нужно, чтобы за домом следили, и, если там будет происходить что-то странное, надо немедленно бежать туда. Второе – это девочка. Там, где она находится сейчас, она в безопасности, но ее дом тоже нужно взять под наблюдение. Круглосуточное наблюдение.
Молчание. Малыш Мендел приподнял бровь, Мойша Липман нахмурился.
– Слишком затратно, – сказал он спустя мгновение. – Зачем беспокоиться?
– Потому что только мать этой девочки может победить Цадика. Если ребенка похитят, мы потеряем все; он будет могущественнее, чем когда-либо, потому что тогда и мать попадется. Сейчас я боюсь кое-чего похуже.
– Кровь младенцев? – спросил Мендел, но это был даже не вопрос. Он имел в виду древние клеветнические обвинения евреев в том, что они якобы используют кровь христианских детей для своих ритуалов.
Голдберг кивнул.
– Он сделает это и свалит все на евреев? – спросил Липман. – Но зачем ему, ради всего святого…
Он не закончил, потому что снаружи раздались шаги, а потом стук в дверь. Липман вскочил и сжал кулаки, Мендел вальяжно, с любопытным взглядом обернулся посмотреть, что происходит. Но быстрее всех, даже быстрее Билла, на ногах оказался Голдберг. Он сразу же полез в карман.
Билл открыл дверь, и в помещение ввалился задыхающийся Рубен Сингер.
– Девочка… они нашли ее…
Голдберг через секунду оказался рядом. У молодого человека была рассечена губа, она кровоточила, один глаз заплыл.
– Несколько человек – не полиция, нет – ни ордеров, ничего… Заправлял всеми приличного вида человек по имени Пэрриш. Ребекка знала, зачем он пришел, и попыталась вывести девочку через заднюю дверь, но во дворе тоже были их люди. А мистер Катц… – он остановился, чтобы перевести дух, – без сознания. Они избили его палками. Ребекку тоже. По-моему, у нее рука сломана. Но ребенка забрали…
– Хорошо, Дэн, – послышался голос Мендела. – Ты с нами, Мойша?
Черты лица Липмана при тусклом свете свечи приняли злобное выражение.
– Значит, на детей руку подняли… – сказал он. – Евреи, готтентоты – какая разница… Чего ты хочешь, Дэн?
Голдберг на секунду задумался.
– Он мог отвезти ее в три места: в дом на площади Фурнье, в особняк Пэрриша на Телеграф-роуд в Клэпхеме или в то поместье, что они присвоили себе в Твикенхеме. Мойша, возьми ребят и отправляйтесь на площадь Фурнье. Малыш – ты в Твикенхем. Фруктовый дом, большое поместье на реке. А я поеду в Клэпхем.
– И что нам делать? – спросил Мендел.
– Следите. Наблюдайте. Если увидите ее – хватайте и увозите.
– Ты когда-нибудь видел, как похищают лю дей? – спросил Липман. – Будет сложно не сделать ей больно.
– Справимся, – отрезал Мендел.
– Нужно место, где мы сможем встречаться, – сказал Голдберг. – За моей квартирой в Сохо следят, у полиции есть ордер на мой арест. Какие будут идеи?
– У меня есть телефон, – ответил Мендел. – Номер сорок два четырнадцать. Я посажу человека на линию. Звони, как только что-нибудь выяснится. Линия открывается в девять, он мне все сообщит.
– Хорошо, – отозвался Голдберг, в то время как двое главарей поспешили на улицу. – Рубен, тебе придется присмотреть за миссис Катц и остальными. Пойдем.
Перепрыгивая через две ступеньки, он выбежал под проливной дождь и растворился в темноте. Билл следовал за ним по пятам.
Харриет сидела очень тихо. Где-то рядом была лошадь, потому что она слышала тихое ржание, а рука ее лежала на чем-то прохладном и гладком, похожим на сиденье того кэба, в котором они ехали с мамой.
Разговаривали какие-то мужчины. Было темно. Мама велела ей быть храброй девочкой, поэтому она была храброй, как и мама в лесу с дикими обезьянами.
Ребекки рядом не было. Харриет вдруг нестерпимо захотелось, чтобы она оказалась здесь, с ней. Но эти мужчины не хотели, чтобы Ребекка была с ней, и они даже ударили ее. И еще они ударили мистера Катца.
Было холодно. Она засунула в рот большой палец и принялась его сосать, но плакать не смела. Просто сидела тихо-тихо.
Салли внезапно очнулась от беспокойного, неприятного сна и лежала в темноте, закусив губу. Элиза тяжело дышала, очевидно, спала, и часы пробили один раз.
Это не обрадовало Салли. Вряд ли ей удастся заснуть, можно лежать так много часов, но заснуть все равно не получится.
Она знала, куда ей нужно проникнуть на этот раз, – в кабинеты на третьем этаже. Там должны быть какие-нибудь улики, надо лишь постараться найти их.
Она опустила ноги на пол, вздрогнув, когда они коснулись холодных досок, и попыталась найти чулки. Затем порылась в своей корзине, пока не наткнулась на леденящую сталь пистолета.
Он вселял в нее уверенность. Можно положить его в карман плаща, и хотя вряд ли придется им воспользоваться, так она будет чувствовать себя в безопасности…
Пистолет был тяжелым, все время бил ее по бедру, и на полпути она пожалела, что взяла его с собой. Но возвращаться было уже поздно. Когда она открывала дверь на третий этаж, пистолет рукояткой ударился о косяк, и Салли целую минуту стояла неподвижно, затаив дыхание.
Но все было спокойно, и она пошла дальше. Свет, струящийся из-под двери спальни Цадика, освещал контуры предметов, находящихся в комнате, и Салли на цыпочках прошла по линолеуму вперед, где, как она знала, находился кабинет секретаря.
Откроется ли дверь? Да.
Вдруг ей в голову закралась жуткая мысль: а обезьяна сейчас на этом этаже? Или спит, как и Цадик?
Не останавливайся. Смотри по сторонам. Двигайся быстро, будь осторожна.
Занавески не были задернуты, и призрачный свет газовых фонарей с улицы проникал сквозь залитые дождем стекла в комнату. Этого света было достаточно, чтобы Салли разглядела полки позади письменного стола, а на них громоздкие очертания чего-то знакомого – бухгалтерских книг. Возможно, ей наконец повезло и она нашла то, в чем знала толк. Может, рискнуть и зажечь свечку?
Пистолет придавал ей уверенности; если дело примет серьезный оборот, она сможет выбраться отсюда. Салли зажгла огарок свечи в подсвечнике, покрытом эмалью, поставила его на стол и взяла с полки первую книгу.
Похоже, это были записи выплат слугам: ничего необычного или незаконного. Салли быстро просмотрела книгу и положила на место. В следующей были записи сделок с акциями; Цадик, как видно, разумно разместил свой немалый капитал и грамотно управлял им. Но опять же там не было ничего такого, что стоило скрывать. Она снова положила книгу на полку и взяла новую.
Салли просмотрела еще пять книг и находила одни и те же записи – безупречно составленные – о различных сделках: купле и продаже. И вот в восьмой по счету книге она наткнулась совсем на иное.
Это походило на счета, полученные из многих источников. Суммы были разными и в различной валюте, но одна запись свидетельствовала, что Цадик еженедельно получал около двухсот фунтов. Эта сумма показалась ей знакомой, но она не могла вспомнить почему, пока не обнаружила, что каждая запись сопровождается буквой. Платежи, на которые она обратила внимание, были помечены буквой «П».
Пэрриш.
Это были те самые деньги, о которых ей говорил Голдберг, – те, что Пэрриш получал от игорных домов и борделей в Уэст-Энде, деньги, которые зарабатывали бедные девушки, приплывавшие на иммигрантских кораблях. И у Голдберга была записная книжка Пэрриша с пометами, где и сколько он получил. Если это были те же цифры…
Если это они, то Цадик у нее в руках.
Салли нашла в ящике ножницы и очень аккуратно вырезала эту страницу как можно ближе к переплету, чтобы никто ничего не заметил. Конечно, пропажу обнаружат, но эта страница была ей необходима.
Она положила книгу на место и удовлетворенно вздохнула. Затем свернула вырезанный лист и спрятала его в чулок.
Спать?
Салли колебалась. Она только что сделала очень важное открытие, но, возможно, стоит продолжить поиски? Как же ей не хочется это делать, но она ужасно соскучилась по Харриет, поэтому нужно действовать как можно быстрее. Она подумала о Цадике, и ей сразу стало не по себе…
Нет, этого не избежать.
Она вышла из кабинета и с выпрыгивающим из груди сердцем добралась до двери Мишлета. Около нее долго мешкала, чувствуя себя как пловец на берегу реки, знающий, что вода холодная, а река глубокая и стремительная.
Но чем дольше стоять, тем труднее будет решиться. Салли сглотнула, повернула дверную ручку и тихо вошла в комнату.
Когда кэб переезжал через мост Блэкфрайрз, Билл спросил:
– А зачем ехать в Клэпхем, мистер Голдберг? Наверняка он повез ее сразу к боссу.
– Если я хоть немного знаю Пэрриша, то нет. Он захочет поторговаться. Черт, Билл, это я во всем виноват. Надо было действовать быстрее.
Он стал смотреть в темноту сквозь потоки дождя. Улица была полупустынна: несколько повозок ехали на север в сторону рынков, еще один припозднившийся кэб, полицейский, закутавшийся в плащ.
– Слушай, Билл, – сказал Голдберг, – остановимся в Ламбете. Я хочу, чтобы ты собрал как можно больше своих ирландских дружков и привел их в Клэпхем. Эти ребята, о которых ты рассказывал, хорошо дерутся?
– Лучше всех.
– Но в нашем деле мозги важны не меньше кулаков. Слушай: между домами на Телеграф-роуд есть небольшая аллея, она ведет к дворам домов, что на другой стороне улицы от особняка Пэрриша. Я буду ждать там. Идите тихо, убедитесь, что за вами никто не следит. Когда доберетесь, я уже придумаю, что делать дальше.
– Я могу пообещать им, что придется драться?
– Если Пэрриш там, без драки не обойтись. Кучер!
Он отодвинул дощечку позади себя и приказал кучеру остановиться. Билл взглянул на вырисовывающиеся в темноте контуры больницы Бетлем.
– Да уж, бедлам, – произнес он. – До скорого, мистер Голдберг.
Он выскочил наружу и скрылся во мраке. Кэб направился дальше, в сторону Клэпхема.
Харриет ни разу не заплакала. Мужчина, державший ее, был злой. Он все время кричал на остальных, заставлял их выбегать из повозки и открывать какие-то двери, затем подхватил ее на руки, но неправильно, и ей было больно. Она пыталась вывернуться, но он держал ее слишком крепко. Харриет еще раз попробовала, но он тряханул ее и сказал что-то грубое, отчего она чуть не заплакала, но сдержалась, крепко зажмурив глаза и сжав губы.
Потом они оказались в каком-то доме, там были лестница и дверь. Мужчина посадил ее на кровать, и комната была темной, очень-очень темной. Потом он опять сказал что-то грубое, и дверь закрылась. Девочка осталась одна в полной тьме.
Похитители не знали, что с ней делать. Они вообще ничего не знали. Они даже не сняли с нее ботиночки.
А потом произошло то, чего она ждала, но ничего не могла с собой поделать: что-то теплое разлилось у нее под одеждой, промочив платье, пальто и постель, на которой она сидела; и тут Харриет поняла, что никто не придет помыть ее и что сменной одежды тоже нет, что больше никто ей не поможет, что она осталась одна на веки вечные, потому что мама потеряла ее.
Она затряслась всем своим маленьким тельцем и заплакала.
Мишлет гладил ее по голове. Он сбрызнул одеколоном свои руки, шею и грудь, и от этого сладковатого запаха ее начало мутить, но еще больше тошнило от его мерзких поцелуев.
– Он не спит? – прошептала Салли. – Поэтому мы не должны шуметь?
– Он спит очень чутко. Доктор прописал ему снотворное, но он все равно постоянно просыпается. У него сильные боли в спине. К тому же обезьяна его достает… Не думай о нем, Луиза.
– Бедняжка. Так его жаль. Как же он одевается? Как моется?
– Я помогаю ему. Во всем. Еще один слуга помогает мне поднять его, а все остальное делаю я.
– А что с ним случилось?
– Почему ты спрашиваешь? Не думай о нем, Луиза. Я-то ведь не парализован. И ты тоже. Смотри, как красиво ложится отблеск свечи на твою кожу… Вот. Дай поцелую твою ручку…
Что-то монотонное, будто глухой барабан, стучало в голове Салли. Ей казалось, она открыла какую-то тайну, какой-то секрет. В ней затаилось подозрение, о котором она не хотела думать, то, о чем она знала все это время, но боялась взглянуть правде в глаза… Салли чувствовала, что находится в поезде, в котором нет машиниста. Она дернула рычаг, локомотив стронулся с места, и теперь она не знала, где тормоза. Состав ехал все быстрее, и ей приходилось дергать все рычаги подряд, заставляя поезд лететь с еще большей скоростью, потому что даже крушение будет лучше, чем это неумолимое, безостановочное движение вперед…
Глаза Мишлета сверкали. Он витал где-то далеко. Заметив это, Салли впервые осознала, какой опасности себя подвергает, потому что поняла: Мишлет просто сумасшедший. Она задумалась, сможет ли в случае чего дотянуться до пистолета. Кстати, где он? Не дотянуться…
И тут из соседней комнаты раздался голос Цадика.
– Мишлет, иди сюда, – громко позвал он.
Мишлета передернуло, он пришел в сознание, встал, протер глаза и надел халат, прежде чем открыть дверь в соседнюю комнату.
Салли лежала тихо и слышала, как Цадик сказал:
– Я не могу уснуть, Мишлет. Дай мне сигарету и налей бренди.
Читать бесплатно другие книги:
