Шизофрения. Найти и потерять себя Файлер Натан
Руки, если держать их под холодной водой, казались реальными. Десять, может двадцать раз на дню он прятался от сестер и стоял у раковины в своей палате, включив воду, смывая плохую энергию. Он как-то наполнил бутылку своей мочой и выпил, он сжимал кулаки так, что на ладонях оставались раны от ногтей, он кидался на двери и стены с кулаками, крича и завывая.
Некоторые из этих действий были нужны, чтобы проверить, жив ли он еще. Другие – чтобы выяснить предел своих физических способностей, продолжить военные тренировки.
«В определенном смысле, когда рассказываешь такие вещи – переживаешь их заново, – сказал мне Джеймс при первом нашем разговоре, когда он оправлялся после обострения. – С некоторыми вещами, которые я творил в тяжелые моменты, я пытаюсь примириться до сих пор».
Сегодняшний наш разговор скачет вперед-назад по жизни Джеймса. Он несколько раз бывал в больнице. Он вспоминает, что в первый визит, когда он был еще подростком, мать навещала его каждый день. Она приносила ему молоко – любимый напиток – и сидела с ним часами, разделяя его волнение.
Он велел ей проваливать. Он хотел не ее.
Джеймс до сих пор сожалеет об этом. Ему тяжело думать о том, как больно ей было слышать эти слова. «Поймите правильно, я всем сердцем люблю маму. Но в тот момент…»
«Вам нужен был отец?» – заканчиваю за Джеймса я.
«Мне нужен был отец. Очень нужен. Я плакал о том, чтобы он пришел и спас меня. Но он не пришел».
Джеймс помнит ночь, когда силы окончательно покинули его. «Я полностью исчерпал физические, психологические и душевные ресурсы. Было поздно, везде темнота. Со мной не было никого из семейных, сестры, наверное, заперлись в своей каморке, но для меня они просто не существовали. Я лежал на кровати. Вокруг было так темно, что я поверил. Я твердо знал, что я – последний оставшийся в мире человек».
Он ощутил, что находится на краю пропасти, что один шаг отделяет его от бездны.
Той ночью он молился. «Это было что-то вроде примирения с моим биологическим отцом и Отцом Небесным», – объясняет Джеймс. Это был поворотный момент, потому что Джеймс почувствовал, что его молитва услышана. «Не было никакого удара грома или гигантской руки с неба. Но я почувствовал, как внутри меня голос сказал: хуже уже не будет».
Джеймс держал Библию в своей палате. Она всегда лежала на прикроватной тумбочке. Он перечитывал ее снова и снова. Часто он выходил с ней на улицу, чтобы ветер переворачивал страницы, выбирая за него место в книге. Ветер был дыханием господа, открывшиеся страницы обращены лично к Джеймсу. В отделении была пациентка, старушка, расхаживающая в ночнушке и кричащая что-то про агнца Божия. Джеймс знал, что она говорит о нем. Все складывалось: он был в Сандхерсте, был солдатом. Его тренировали отнимать жизни, но и спасать тоже. Он должен был стать судией над живыми и мертвыми. Он был вторым пришествием, мессианской фигурой, самым важным человеком на земле.
Шизоаффективное расстройство
Лекарство, которое давали Джеймсу – тот густой оранжевый сироп, – называется хлорпромазин. Это первый в своем роде антипсихотический препарат, известный своими суровыми побочными эффектами не меньше, чем своей эффективностью.
Джеймс быстро понял, что персоналу больницы нужна его покорность и что если он ее не проявлял, то приходилось принимать хлорпромазин. Он до сих пор не думает, что лекарство особенно помогло ему. «Его было достаточно, чтобы меня в конце концов выписали. Но если тебя выписывают, это не значит, что все плохие мысли остаются в больнице, – рассуждает Джеймс, – в целом, мне кажется, побочные эффекты перевешивали положительные». Проведя в клинике около месяца, он просто начал говорить сестрам и психиатрам то, что они хотели слышать. «Так ты и выбираешься из больницы. Не потому что тебе лучше, или ты излечен, или не думаешь о плохом. Ты просто говоришь то, что позволит им выпустить тебя на волю».
В конце концов Джеймса отправили жить к матери с диагнозом «параноидальная шизофрения». В последующие визиты диагноз будет пересмотрен и изменен на «шизоаффективное расстройство»: сочетание симптомов шизофрении и расстройства настроения (вроде мании и депрессии). Недавно диагноз Джеймса снова поменялся – теперь это «биполярное расстройство».
Джеймс, со своей стороны, не особенно обращает внимание на такие ярлыки. «У меня синдром Джеймса», – пожимает он плечами.
Твердо стоять на ногах
Ты понимаешь, что все это неправда.
Тебя заставили поверить в то, что ты очень важен, что ты нужен этому миру. А затем ты видишь, что это был обман. Твой мозг сыграл с тобой злую шутку. Ты чувствуешь себя преданным.
Со временем симптомы Джеймса свелись к тому, что профессионал назвал бы бредом величия. По выходе из клиники он значительное время провел, свернувшись перед телевизором на диване в доме у матери, пытаясь понять, в какой же момент все пошло не так.
Каждые две недели к нему заходила медсестра, чтобы сделать очередной укол. Ампулы хранились в мамином холодильнике. Перед приходом медсестры Джеймс стаскивал себя с дивана и шаркал на кухню, чтобы вынуть ампулу из холодильника и положить на стол – теплую жидкость было не так больно вводить.
Сегодня Джеймс сидит на своем диване, он тянется за табаком, делает самокрутку. Он прочищает горло.
«Мне очень сложно было смириться с тем, что я провалил армейскую подготовку. Наверное, даже сложнее, чем со своими психическими проблемами. Я так старался, так хотел быть лучшим, думаю, из-за этого было еще тяжелее, когда меня уволили. Если вкладываешься во что-то целиком, чертовски больно, когда все летит в тартарары. От меня избавились, как от обузы, посадили в караульную и велели ждать мамочку. Мне кажется, какая-то часть меня не могла пережить это предательство, то, что меня снова отвергли. Так что вместо этого мозг сконструировал другую реальность, в которой я все еще был важен для них».
Джеймсу нелегко было подняться с маминого дивана и начать строить жизнь заново, и первые несколько попыток не привели ни к чему хорошему.
Больше страданий. Больше госпитализаций.
Джеймсу сказали, что не стоит рассчитывать на то, что он сможет когда-то устроиться на работу, вступить в отношения или жить отдельно. Он воспринял эти слова как вызов. Он считает, что в конечном итоге ему нужно благодарить за это армию. Что если он добился хоть чего-то в жизни, то во многом это случилось потому, что в армии его научили самодисциплине и привили веру в собственные силы.
Джеймсу было 25 лет, когда он попытался устроиться на работу в пожарно-спасательную службу. Физическую подготовку он сдал с первого раза, но, поскольку он не стал скрывать историю своей болезни, врач из департамента охраны здоровья предложил ему подождать месяц, посмотреть, как пойдут дела, и затем прийти еще раз. Джеймс не удивился, но и сдаваться он не думал. Еще четырежды его просили «прийти через какое-то время». Он приходил. Птичка напела, что разрешение на работу ему стоит просить в министерстве внутренних дел, – так Джеймс стал первым в Британии пожарным с диагнозом «шизофрения».
Джеймс так и не заполучил Меч чести, но за восемь лет, что он провел с пожарной бригадой, он заслужил благодарность начальника за участие в сложных спасательных операциях.
Мотивационные речи Джеймса теперь пользуются популярностью. Он рассказывает о своем опыте, чтобы бороться с дискриминацией и улучшать качество услуг, оказываемых психиатрическими службами. Мне легко это представить, Джеймс – прирожденный рассказчик. Он также помогает консультациями и тренингами в сфере восстановления после обострений психических расстройств. Джеймс признается, что он поведал мне только половину истории: когда он получал награду от пожарной службы, из толпы на него смотрела Лесли, жена.
Они встретились вскоре после первой госпитализации Джеймса. С тех пор прошло 28 лет, но Лесли так же неизменно поддерживает мужа. Несколько лет назад, вспоминает Джеймс, они были вместе в Дублине – Джеймс должен был читать лекцию по случаю Всемирного дня психического здоровья. Он говорил о важности заботы и семьи. После окончания лекции множество людей захотели поговорить с женой Джеймса. Ее пригласили было на сцену, чтобы она сама сказала несколько слов, но я не удивился, когда услышал, что Лесли отказалась. Пока я находился в их доме, Лесли тоже в основном давала говорить Джеймсу. Для него же самое важное – знать, что она рядом. «Люди говорят о независимости, – поясняет Джеймс, – неудивительно, что ребята в больнице так боятся выписки, если им только и говорят, что о независимости. Я не думаю, что нужно учить людей полной самостоятельности. Взаимная зависимость, сосуществование – вот что важно».
Во время нашего разговора собака Джеймса – новошотландский ретривер по имени Элла – лежит, свернувшись, на диване рядом с ним. Он чешет ей живот: «Я тебя люблю, Элла. Ты зависишь от нас, а мы зависим от тебя».
Рецидивы болезни для Джеймса – часть жизни. Каждый раз, когда случается обострение, он снова особенный, важный, незаменимый. Он король, солдат, мессия. Падать с этого высокого пьедестала больно, но неизменная поддержка Лесли, нескольких близких друзей и любимой собаки смягчают падение.
Диагноз
Я много думал о том, что сказал мне Джеймс. О том, как, получив целый букет разных психиатрических диагнозов, включая несколько подвидов шизофрении и (недавно) биполярное расстройство, Джеймс больше не особенно обращает на них внимание. Хватит с него.
«У меня синдром Джеймса», – заключает он.
Его опыт приобретения многочисленных психиатрических ярлыков не удивит никого, кто провел хоть какое-то время в контакте со службами психиатрической помощи. Большинство людей, с которыми вы познакомитесь в этой книге, получали два-три разных диагноза, некоторые – намного больше. Один из моих друзей, «получатель психиатрических услуг», шутит, что собирает диагнозы, как покемонов.
Конечно, есть множество объективных причин, по которым психическое расстройство может в разное время быть диагностировано по-разному. Если я сегодня пойду к терапевту с вывихнутым плечом[19], а на следующей неделе – с першением в горле[20], то доктор вполне резонно придет к разным заключениям. Чтобы оправдать смену психиатрического диагноза, мы можем сказать, что проблемы и их проявления изменились. Но скажу вам по секрету: никто (даже самые ярые защитники психиатрической диагностики) не верит, что смена диагноза объясняется в большинстве случаев именно так. На самом деле совершенная неспособность последовательно ставить верные диагнозы уже долгое время подогревает что-то вроде экзистенциального кризиса психиатрии. Это ахиллесова пята, в которую критики не перестают метить. Вполне может оказаться, что диагноз «синдром Джеймса» куда более надежен, чем «шизофрения», и уж точно не менее научен. Мне думается, такое заявление может обескуражить читателя. Чтобы объясниться, мне нужно на какое-то время занять ваше внимание историей увесистого и противоречивого издания под названием «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», которое часто сокращают до аббревиатуры DSM. Эта книга считается чем-то вроде Библии психиатрии[21].
Впервые опубликованное в 1952 году Американской психиатрической ассоциацией руководство DSM стало первой попыткой создания исчерпывающего диагностического инструмента. В этом издании были собраны все диагностируемые психические расстройства, к каждому прилагался список симптомов, которые, при выявлении их у пациента, позволяли психиатру поставить формальный диагноз. Вся суть в том, что так врач мог быть уверен, что другой специалист, руководствующийся тем же изданием, придет к такому же заключению. Это руководство призвано было наконец-то покончить со всем известной проблемой – психиатры слишком часто не могли согласиться в том, что же «не так» с пациентом.
Но получилось так, что первое издание DSM оказалось не слишком эффективным решением этой проблемы. Так же и сиквел, DSM-II, вышедший шестнадцать лет спустя, в 1968 году, не помог выйти из затруднительной ситуации. Оба издания содержали фатальный дефект: описания расстройств были слишком коротки и расплывчаты, чтобы на что-то серьезно повлиять.
Проведенные исследования показали, что два психиатра, осматривая одного и того же пациента (иногда с разницей буквально в минуту), ставят одинаковый диагноз только в 50 % случаев[38]. Это слишком походило на подбрасывание монетки. В лучшем случае речь шла об обоснованных догадках, в худшем – о гадании на кофейной гуще. Последовавшие затем исследования вскрыли еще одну проблему: критические расхождения в том, как психиатрические диагнозы ставятся в разных странах. В одном из экспериментов группе психиатров из Америки и Британии показывали видеозаписи пациентов из США и Великобритании. Британские специалисты заключили, что видят признаки маниакально-депрессивного расстройства, шизофрении и расстройства личности. В то же время американцы поставили диагноз «шизофрения» абсолютно всем[39].
Так что психиатрическая диагностика и так уже некрепко стояла на ногах (особенно в связи с подходом американских психиатров, которые ставили шизофрению направо и налево), когда получила новый сокрушительный удар.
В эксперименте, который оказался одним из самых важных событий в жизни современной психиатрии, психолог Дэвид Розенхан и несколько его коллег намеренно попали в различные психиатрические госпитали по всей Америке. Они провернули «вторжение», симулируя один-единственный психотический симптом. Каждый из них рассказал при поступлении, что слышит голоса, говорящие: «Пусто, серо, глухо». Как только участников эксперимента помещали в палату, они больше не упоминали о голосах и вели себя абсолютно нормально (что бы это ни значило). Вопрос экспериментаторов заключался в следующем: заметит ли кто-то, что они симулировали? Ответ: нет, этого не произошло[40]. Поразительным образом персонал оставил псевдопациентов в госпитале (в некоторых случаях – на много месяцев), каждому пришлось признать, что у него есть психическое расстройство и принимать лекарства.
Всем симулянтам, кроме одного, по выписке был поставлен диагноз «шизофрения в ремиссии».
Результаты эксперимента иногда приводят как свидетельство жестокости и некомпетентности медицинского персонала, возможно, потому, что примерно в то же время на большие экраны вышел фильм «Пролетая над гнездом кукушки». Люди просто боялись – хоть в этом страхе и было некое вуайеристское удовольствие, – что если они попадут в сумасшедший дом, то никогда не выберутся, что они могут оказаться наедине с психами и сестрой Рэтчед. Сам Розенхан советовал воздерживаться от наиболее зловещих интерпретаций: «Было бы прискорбной ошибкой заключить, что произошедшее является свидетельством глупости или злого умысла медицинского персонала. Скорее наоборот, наше общее впечатление было таково, что этим людям не все равно, что они хотят помочь и что они весьма умны. Логичнее будет отнести их ошибки, иногда роковые, на счет среды, в которой они находятся постоянно, а не на счет бессердечия или непрофессионализма. Их восприятие и поведение определялись ситуацией, а не плохим отношением к пациентам. В более благоприятной среде (меньше привязанной к ярлыкам и диагнозами) прогнозы и заключения их, вероятно, также были бы благоприятнее»[41].
Несмотря на это заявление, американская психиатрия претерпела унижение, отголоски которого чувствовались и за пределами США. Атакуемые со всех сторон и неудовлетворенные первыми двумя изданиями DSM, члены Американской психиатрической ассоциации сформировали группу, которая в конце концов издаст в 1980 году DSM-III.
Да, на первый взгляд такая реакция не кажется радикальным поворотом в науке. Но никогда, ни до, ни после, третья часть франшизы не становилась такой сенсацией. Именно в этот год психиатрия (если точнее – биомедицинское ее течение) восстала, как феникс из пепла, и заявила свои права на понимание человеческого разума.
Оглядываясь назад, уже нелегко понять, как произошел этот грандиозный сдвиг. Надежность диагнозов в клинической психиатрии все так же осталась (и остается до сих пор) под большим вопросом[22]. И все же DSM-III предложило миру кое-что менее осязаемое, но на поверку чрезвычайно важное: оно наконец-то выглядело, как порождение науки. На его страницах не было больше затхлого фрейдизма и психаналитического диалекта, к которому так надолго пристрастилась психиатрия. Вместо этого появились детальные, развернутые и очень конкретные диагностические критерии для каждого расстройства вкупе с удобными таблицами и списками.
Возьмите, к примеру, депрессию. В DSM-II она звалась «депрессивным неврозом» и описывалась так: «проявляется в чрезмерной депрессивной реакции на внутренний конфликт или определенное событие в жизни по типу потери любимого или ценного имущества»[42]. В противоположность этому описание «клинической депрессии» в DSM-III занимало несколько страниц, включая детальную памятку. Чтобы попасть под это определение, пациенту необходимо было продемонстрировать как минимум пять различных симптомов. Одним из них должно было обязательно быть сниженное настроение, и наряду с ним еще четыре симптома (из восьми возможных) вроде потери аппетита, бессонницы, апатии, суицидальных мыслей и так далее[43]. Эти симптомы должны были проявляться почти каждый день в течение хотя бы двух недель. Также детально были прописаны критерии, исключающие депрессию. Все это очень четко: простым языком написано, что такое депрессия и что ею не является. То же для маниакально-депрессивного расстройства. То же для шизофрении.
И на первый взгляд все это в высшей степени разумно. Так же как было разумно – и, безусловно, необходимо, – что в 1974 году (в шестой редакции DSM-II) гомосексуальность была наконец исключена из списка психических расстройств.
Но вопрос, который нам нужно задать: как, собственно, принимаются эти решения? Почему депрессия определяется наличием пяти симптомов, а не четырех или шести? Почему две недели, а не два дня, не два месяца? Почему в 1973 году гомосексуальность – болезнь, а в 1974 – уже нет?
Это все хорошие вопросы, потому что они приводят нас к критике DSM и в конечном счете выявляют ключевой недостаток в самом фундаменте психиатрии.
«Я обычно провожу такую аналогию: в XVII веке несколько деревенских жителей могли собраться и единогласно заключить, что их соседка – ведьма». Это слова клинического психолога и писательницы Люси Джонстон, мы уже встречались с ней на страницах этой книги, когда говорили о стигме. Она еще утверждала, что самый надежный способ избавиться от стигмы – отменить психиатрические диагнозы. Как и Джеймс, она не особенно доверяет названиям для таких вещей. На самом деле она считает, что и вещей-то никаких нет. «Когда-то давно существовал тренд на разоблачение ведьм, – поясняет она. – Вероятно, все жители деревни могли быть твердо уверены, что старушка, живущая на отшибе со своими кошками и метлой, – ведьма. Так что это заключение, на которое можно полагаться. Но разве можно сказать, что они в самом деле распознали ведьму?»
Доктор Люси Джонстон говорит о разнице между научными концепциями «надежности» (которая говорит лишь о согласованности, постоянстве результатов или мнений) и «достоверности» (если по-простому: как утверждение отражает объективную реальность). «Можно убедить всех вокруг, что у человека шизофрения, – продолжает Джонстон, – хотя на практике обычно невозможно даже это. Но, предположим, вам удалось. Значит ли это, что вы идентифицировали нечто реальное? DSM добивается только надежности, но никак не достоверности. Мы понятия не имеем, отражают ли наши диагнозы хоть что-то реальное. Я считаю, что не отражают».
Нам может быть сложно переварить эту информацию. Такие термины как депрессия, синдром дефицита внимания, шизофрения широко используются как в СМИ, так и в повседневной жизни, и ни у кого не возникает вопросов. Как эти слова могут не отражать реальности?
Или более конкретно: как эти слова могут не иметь ничего общего с материальными вещами в нашем мозге или генетическом коде?
Само собой, нигде чаще не используют психиатрические диагнозы, чем в профильной больнице. Когда я работал медбратом в психиатрической клинике, во время пересменки (именно тогда случаи пациентов обсуждаются всей командой) диагноз человека часто был первым, что о нем говорится, вместе с именем и отделением: «Мохаммад Х., третье отделение, долгая история параноидальной шизофрении…», «Джейн И., свободное посещение, похоже на первое проявление биполярки…» и так далее.
Я ни в коем случае не хочу сказать, что оглашение диагноза – это все, что можно услышать на пересменке. Вовсе нет. Много времени уделяется обсуждению того, как люди себя чувствуют, планам ухода, назначению препаратов и оценке рисков. Но диагноз человека совершенно точно занимал доминирующую позицию, объявлялся в самом начале, наряду с такими реальными и конкретными вещами, как полное имя и местонахождение. Это что-то да значит, правда?
Чтобы ответить на эти вопросы, Люси Джонстон подчеркивает важное различие между симптомом и признаком какого-либо заболевания[44].
Симптомы – это те жалобы, с которыми человек приходит к врачу или фармацевту, что-то вроде тошноты, болей, усталости и тому подобного. Часто симптомы исключительно субъективны по своей натуре. Представим, например, что человек приходит на прием к врачу, потому что все время хочет пить, несмотря на нормальное потребление жидкости. Это субъективный симптом: у нас пока нет инструментария, чтобы подтвердить или опровергнуть аномальную жажду пациента. Вместо этого мы верим пациенту на слово и начинаем думать о возможных причинах.
Можно также спросить у пациента, происходило ли еще что-то необычное в последнее время. И, скажем, пациент и правда испытывал другие симптомы: он все время устает, и, если подумать, то он немного потерял в весе. В этот момент врач (поскольку он понимает, что он всего лишь малюсенький кусочек книги о «психическом расстройстве» и потому пора заканчивать с этим примером) начинает склоняться к диагнозу сахарный диабет.
Но такой диагноз ставится не только на основе субъективных симптомов. Любой врач проверил бы свое предположение, назначив анализы, которые выявят признак болезни, который, в отличие от многих симптомов, может быть подтвержден другими людьми. Обычно признаком болезни является показатель, который можно сравнить с объективной нормой.
Так что в нашем случае признаком болезни может стать повышенный уровень глюкозы в крови, который объективно можно подтвердить тестами.
Очень важно здесь то, что установлена биологическая причинно-следственная связь между признаком и симптомом. Повышенный уровень глюкозы вызван сниженной чувствительностью тканей и нарушением выработки глюкозы. Это, в свою очередь, означает, что телу необходимо сжигать больше собственного жира и мышц, чтобы производить энергию – отсюда усталость и потеря веса.
Я не хочу сказать, что мы полностью понимаем механизмы сахарного диабета. Как и в случае с большинством заболеваний, наше понимание развивается со временем, и в последние годы были открыты новые причины повышения уровня глюкозы в крови (признаки признаков, так сказать), что позволило начать испытания новых способов лечения. И все же именно понимание связи между симптомом и основополагающей биологической причиной является фундаментом всей клинической диагностики за одним-единственным исключением – психиатрия.
«Мне кажется, что мы недостаточно говорим о том, – сетует доктор Люси Джонстон, – что нет твердых доказательств тому, что все эти психиатрические проблемы – или, по крайней мере, большинство из них – результат конкретного нарушения в теле или головном мозге».
Честно говоря, за все годы работы в психиатрической клинике я ни разу не видел, чтобы Мохаммаду Х. или Джейн И. назначили МРТ или анализ крови, чтобы подтвердить шизофрению или биполярное расстройство.
Ни единого раза.
Потому что это невозможно. Не существует таких анализов[23]. И этот недостающий кусочек пазла неизменно ставит под большой вопрос научное обоснование психиатрических диагнозов.
После издания в 2013 году нового руководства – DSM-5 – Томас Инсел, руководитель Национального института психического здоровья (самой крупной организации, исследующей вопросы психического здоровья), написал:
Задача нового руководства, как и предыдущих его изданий, заключается в создании общепринятого языка для описания психопатологий. Несмотря на то, что DSM иногда сравнивают с «Библией» в своей области, это в лучшем случае словарь, предоставляющий определенные ярлыки и их описания. Полезность каждого издания DSM исчерпывается «надежностью» – тем, что специалисты будут одинаковым образом использовать терминологию. Недостаток же DSM – в отсутствии достоверности… Люди, страдающие психическими расстройствами, заслуживают лучшего[45].
Столкнувшись с этим мнением и шквалом схожей критики со всех концов профессионального поля, глава выпускающего комитета DSM-5, доктор Дэвид Купфер, признал:
В будущем, мы надеемся, мы научимся определять расстройства с помощью биологических и генетических маркеров с полной надежностью и достоверностью. И все же это будущее, предвкушаемое еще с 1970-х годов, остается достаточно отдаленным. Мы десятилетиями говорили пациентам, что ждем обнаружения биомаркеров. Мы ждем до сих пор[46].
Все это ставит перед нами резонный вопрос. Если психические расстройства не определяются (известными нам) биологическими причинами, то чем они вообще определяются? Мы также можем вернуться к вопросу, который задавали выше: как так выходит, что вчера гомосексуальность – расстройство, а сегодня – уже нет? И каким образом диагностические критерии стали настолько более точными (по крайней мере со времен DSM-II)?
Короткий ответ (он же длинный ответ, это иногда сбивает с толку) заключается в том, что мы более-менее выдумываем критерии на ходу.
Ну, или группы влиятельных психиатров выдумывают критерии на ходу. Прорыв, который совершило издание DSM-III, во многом заслуга доктора Роберта Спитцера, собравшего группу коллег-единомышленников, чтобы решить вопрос о внесении и исключении (в основном добавлении) определенных расстройств в руководство DSM, а также согласовать определения и диагностические критерии этих расстройств[24].
Выражаясь иначе: комитет решает, что мы будем называть психиатрическим расстройством.
Такие комитеты и консультирующие их люди будут, несомненно, опираться на то, что они наблюдают в своей клинической практике. Но также невозможно отрицать, что на их решения будут влиять и другие факторы – политические, социальные или экономические. Именно поэтому гомосексуальность перестала быть болезнью – просто пришли новые времена. Точно так же набравший силу феминизм ответственен за удаление из пересмотренного издания DSM-III 1987 года диагнозов «предменструальный синдром» и «мазохистическое расстройство личности» (читай: ты сама виновата в бытовом насилии)[47].
В интервью 2007 года психиатр и писатель Дэниел Карлат спросил доктора Роберта Спитцера о том, как именно его команда решила, что человеку нужно продемонстрировать как минимум пять симптомов, чтобы получить диагноз «клиническая депрессия». Спитцер лукаво улыбнулся и ответил: «Потому что казалось, что четыре – это недостаточно. А шесть было уже чересчур»[48].
Что ж, интуитивно с этим можно согласиться. Конечно, гомосексуальность – не болезнь. Не стоило вообще запихивать ее в эту категорию. И пять – очень приятное, полное число (надеюсь, вы получите удовольствие, прочтя пять историй, приведенных в этой книге).
Но не нужно путать все это с наукой. DSM – это, пользуясь словами бывшего директора Национального института психического здоровья доктора Стивена Займана, «страшный сон любого ученого»[49].
Несмотря на все сказанное, нельзя назвать все психиатрические диагнозы абсолютно произвольными. Это не так. Диагнозы – это названия, данные определенному комплексу переживаний и поведения, которые достаточно часто проявляются все вместе.
Школьник, которому часто тяжело фокусировать внимание на учителе, также может легко отвлекаться на происходящее вокруг. Ему может быть непросто следовать инструкциям. Ему может быть тяжело дожидаться своей очереди, и потому он перебивает одноклассников, непрестанно ерзая на стуле. Такого поведения в комплексе часто бывает достаточно, чтобы поставить диагноз СДВГ. Подобным образом ставится почти любой психиатрический диагноз. Испуганный подросток, который утверждает, что слышит голоса, говорящие ему причинить себе вред, может также иметь тревожные и странные мысли. Его преследуют соседи. В его мозг телепатически передают идеи. У него нет социальной жизни, он апатичен, его родители утверждают, что он растерял все свои амбиции. Подобные истории звучат настолько часто, что можно говорить о паттерне, о закономерности и концепции – ее мы и называем шизофренией.
Подвох диагностического процесса состоит в том, что у этих паттернов совсем не редко оказываются весьма размытые границы. Человек, в голову которому приходят мысли, типичные для так называемой «шизофрении мышления», может также испытывать чувства, обычно ассоциируемые с так называемым «биполярным расстройством» или с «депрессией». Это отчасти объясняет, почему столь многим пациентам на протяжении жизни ставят разные диагнозы. Также стоит об этом помнить, когда мы думаем о причинах поразительно быстрого увеличения числа «психических заболеваний». В DSM-I было описано 128 психических расстройств, которыми может страдать человек. DSM-III добавил к списку еще сотню, но на этом никто не остановился. В DSM-5 расстройств уже 541.
Что-то выглядит немного как шизофрения и немного как биполярное расстройство? Вуаля: шизоаффективное расстройство.
Возможно, кто-то испытывает симптомы, типичные для конкретного расстройства, но им немного недостает интенсивности? Ничего, всем можно поставить диагноз. У вас не совсем еще клиническая депрессия? Поздравляю – дистимия. Что-то не так, но еще не биполярное расстройство? Это циклотимия. Можно привести фразу, которой часто пользуются критики психиатрической диагностики: на всех найдется диагноз. Фармацевтические компании также оказали влияние на этот феномен. В то же время некоторые академики не считают совпадением, что этот процесс начался в эпоху Тэтчер и Рейгана, а также в момент усиления неолиберальной политики, направленной на переклассификацию граждан в потребителей и характеристику бедности как вины бедных.
Мы знаем наверняка, что крайняя нищета и социальное неравенство негативно влияют на наше психическое состояние, и нет нужды говорить, что эти факторы неразрывно связаны с политикой. Увеличение числа психиатрических диагнозов может – по крайней мере, в какой-то степени – служить интересам влиятельных политиков. Лучше путь миллениал, отдающий две трети своей нестабильной зарплаты за аренду затхлой комнатенки в доме с другими такими же бедолагами, считает, что у него «паническое расстройство», чем ищет причины проблем в другом месте.
Сегодня психиатрические диагнозы в чем-то похожи на модные бренды – в этом сезоне популярны[25] «депрессия» и «тревожность», их продвигают и монетизируют, публикуя огромное количество книг по «самопомощи», разрабатывая новые способы лечения. В то же время менее популярные бренды вроде так называемого расстройства личности не получают финансирования – так выковывается очередной виток неравенства.
Я лично считаю, что Стивен Фрай довольно точно сказал, что «наклеивание подобных ярлыков больше говорит о состоянии общества, чем о человеческом разуме». Он говорит здесь о собственном опыте – ему ставили и диагноз «биполярное расстройство» и циклотимию. Сам Фрай выразился, как всегда, поэтично: «Бабочка не перестанет летать, назови ее монархом, птичкой или Danaus plexippus. Названия важны, но иногда они мешают осмыслению»[26].
Доктор Люси Джонстон и ее единомышленники также считают, что, кроме антинаучности методов постановки психиатрических диагнозов, существует еще одна проблема. Описанные в различных руководствах «симптомы» обычно состоят из мыслей, чувств и поступков «пациента», и сложно бывает провести границу между «нормальным» и «ненормальным».
Даже высокопрофессиональные специалисты могут иметь разные точки зрения (и обычно так и бывает) на, например, то, каков «подобающий» уровень внимания у ребенка, и, соответственно, ставят детям диагноз СДВГ по-разному.
Наши мысли и чувства и так являются крайне субъективной материей, а специалисты в области психического здоровья вынуждены добавить еще один уровень субъективности, чтобы составить собственное суждение. Детский и подростковый психиатр-консультант Сами Тимими объясняет: «Когда врач заявляет, что пациент в клинической депрессии, или у него СДВГ, или биполярное расстройство, или что угодно еще, он не только превращает свое субъективное мнение во что-то наукообразное, он как бы овеществляет его – делает нечто эфемерное непоколебимым фактом». Так появляются своего рода «психические шоры»: объяснение тех или иных событий с помощью психиатрического диагноза выходит на первый план, а другие версии происходящего остаются без внимания. Так, например, если человек верит, что СДВГ – это «реальная» болезнь, существующая в его мозге и потенциально неизлечимая, то этот человек – и все его знакомые – будут действовать в соответствии с таким убеждением. Это самоисполняющееся пессимистическое пророчество[50].
И нигде этот риск не выше, чем в случае с так называемой шизофренией. «Как только звучит слово шизофрения, мы перестаем искать, – рассказывает Джонстон. – У нас появляется псевдообъяснение, и мы не смотрим глубже. Сегодня совершенно неприемлимо с профессиональной, этической и научной точки зрения говорить о таких диагнозах как о факте».
С этим аргументом я иду к профессору сэру Робину Мюррею, психиатру, который считается ведущим в Британии специалистом по шизофрении. Мы еще обратимся в свое время к его собственным исследованиям, но на мой вопрос о проблеме дианостики он отвечает однозначно: «Хотя я всю жизнь посвятил исследованию шизофрении, – говорит он мне, – я не думаю, что она существует как отдельный конкретный феномен. Я бы ни за что не сказал пациенту, что у него шизофрения. Это во многих смыслах просто оскорбление. Я скорее бы сказал человеку, что у него повышенная уязвимость к тому, что психиатры называют психозом». Такой взгляд на шизофрению – как на крайнюю точку «спектра психозов» – широко распространен среди специалистов по психическому здоровью и исследователей, с которыми мне довелось работать. Возможно, дело здесь также в том, что я британец и работал именно в Британии. Как и до издания DSM-III, существует значительная разница в американских и британских диагностических интерпретациях. Американские специалисты в массе своей до сих пор считают, что шизофрения – дегенеративное заболевание мозга (вроде деменции), несмотря на то, что (если верить словам профессора Мюррея) весомых доказательств этому нет. Профессор в недавней своей статье написал: «Описываемый синдром уже начинает распадаться на множество различных случаев, вызванных вариацией числа копий [хромосомных сегментов в ДНК], злоупотреблением наркотиками, неблагоприятными социальными условиями и так далее. Скорее всего, процесс этот будет ускоряться, и термин “шизофрения” станет достоянием истории, как, например “водянка”»[51]. Неудивительно, что Мюррей весьма скептически относится к DSM, – для него это локальная американская система, с которой он не хочет иметь дела.
Так почему же, спрашиваю я, категории DSM продолжают быть фундаментом множества психиатрических дискуссий и исследований даже здесь, в Великобритании?
Ответ профессора поражает своей искренностью: «Исследователи вроде меня часто вынуждены использовать критерии DSM в своих работах. Причина – нам нужно печататься в американских журналах, потому что от импакт-фактора[27] зависит твоя должность в университете. И от индекса Хирша[28]. А напечататься в “Американском психиатрическом журнале” в три раза ценнее, чем в “Британском психиатрическом журнале”. Так что иногда мы используем критерии DSM, даже если сами не верим в их эффективность».
Это довольно удручающе, и об этом говорили и другие знакомые мне исследователи. Даже те, кто не особенно переживают за публикации своих статей в американских журналах, чувствуют, что руки их связаны. Широкий консенсус выглядит как-то так: несомненно, категоричные диагнозы (вроде депрессии и шизофрении) вводят пациентов в заблуждение. И мешают исследованиям. Но вся система клинической диагностики опирается на такие вещи, так что мы можем сделать? Дилемма еще и в том, что для проведения исследований нужно набрать группу пациентов. Очевидно, что отбирать их нужно по каким-то критериям и чаще всего – по предварительно поставленному диагнозу. Получается замкнутый круг. Как сказал мне один пожилой исследователь: «Если диагноз по DSM необходим, чтобы стать частью исследования, то если это исследование затем окажется успешным, что ж – результаты можно будет применять только к тем, кому поставили диагноз таким же антинаучным образом. Мы сами создаем себе препятствия».
И все же мы движемся вперед. Как мы узнаем ниже, существует множество теорий о том, что вызывает такие явления, которые мы называем шизофренией. Эти теории могут помочь облегчить жизнь тех, кого коснулись подобные проблемы.
Да, вокруг диагнозов беспрестанно ведутся споры, но что бесспорно, так это страдания людей. И эти страдания, к сожалению, иногда оказываются невыносимыми.
Мать
Разные смерти
Десятилетний Джо лежит лицом вверх на кухонном полу. У него закрыты глаза. Голова слегка повернута, светлые локоны разметались по полу, рядом стоит детский мольберт.
На этой фотографии я не могу разглядеть лезвие ножа, но, похоже, оно очень глубоко засело в шее ребенка.
«Он всегда любил розыгрыши», – говорит Клэр. Она показывает мне альбом в «Фейсбуке», здесь около тридцати фотографий Джо. Фото не в хронологическом порядке, поэтому мы скачем туда-сюда: от бодрого, радостного, бесконечно энергичного маленького мальчика, показывающего на камеру скейтборд или играющего с младшими братом и сестрой в семейном доме в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, к Джо-подростку, семнадцати- или восемнадцатилетнему в «открытые дни» различных психиатрических клиник Кардиффа, Уэльс.
На одной из таких фотографий семья собралась в парке Рот, известном парке викторианского периода в центре Кардиффа. Стоит ясное, холодное рождественское утро, семья собралась у озера. Клэр здесь, тут же отчим Джо – Эд и дети Клэр и Эда. Младшая сестра Джо взгромоздилась на новый велосипед. Дедушка – в смешной новогодней шапке. Джо стоит немного в стороне ото всех, у самого края кадра. Его кудрявые светлые волосы сбриты. Он очень пополнел. Лицо бледное и опухшее. Выражение – он смотрит прямо в камеру – абсолютно пустое.
Щелчок мышки – и вот снова непоседливый мальчуган: ребенок, любящий розыгрыши, мистера Бина, природу и динозавров. На фотографии он взобрался, растопырив ноги, на высоту половины дверного проема.
Сложно увязать между собой эти два образа, видеть одного и того же человека таким изменившимся за короткий период времени. «Он превратился из такого милого мальчишки в… – Клэр понижает голос. Она ищет подходящие слова. – Иногда мне было тяжело на него смотреть».
Пройдет меньше десяти лет с того момента, как Джо лежал на кухонном полу в Нью-Хейвене, притворяясь мертвым, – и он умрет один в грязной квартирке в Кардиффе. Он так и не найдет те сэндвичи, что Клэр оставила у двери. Она волновалась, что сын может быть голоден.
Ребенка можно оплакивать по-разному. Можно завидовать обстоятельствам, при которых погибли чужие дети. Этому научила меня Клэр. Можно видеть в новостях похороны солдат, погибших в Ираке, и отчаянно бороться с чувством зависти – их родители могут по крайней мере гордиться тем, как умерли их сыновья.
Можно завидовать матери, чьего ребенка унесла лейкемия. Какой чудесный малыш, какая потеря. Как благосклонно общество к тем, кто умер таким способом.
Можно изводить себя, виня за эти мысли. Это чувство вины высасывает энергию, приковывает к кровати. Эта вина соединяется с другой ужасной, постыдной, грязной виной. Страдание в полном одиночестве.
Мы с Клэр нашли скамейку в парке Рот, отсюда недалеко до места, где была сделана фотография.
Клэр сама предложила встретиться здесь. Парк расположен недалеко от дома, где они жили вместе до того, как все началось.
Воспоминания Клэр привязаны к физическим точкам на карте, и во время наших бесед она приводит меня в некоторые из тех мест, где хранятся ее воспоминания.
У меня есть ощущение, что я встретил Клэр в некоторый переломный для нее момент. Ее сын погиб восемь лет назад, она только что развелась и размышляет над тем, что же хочет делать в будущем. Раньше она была физиком. Она защитила кандидатскую в Кембридже. Клэр неохотно делится информацией о своей карьере, более того – с подозрением спрашивает о том, зачем я хочу включить даже эти незначительные детали в ее историю.
Проблема, объясняет она мне с мягким шотландским акцентом, оставшимся напоминанием о детстве в Эришире, в том, что это может все страшно упростить. Включая такие биографические детали, я как бы говорю читателю: вот Клэр. Посмотрите, какая она образованная, смышленая и благополучная. Она не может быть плохой матерью. Это все не ее вина.
Клэр не хочет такой интерпретации.
Большие надежды
Джо был результатом ошибки. Клэр вовсе не собиралась заводить детей. Марк – биологический отец – был веселым парнем, по крайней мере поначалу, но Клэр говорит, что «на роль мужа он никак не подходил».
Это были короткие и бурные отношения, закончившиеся скандалом, и двадцатитрехлетняя Клэр, еще работавшая над своей диссертацией, вдруг оказалась матерью-одиночкой.
Когда Джо исполнился год, она встретила Эда, невролога. Они поженились, и пять лет спустя на свет появился Джек, их старший сын. Клэр вспоминает, что Эд был абсолютно очарован своим первенцем. Иногда Клэр было тяжело видеть, насколько велика разница в привязанности Эда к мальчикам, но она могла это понять. Клэр уверена, что Эд очень старался построить настоящие родительские отношения с Джо, но у него не совсем получилось. Конечно, не способствовал этому и тот факт, что Джо был таким озорником, в то время как Джек был спокойным, более замкнутым – короче говоря, больше походил на отца.
Джеку было два года, а Джо – почти восемь, когда их родители решили перебраться в Америку. Эду предложили отличную работу— место лектора в Йельском университете.
Клэр стала домохозяйкой и воспитывала двоих сыновей. Изначально это должно было продолжаться всего год, а потом Клэр собиралась снова выйти на работу. Она согласилась остаться дома только на таких условиях. Но в глубине души она чувствовала и облегчение. Ей тяжело было совмещать карьеру и материнские обязанности. Она переживала и уставала, а компромисс с «годом передышки» позволял ей сохранить лицо. Это не было: «Все, больше не могу. Я бросаю работу». Это было скорее: «О, мы хотим в этом году сосредоточиться на карьере мужа». Два года спустя после переезда в Штаты в семье появилась дочка, Люси, и положение Клэр как домохозяйки было окончательно решено.
Они вели приятную и комфортную жизнь, по крайней мере, какое-то время. Клэр окунулась в новую культуру и с удивлением слушала, как ее дети подхватывают американский выговор. Она вспоминает одно из любимых семейных видео: Люси в детском саду стоит, прижав пухлую ручонку к груди, и приносит присягу американскому флагу.
В их новом доме в престижном зеленом районе Нью-Хейвена была электрическая дверь гаража. Эта дверь, управляемая с пульта, казалась квинтэссенцией всего американского образа жизни. Дети ходят друг к другу в гости поиграть, взрослые приглашают друг друга на ужин: все, разумеется, принадлежат к группе «успешных людей» с высокими ожиданиями от себя и других. Конечно, были и свои трудности. Когда Джо исполнилось девять или десять, стало понятно, что ему тяжело дается учеба в школе. Он не мог усвоить основные математические концепции и учителя посоветовали Клэр протестировать его на СДВГ. Это были 1990-е годы, когда диагностика и лечение этого расстройства в Америке были в зените[29]. Джо подходил под некоторые критерии, но этого было недостаточно для диагноза. Уж точно этого было недостаточно для того, чтобы Клэр посадила сына на риталин, тем более что она подозревала, что учитель просто не может с ним справиться и хочет его угомонить любым способом. Они были британцы, и они не собирались вступать на эту скользкую дорожку.
А потом у Джо начался подростковый период.
Стремление к нулю
Они пробовали запирать его дома, конфисковывать любимые компьютерные игры, пробовали и методы поощрения: «Если будешь хорошо себя вести, получишь мороженое». Проблема была в том, что ничего из этого не работало. Джо было неинтересно мороженое. Он перестал принимать участие в жизни семьи. Ему было тринадцать, он все еще обожал младшую сестру, но отдалялся от остальных родственников. Он все время ходил угрюмый, подавленный. В школе начались неприятности.
Однажды он украл снотворное у Эда и продал таблетки одноклассникам. В другой раз его поймали за воровством в аптеке – он пытался заполучить сироп от кашля, с которого можно «улететь». Клэр старалась рационализировать поведение Джо. Он бунтующий подросток. Это просто такой период. Когда Джо оканчивал среднюю школу, Клэр посетила мероприятие, устроенное в школе для родителей. Директор поднялся на сцену и произнес небольшую шуточную речь: «Если ваши дети добрались до старшей школы и не имели проблем с полицией – ваши дела идут отлично». Клэр утешил смех родителей после этой реплики. Ну да, у Джо были небольшие проблемы с полицией, но всего-то из-за сиропа от кашля. В широкой перспективе это не казалось чем-то ужасным.
Но дальше становилось только хуже. К моменту четырнадцатилетия Джо родители не могли оставлять дома алкоголь или деньги, потому что они сразу пропадали. Он много пил, курил марихуану, прогуливал школу – ему на все было плевать.
Его отношения с отчимом стали чрезвычайно натянутыми, потому что Эд принял на себя роль «строгого отца» – Джо ответил неприкрытой враждебностью. Клэр считает, что к этому времени главной мотивацией Эда была защита собственных детей от последствий поведения Джо. Об этом больно было думать, несмотря на то, что она могла понять его чувства, и, конечно же, она тоже хотела оградить Джека и Люси от деструктивного присутствия старшего брата.
Я хочу узнать, на чем держались отношения Клэр с Джо, пока разворачивались эти события. Я задаю этот вопрос потом еще несколько раз.
Клэр хорошо помнит Джо и Эда, недоверие между ними, крики и ругань. И она помнит Джо, стоящего, как страж, над маленькой Люси, пока та катает машинки в саду. Но те моменты, когда она оставалась наедине с Джо – их оказывается сложнее выудить из памяти. Она похоронила те воспоминания слишком глубоко.
Он никогда не проявлял агрессии к ней – она уверена, – но и особой любви она не чувствовала. Вечера в обнимку на диване за просмотром «Симпсонов» были делом далекого прошлого. Те немногие слова, которыми они теперь перекидывались, содержали зачатки конфликта. Она могла спросить его о деньгах, что пропали из ее сумки. Он мог буркнуть в ответ: «Это не я, что ты прицепилась». Затем восстанавливалось знакомое тяжелое молчание, прерываемое хлопком двери – Джо запирался в комнате.
Она читала книги, изучала методы – установка четких границ, задушевные разговоры: она любит сына, несмотря ни на что, но не намерена мириться с его поведением.
Примерно в то же время они опробовали и более кардинальные меры. Эд снял дверь спальни Джо с петель («Тебе придется заслужить наше доверие, Джо») и забрал его ключ от дома. Это не дало никакого эффекта. Джо сдружился с группой ребят постарше, у некоторых из них были машины, по крайней мере у одного – квартира. Он мог пропадать целыми днями.
Клэр сознательно перестала выходить в люди. Отчасти потому, что она была полностью измотана, отчасти потому, что боялась момента, когда разговор повернет в сторону детей. Ей было больно слышать, как друзья гордо перечисляют достижения своих отпрысков или жалуются на их мелкие проступки (он не слушается, он ужасно ленится), пока Джо болтается бог знает где и у него скоро суд по делу о наркотиках.
В то же время она не могла рассчитывать и на поддержку друзей. Не так давно она ожидала от Джо великих свершений, но ее ожидания постепенно снижались и теперь, по словам самой Клэр «стремились к нулю». Ей почему-то было очень стыдно. Она чувствовала на себе вес обвинения – она плохая мать. Она боялась, что другие ее осудят. Легче было оставаться дома.
Обвинение по делу о наркотиках было мелким (несколько оно вообще может быть). Джо поймали с другом в кустах, при себе у них был маленький пакет марихуаны. Но в тот момент город как раз вышел на борьбу с наркотиками, и Клэр вспоминает, что офицер полиции в участке дал понять, что Джо – худший из худших. Он пытался так запугать подростка.
Все стало выглядеть серьезнее, когда начался процесс. Суд проходил в районе, известном высокой статистикой насильственных преступлений. «Мы жили на малюсеньком островке благополучия и академии, но окружала нас самая настоящая нищета», – объясняет Клэр. Примерно в то же время в журнале GQ даже вышла обличающая статья: в ней рассказывалось о проблемах Йельского университета, «который живет как в зоне военных действий, среди бедности, преступности и наркотрафика – как и любой другой американский город». Клэр сидит на расписанной граффити скамейке в длинном коридоре у зала суда. Она не оглядывается по сторонам, она избегает встречаться глазами с людьми вокруг – ей представляется, что это могут быть закоренелые преступники, члены банд, люди, побывавшие в перестрелках. Впервые она позволяет себе подумать: а что, если Джо не исправится? Что, если его будущее выглядит так? Она отмахивается от этой мысли, цепляется за надежду, что этот суд даст Джо долгожданный пинок, что он не захочет больше оказываться в подобном положении.
Не успел никто моргнуть и глазом, как суд завершился. Джо присудили небольшой штраф и обязали неделю провести в палате реабилитации для подростков с наркотической и алкогольной зависимостью. После ему каждую неделю нужно было появляться в консультационном центре для неблагополучных подростков.
Пятнадцатилетний Джо с воспалениями на жирной коже, длинноволосый (он настоял на том, что будет стричься сам), сидел, развалясь, на скамье подсудимых. Он совсем не переживал. Ему не было страшно. Он не выказывал раскаяния. Самое неприятное: он выглядел так, будто происходящее его даже слегка забавляло.
Через черный ход
Поведение Джо играло большую роль в решении семьи перебраться обратно в Великобританию. Его исключили из школы. Никто так и не мог его контролировать.
Все больше отдаляясь от друзей, понимая, что стрессовая ситуация негативно отражается на ее браке, Клэр чувствовала себя страшно одиноко. Она надеялась, что возвращение домой позволит им положиться на помощь родственников, снова записать Джо в школу – начать все с чистого листа.
Были и другие факторы, повлиявшие на это решение. Клэр окончательно пресытилась ролью «домохозяйки в стиле 1950-х»: готовкой и уборкой, пока муж проводит время на работе. У нее не было разрешения на работу в Америке, и это, помимо прочего, определило вопрос с переездом. Эд нашел себе должность в университете Кардиффа, и они стали паковать чемоданы.
Утром того дня, когда они должны были улетать, Джо пропал. Он уехал с группой друзей – с теми ребятами, которые в основном катались по городу и искали, где купить наркотики. Джо принимал все, что мог достать, включая (так думает Клэр) героин и крэк[30] вкупе с аптечными препаратами и алкоголем.
Иногда он мог уйти на несколько дней.
Клэр была в бешенстве, ее чуть не стошнило. Хотя такого можно было ожидать от Джо. Клэр с мужем даже заранее советовались с юристом по поводу того, что можно сделать в такой ситуации. Что, если Джо наотрез откажется лететь с ними? Могут ли они его заставить? Возможно ли покинуть Штаты без него, выслать деньги и организовать его перелет позднее? Юрист наклонился над своим столом, кинул быстрый взгляд на фотографию собственных детей в рамке. «У вас пятнадцатилетний сын, – сказал он, – и вы серьезно обдумываете возможность улететь на другой континент и оставить его одного. Вы в своем уме?»
Конечно же, она не собиралась улетать без него. Если он не ехал, то и она не могла. Все, что происходило бы дальше, происходило бы полностью на условиях Джо.
Клэр почти ни с кем не попрощалась нормально. У нее не было ни эмоционального, ни психологического ресурса, чтобы организовать вечеринку перед отъездом или что-то, хоть отдаленно напоминающее ее. Она чувствовала себя виноватой. От нее ожидалось что-то подобное, но она просто не могла заставить себя натянуть маску счастливой женщины. Все, что она могла, – залезть в такси до аэропорта (на самом деле это был лимузин, так родители попытались сделать день особенным для Джека и Люси) с ужасным подавляющим чувством, что она растворяется в тумане, бесшумно и постыдно сбегает через черный ход.
Джо появился дома, когда до выезда осталось меньше часа.
Яблоко от яблони…
Как же чувствовал себя Джо, покидая Нью-Хейвен – место, где он прожил большую часть жизни? Ему только исполнилось шестнадцать, и, хотя Клэр не одобряла его друзей, у него еще была социальная жизнь: люди, с которыми он тусовался и принимал наркотики. Возможно, ему было грустно прощаться с кем-то из них?
Сидя на скамейке в парке Рут, игнорируя первые капли начинающегося дождя, Клэр думает об этом пару минут. Правда в том, что они не знали, что чувствует Джо. Было совершенно невозможно спросить у него о таком.
Джо не говорил, что ему не хочется уезжать. Но, с другой стороны, казалось, что ему наплевать вообще на все. Во время назначенной судом терапии в Нью-Хейвене консультант центра сделал пометку в записях: «Удивительно, насколько мало его волнует собственная жизнь».
Клэр, однако, вспоминает одно исключение: «Он отчаянно хотел познакомиться с биологическим отцом».
После тяжелого расставания с отцом Джо Клэр держала с Марком непостоянный контакт через его мать, которая хотела принимать участие в жизни внука.
Клэр знала, что у Марка начались проблемы со здоровьем, когда ему исполнилось тридцать, в какой-то момент ему поставили диагноз «параноидальная шизофрения». По словам его матери, препараты помогали Марку оставаться в норме. Он справлялся, но и особенно успешным его нельзя было назвать. У него были довольно серьезные проблемы с алкоголем. Марк мог допиться до того, что не стоял на ногах, пропить все свое пособие, а потом, поскольку он не работал, жить на бобах до следующей выплаты. Несмотря на все это, когда он услышал, что сын возвращается в Британию, Марк захотел с ним встретиться.
Сегодня Клэр трудно отделить те немногочисленные беседы, что она имела с Джо по этому поводу, от множества теорий и интерпретаций, которые появились в ее собственном мозгу. Но она ясно помнит один разговор – редкий момент искренности, – когда Джо сказал ей, что семья отчима кажется ненастоящей, как будто он к ней не принадлежит.
Джо предположил, что у него больше общего с другой половиной своей семьи – той, где ни у кого не было научной степени.
Примерно через месяц после переезда в Кардифф Джо рухнул на сиденье автобуса до Кембриджа. На нем были мешковатые джинсы и толстовка с ругательством поперек груди.
Клэр считает, что Джо надеялся найти свое место в жизни, проведя какое-то время с биологическим отцом, – понять, кто он есть и чего хочет. Джо собирался погостить пару недель. Но прошло только несколько дней, и зазвонил телефон Клэр.
В голосе Марка звучала паника. Он сказал Клэр, что не справляется. Это был кошмар. Все, чего хотел Джо, – пить и принимать наркотики. Марк не мог его контролировать. Он не знал, что делать в такой ситуации.
По возвращении в Кардифф Джо был абсолютно раздавлен. Он накрутил себя до предела. «Даже мой чертов отец меня ненавидит».
В ту ночь Джо набрел на парк Рут и всю ночь пил крепкий сидр и курил марихуану с рыбаками, которые ставили палатки на берегу озера и удили в холодной темной воде.
Много лет спустя Марк покончил с собой в годовщину смерти сына.
Если говорить тихо
Клэр нелегко описывать этот период. «Он так и не избавился от американского акцента, – говорит мне она, – от протяжных гласных. Но его речь замедлилась. Она стала невнятной, невыразительной. Он звучал, – она запинается, – как будто он идиот».
Эта перемена в речи Джо была резкой и значительной – Клэр испугалась. Она была убеждена, что с ним что-то на самом деле не так, что это не просто подростковый бунт. Должно было быть что-то еще. Она потащила Джо к врачу, а тот отправил его на психиатрическую оценку.
Они сидели в маленькой комнате, было душно. На низком столике стояла упаковка салфеток и пустая бутылка из-под воды. Специалист по психическому здоровью («психиатр, или психолог, или кто он там был») задавал Джо вопросы о его настроении, мыслях и тревогах. О чем ты в последнее время думаешь? Веришь ли ты во что-то, во что не верят другие? Чувствовал ли ты когда-нибудь, что не хочешь больше жить? Не кажется ли тебе, что другие люди могут слышать твои мысли? Пытался ли ты покончить с собой? Думаешь ли ты иногда о том, как причинить вред другим людям? Такие вещи.
Джо отвечал на вопросы.
Клэр рассказала о том, как изменился голос сына. Но это не подходило под описание хоть какого-нибудь симптома. К тому же проводивший оценку человек никогда не слышал, как Джо говорил раньше. Никто в Кардиффе его не знал. И его новый голос не был особенно странным. Только мать была убеждена в том, что он поменялся.
Джо все это не заботило.
Отчаяние Клэр все росло. «Они не верили, что с ним что-то не так».
Он не слышал голосов, у него не было очевидно параноидальных или странных мыслей, не было депрессии. Ему не предложили никакой помощи. Его оставили на произвол судьбы.
Эд твердо знал, что нужно делать, и даже через пелену усталости Клэр могла его понять.
Но это не значило, что ей этого хотелось.
Они прожили в Кардиффе уже пару месяцев. Джек и Люси начили ходит в новую школу.
Семью мог разбудить шум в три часа ночи, но из спальни выходила одна Клэр, только чтобы найти Джо, шатающегося, пьяного, ищущего деньги, прячущего наркотики. Его могло стошнить, он мог «отключиться» прямо на кухне. Иногда он был не один, он мог привести «последних людей, которых желаешь видеть в своем доме».
Он подружился с мальчиком-подростком из Кайрфилли. «Он был довольно милый мальчик, – говорит Клэр. – Но и странный тоже. Он носил шапочку из фольги, чтобы лучи не добрались до мозга. Джо заменил американских бесшабашных детишек-богачей на маргиналов и изгоев».
Он постоянно попадал в неприятности с полицией из-за воровства. Однажды его поймали за подозрительным шнырянием у полицейского участка – он пытался угнать велосипед с их стоянки. Его внесли в черный список нескольких супермаркетов, и он вскоре должен был предстать перед судом по делам несовершеннолетних. Так жить было нельзя. Нужно было что-то поменять.
Эд говорил, что Джо в любом случае нечасто бывает дома. Он предпочитал проводить ночи в разных сквотах по всему городу. Какое-то время у него была девушка, у которой он тоже иногда ночевал. Джо сильно похудел, потому что не питался нормально, но все еще был весьма симпатичным юношей. Клэр припоминает, что девушка была на пару лет старше Джо. Она была очень мила и, кажется, правда влюблена в него. Но однажды ночью она позвонила Клэр и спросила, не мог бы кто-нибудь забрать Джо. Она все еще жила с родителями, а Джо был слишком пьян. Его стошнило, он не мог говорить. Они не хотели, чтобы он оставался в доме. «Отношения сошли на нет, – Клэр резко смолкает и смотрит в сторону, скрывая слезы. – Я думаю, она поняла, что достойна лучшего. По крайней мере, у него в жизни была девушка».
Клэр говорит так тихо, что ее почти не слышно. Она рефлексирует над сказанным, так же как и над множеством других вещей. «Когда очень не хочешь говорить о чем-то, часто понижаешь голос. Мне кажется, я тоже сейчас так делаю. Как будто если говорить тихо, то все окажется неправдой».
Клэр хотелось бы, чтобы неправдой оказалось то, что они выгнали Джо из дома. Они договорились, что он может находиться в доме только вместе с Клэр, чтобы принять ванну или поесть. Но ему не разрешалось приходить одному, и если он хотел остаться на ночь, спать ему приходилось в гараже. Они вытащили в гараж матрас, принесли одеял.
Рассказ Клэр прерывается долгими паузами. Она старается не плакать, и, когда волосы падают ей на лицо, я впервые замечаю, от кого Джо унаследовал свои кудри. «Это сейчас тяжелее всего, – берет себя в руки Клэр, – думать о том, что… мы привезли его обратно, он никого здесь не знал, у него не было корней тут. И он был все еще ребенок. Так что… это была наша ответственность, знаете, помогать ему всеми силами. А мы подвели его, не обеспечили даже крышу над головой».
Отчаяние Клэр стало проявляться физически. У нее начались боли во всем теле. Она стала много времени проводить в постели. Она начала пить. Все ее силы уходили на то, чтобы вытащить себя из кровати, отвести Джека с Люси в школу, убедиться, что они умыты и накормлены.
Ее план выхода на работу так и не воплотился в жизнь. На нее навалилось слишком много всего, она все время чувствовала гнет вины за то, как они обошлись с Джо.
Сам Джо тем временем исчез где-то в Кембриджшире на несколько дней, чтобы провести время с братом отца. Однажды ночью он подошел к одинокой двадцатичетырехлетней женщине на автобусной остановке и схватил ее сумку.
Женщина сопротивлялась, но Джо был слишком силен. В борьбе она заработала пару царапин и синяков на руке. Позднее Джо, бесцельно слонявшегося по улицам, забрала полиция. При обыске у него в рюкзаке нашли кухонный нож.
Его бабушка по отцовской линии первой добралась до полицейского участка, к этому времени Джо странно усмехался и хихикал про себя. Бабушка спросила у него: «Ты правда это сделал, Джо?» Он повернулся к ней, сказал «Нет» и театрально подмигнул.
По-настоящему рассержена
В ожидании суда Джо оставили в тюрьме для малолетних правонарушителей, что под Хантингтоном.
Клэр поехала к нему. Три часа она добиралась на машине до места, о котором никогда раньше не слышала. По дороге она разрывалась между яростью («Как он посмел ограбить кого-то? Бедная девушка. Кем вообще нужно быть…») и страхом за его жизнь. Он был все еще так юн, так раним. А его заперли там с преступниками, которые могут этим воспользоваться. Избить его, ранить. Ей было необходимо защитить сына.
Она помнит, как шла по коридору – по обеим сторонам немецкие овчарки-ищейки – через множество дверей со сложными замками. Руки у Клэр дрожали, когда она покупала в автомате шоколадку и чашку дрянного чая. Джо сидел напротив. Он говорил о том, что люди странно на него смотрят. Что они все говорят одно, а думают другое.
«Почему ты так поступил, Джо? Как ты мог?»
Он пожал плечами. Это не было для него большим событием. Затем снова начались чудаковатые ухмылки и смех. Клэр мутит от этих воспоминаний. Один из охранников прокомментировал поведение Джо. Сказал, что он отличается странностями. Клэр говорит: «Я поняла, что он и впрямь не в себе».
Обвинение запросило два года лишения свободы.
Адвокат же показывал в сторону Джо, сидящего на скамье подсудимых, и объяснял судье, что хотя Джо и выглядит ухмыляющимся, на самом деле он психически нездоров. Он апеллировал к тому, что Клэр уже пыталась обеспечить ему профессиональную помощь, в которой Джо так очевидно нуждается.
Джо избежал тюремного срока, его обязали раз в неделю посещать встречи государственной программы для несовершеннолетних правонарушителей. Но следующие несколько месяцев состояние Джо ухудшалось все быстрее. Клэр пыталась помочь, но эти попытки не увенчались успехом. Она постоянно была на взводе, постоянно ждала, что сейчас зазвонит телефон и ей преподнесут очередные ужасные новости. Часто Клэр не знала, где находится Джо. Она могла ночами ездить по городу, разыскивая его, показывая фотографию водителям ночных автобусов Армии спасения, к которым иногда приходил Джо, чтобы согреться чашкой горячего чая.
Читать бесплатно другие книги:
