Шизофрения. Найти и потерять себя Файлер Натан

Взрослый мир

Мать Кейт, Бриджит, родилась и выросла в ирландском городе Блессингтоне, графство Уиклоу. Живописное место, но делать там абсолютно нечего. Воображение и амбиции Бриджит простирались далеко за пределы жизни в крохотном городишке. Она была энергичной и целеустремленной женщиной, но вместе с тем любящей и заботливой.

Так что в середине 1960-х, когда ей было едва за двадцать, она упаковала чемоданы и переехала в Лондон, чтобы выучиться и работать медсестрой.

Более того, психиатрической медсестрой.

Большую часть информации о том периоде жизни матери Кейт почерпнула из ее дневников и записных книжек. В воображении Кейт выстроился образ яркой молодой женщины, с нормальной и насыщенной социальной жизнью, с друзьями, увлечениями и всеми положенными студентке медицинского факультета заботами. Бриджит играла в теннис, думала о том, как уложить волосы и как одеваться, куда и с кем поехать на выходных.

Образ матери в этих дневниках был так далек от той женщины, что Кейт знала.

Я говорю, что хотел бы взглянуть на дневники.

«Мы все повыкидывали, – объясняет Кейт. – Теперь я жалею, что мы не оставили хотя бы такие вещи».

Во время учебы Бриджит встретила отца Кейт, он тоже учился на медбрата, а сам был мигрантом из Индии. Они поженились вскоре после выпуска и переехали в съемное жилье в лондонском районе Саттон.

Кейт была вторым ребенком, ее любимчик-брат был старше на два года. «Я не думаю, что мама особенно меня любила, – внезапно говорит Кейт с ошеломляющей искренностью. – Кажется, она как-то по-другому представляла себе дочь». За этой фразой кроется многое – но Кейт не хочет, чтобы я писал об этих вещах. Она верит, что, по крайней мере частично, отношение матери было связано с борьбой за внимание отца.

У характера Бриджит была и темная сторона. Несмотря на всю ее доброту, иногда у нее случались неожиданные приступы ревности. Самое ранее воспоминание Кейт относится к тому году, когда ей было четыре. Мать забрала ее из детского сада, и Кейт взахлеб рассказывала ей о воспитательнице, которая очень ей нравилась. Кейт не помнит весь эпизод, но чего она никогда не забудет, так это как тень матери легла на ее лицо. «Если ты так ее любишь, – сказала Бриджит, – иди и живи с ней».

Когда Кейт было пять, у нее родилась сестренка, а еще три года спустя – младший брат. Он был еще совсем младенцем, когда Бриджит настояла на семейной фотографии перед статуей Девы Марии во время семейной поездки в Ратданган.

Для Бриджит эта поездка была не слишком радостной. Они поехали в Ирландию, чтобы навестить ее сестру и племянников, но Бриджит была уверена – по мнению Кейт, ошибочно – что ее шестнадцатилетняя племянница флиртует с отцом Кейт. Но все это было забыто в присутствии статуи. Пока скучающие дети еле волочили ноги, Бриджит просто сияла. Она сделала в тот день десятки фотографий – потратила всю пленку.

Кейт тихо произносит ругательство и качает головой.

«Она почувствовала там что-то особенное, – говорит она мне. – Я помню, как она была возбуждена. У нее слезы на глаза наворачивались. Ей казалось, что происходит что-то важное».

Мне легко представить версию событий, в которой отец Кейт, подготовленный психиатрический медбрат, замечает ранние тревожные признаки и находит профессиональную помощь для жены. Он мог бы сразу заподозрить неладное, когда по возвращении в Лондон Бриджит проявила фотографии и стала ими просто одержима.

Но только сначала это не выглядело как обсессия. Это была просто фотография статуи, обрамленная и повешенная у кухонного окошка.

Кейт с остальными детьми были первыми, кто заметил, сколько времени их мать проводит, разглядывая фотографию. Она говорила об изображении, пока готовила и хлопотала на кухне. Она говорила о том, как Дева Мария смотрит на нее, видит ее. То, как свет падал на лицо статуи, – это явно что-то значило. И то, как она улыбалась, – тоже.

Чем больше Бриджит искала, тем больше находила.

«А что к чаю, ма?» Кейт было десять. Может, статуя и правда делала странные штуки. Мир полон чудес, правда ведь? Даже если Кейт сама не особенно в них верила.

Пару месяцев спустя это была уже не одна фотография. Бриджит сделала несколько копий. Она никогда с ними не расставалась. Одну она всегда носила с собой, заложенную между страниц книги. Еще копии стояли в спальне. На одной из фотографий было странное пятно, дефект проявки. Бриджит была уверена, что это свет сиял на нее со статуи – это значило, что она была избрана.

Она махала фотографиями у самого носа мужа. «Вот, погляди, – кричала она, – думаешь, я все это придумала? Посмотри же сам. Тут все доказательства».

Он должен был понимать, что Бриджит не в порядке. Но он не слушал. Он тоже кричал. Не из-за фотографий, а из-за ее обвинений.

Бриджит была убеждена, что у мужа есть любовница, – возможно, так и было, – но Бриджит просто не могла знать об этом. Так что супруг говорил, что у нее паранойя.

Вслушиваясь в крики, одиннадцатилетняя Кейт, смышленая и трудолюбивая девочка, поняла, что никогда раньше не воспринимала родителей как двух отдельных людей. Не думала о них, как о разных личностях со своими историями, надеждами и ожиданиями. Но они были отдельными людьми. И они ненавидели друг друга. Собственные слезы застали Кейт врасплох, когда она услышала звук бьющегося стекла.

В ярости ее отец бросил в жену кружкой. Бриджит увернулась и кружка разлетелась вдребезги, ударившись о стену. Теперь Бриджит была уверена, что муж хочет ее убить.

Она спрятала все кухонные ножи. Большинство она просто сложила на чердак, а те, что нужны были для готовки, она носила с собой.

По ночам она прокрадывалась в спальню, которую Кейт делила с младшей сестрой, запирала двери и устраивала себе постель на полу между двумя кроватями. «Я ему не доверяю, – шептала она. – Мы не можем верить вашему папе».

Недоверие заразительно. Дети начали недолюбливать отца, избегать его, бояться. И все же я еще могу представить версию событий, где он, наконец, ищет помощи. Может, во мне говорит уязвленная гордость за профессию. Что-то явно было не так, и если бы он только это заметил – а он должен был заметить, – он мог бы что-то предпринять.

«Он либо не понимал, либо просто не хотел с этим разбираться», – говорит Кейт.

Она совершенно не собирается пытаться влезть ему в голову, описывает только его «отсутствие».

Однажды он просто исчез.

Все, что произошло дальше, было незаметно для представителей взрослого мира.

Все идут куда-то

«Гипотеза дрейфа» (drift hypothesis) – термин, используемый в социальной эпидемиологии. Он относится к неспособности противостоять обстоятельствам и движению вниз по социальной лестнице у людей с хроническими психическими расстройствами. Эта гипотеза объясняет очевидную концентрацию психически нездоровых людей в низших слоях общества. Но гипотеза дрейфа не может полностью объяснить такой феномен. Контраргументом здесь может быть уже обсужденное нами утверждение о социальных причинах болезни. Миллионы дополнительных сложностей и стрессовых факторов, с которыми сталкиваются люди в тяжелом финансовом положении, скорее всего, вносят вклад в причины психических расстройств, а также снижают шансы на восстановление.

Так или иначе, не может быть сомнений, что так называемые психические расстройства идут след в след за неравенством и нищетой.

Бриджит открыла парадную дверь, на пороге стоял человек из районного управления. Он говорил серьезно и настойчиво. «Вы не оплатили аренду, – четко и просто. – Мы забираем вашу собственность. Больше вы здесь не живете».

Кейт стояла в дверном проеме, прямо за матерью. Она до сих пор помнит этого человека. Темную ухоженную бороду. Куртку, накинутую поверх мятого костюма.

Бриджит попыталась спорить, но мужчина перебил ее. Здесь не может быть никаких возражений. «Вы можете забрать сумку своих вещей и по сумке на каждого из детей. Вы выезжаете сегодня».

Кейт вспоминает волну паники и недоумения. Помнит, как положила свою любимую куклу в сумку. Они никогда еще не были бездомными. Ей не приходило в голову, что люди могут оказаться в ситуации, когда им некуда идти. Так что она знала, что они должны пойти куда-то. Она понимала, что не может взять свои вещи, но знала, что они идут куда-то. «Потому что все идут куда-то», – объясняет она.

И они пошли. Для начала их «временно переместили» на несколько миль – дали квартирку с одной спальней, без двора, для семьи из пяти человек. Детей перевели в новые школы в бедных районах. Это было ужасное, пугающее время. «Естественно, мама была нездорова, – тихо говорит Кейт. – Но никто не понимал, что она нездорова. Я не знаю, изменилось бы что-то или нет, но никто не понимал. А потом эта штука взяла верх». Они остались в однокомнатной квартире на год: год, который запомнится перепалками с братьями и сестрой, жестокими соседями и тошнотворным ощущением, что в любой момент может стать еще хуже. Затем, после серии бюрократических ошибок с пособием Бриджит на жилье, в дверь снова постучали.

В этот раз их выселяли на улицу.

«Наверняка были какие-то предупреждения», – признает Кейт. Она понимает, что их бы не лишили дома в обход какого-то официального процесса: писем, звонков, визитов. Проблема, объясняет она, была в том, что мама уже не могла взять себя в руки. Она не думала наперед, не планировала ничего дальше, чем на один день. Она просто плыла по течению жизни.

Постепенную деградацию организаторских навыков и силы воли Бриджит можно, оглядываясь назад, отнести на счет затягивающейся петли «шизофрении». Но ее дети никак не могли этого знать. Так что забудем о преимуществах нашей осведомленности и посмотрим на тринадцатилетнюю девочку, втиснутую на заднее сидение такси, окруженную пластиковыми пакетами с упакованными в спешке вещами. Ее младший брат устал, он ворчит и ерзает у нее на коленях. Сестра сидит посередине и всхлипывает. Старший брат прижимается скулой к окну и агрессивно смотрит в ночь. Он теперь все время злится. Он давно перестал утруждать себя походами в школу, и мать ничего на это не сказала. Когда они с Кейт ссорятся (а это происходит часто), в ход идут ноги и кулаки.

Бриджит сидит впереди. Она объясняет водителю слегка чванным и напускным тоном, что это все бессмыслица, потому что у нее достаточно денег, просто они припоздали, но если он довезет их до отеля, то она наверняка к утру все исправит.

Но к этому времени уже третий отель выставляет их за порог, потому что у Бриджит нет кредитки.

Водитель бросает взгляд через зеркало заднего вида на Кейт и остальных. Он выключает счетчик. Кейт благодарна ему по сей день. В эту ночь он бесплатно возил их по Лондону часами.

Наконец, им предложили комнату в общежитии YMCA[37], где они провели следующие две недели. Кейт не помнит, как так получилось, что мать решила переехать в Ирландию и поселиться поближе к семье. Но она помнит путешествие на ночном пароме и как они прибыли в Арклоу – маленький городок на восточном побережье Ирландии, где проживала семья Бриджит. И она помнит крошечный домик с двумя кроватями. В нем было темно и ужасно холодно. Водопровод не работал. В крыше была дыра, а потолок стал черным от плесени. Ковры тоже были влажными. Кейт поставила рядом с кроватью ведро. Когда шел дождь, в ведро капали большие звонкие капли.

Все идут куда-то, и они пришли сюда.

Изгои

Что это за семья без отца, приехавшая из Лондона? Вы знаете, видели, как их мать бродит по улицам и смеется непонятно чему. А в почтовом отделении она заявила, что ее выбрала Дева Мария, можете себе представить? А вы знаете, где они живут, да? Все пятеро! Можете в это поверить? И где они все спят, бедняжки! О, ну нельзя же вмешиваться в чужую жизнь, разве нет? Конечно, это их личное дело. Хотя выглядит они ужасно странно, правда? Ну я так, просто говорю, так же и есть. Думаете, это все из-за их отца?

В Арклоу все знали всё обо всех. В новой школе Кейт с сестрой сразу стали изгоями. Их прозвали «Семейкой Адамс». Кейт думает, что они выделялись отчасти и потому, что выглядели не как местные. Вспоминая то время, она нервно трогает волосы и лицо. «Мы все были маленькие и жалкие, – говорит она. – Мы выглядели младше всех, меньше всех и страннее всех. И мы, пожалуй, казались нелюдимыми».

Трижды соседские дети разбивали окна в их доме камнями.

Не найдя способа интегрироваться в сообщество, Кейт с братьями и сестрой прятались за закрытой входной дверью, наблюдая, как мать продолжает все глубже погружаться в мир собственных фантазий.

Уже через несколько недель после приезда в Арклоу Бриджит рассорилась с родственниками, обвинив их в том, что они злоумышляют против нее. Это были дяди, тети и кузены, которые могли бы, обернись все иначе, поддержать и помочь. Теперь они отвернулись от Бриджит и детей: возможно, потому, что чувствовали стыд за то, в каких обстоятельствах оказались их родные. Или, предполагает Кейт, у них хватало и собственных проблем.

Бриджит начала рисовать карты. У нее был старый атлас, и каждый день она часами сидела перед ним, рисовала на страницах, оставляла сотни зашифрованных посланий. Она постоянно слышала голоса. И постоянно им отвечала, тихонько шепча что-то про себя.

«С кем ты говоришь, мам?»

«Не твое дело! Не твое дело. Оставь меня, мне нужно работать».

Да, это была работа. Важная работа.

Склонившись над атласом и следуя указаниям голосов, Бриджит заканчивала войны. Она предотвращала глобальные конфликты. Она часто комментировала истории из газет: «Это моя работа. О, видишь, это я устроила. Все получилось!»

Слишком просто – и иногда очень соблазнительно – разделять то, что мы считаем психозом и любую рациональную мотивацию. Легко видеть в безумии только безумие, не допуская, что оно неразрывно связано с нашей сложной человеческой природой. Но это была та же женщина, что не могла пройти мимо бездомного, не предложив ему помощи. Это она заботилась о животных – оставляла во дворе еду для лисицы с детенышами, однажды даже принесла домой голубя с перебитым крылом, чтобы он не умер. И теперь Бриджит неустанно работала над тем, чтобы сделать мир лучше. Для всех. Это было ее призвание. Это заставляло ее подниматься с постели по утрам. Временами, вспоминает Кейт, она бывала испугана или встревожена тем, что слышала, но она также бывала счастлива, взбудоражена, полна чувства важности своего предназначения. Ее стремления, если не их воплощение, были исключительно благородны.

Но с другой стороны, одержимость жизненно важной работой уводила ее все дальше от понимания даже базовых потребностей собственных четверых детей. «Мы терпели лишения каждый день, условия жизни были просто ужасными. Она же находила утешение и поддержку в своих видениях и голосах».

Долгое время странное поведение Бриджит было – по крайней мере, для ее детей – небольшой, второстепенной заботой на фоне насущных проблем, связанных с нищетой. Они были отчаянно бедны и, как часто случается с людьми, едва сводящими концы с концами на пособие, тратили деньги так, что становились только беднее. Бриджит использовала деньги, отложенные на электричество, для покупки еды, а потом не могла заплатить за свет. Она продала обручальное кольцо. Она продавала все, что могла. Ей приходилось покупать дрянную еду по завышенным ценам в магазине на углу, потому что там ей давали в долг. Часто дома не было электричества и отопления. Однажды им в конце концов отключили и воду.

Вот в чем штука: такую повседневность можно с легкостью описать в паре абзацев. Но день за днем проживать подобное – это совсем другая история. Такая нищета – рисует для меня картину Кейт, речь как пулеметная очередь, не оставляет места для ответа – такая нищета порождает тупую и блеклую монотонность: каждый четверг похож на пятницу, каждый июнь похож на сентябрь. Жизнь состоит из мыслей и тревог о еде (на сколько еще хватит?), о счетах (когда нужно было заплатить?), о деньгах за аренду (хватит ли в этом месяце?). Постоянный просмотр телевизора, и споры, и беспокойный сон или тревожная бессонница. И не было никакого просвета, никакой надежды. Не было больше ничего. Не было разнообразия, перемен, семейных праздников, поездок. Дни рождения наступали и проходили незамеченными. Все вокруг было убогим, гнетущим и сложным.

В конце школьного года Бриджит продавала учебники детей, а осенью пыталась наскрести денег, чтобы снова их купить. Кейт часто прогуливала школу, чтобы не попадать в неприятности, если у нее не было нужных книг или других школьных принадлежностей, которое они никогда не могли себе позволить. Еще хуже было то, что ее младший брат пошел в школу на два года позже, чем было необходимо – Бриджит держала его дома, потому что не могла организовать его обучение. Он отправился в первый класс, только когда власти пригрозили матери наказанием. Мне приходит в голову, что они могли бы вместо этого предложить помощь.

«Люди просто оставляют тебя самого разбираться, – говорит Кейт. – Они предполагают, что если у тебя проблемы, то с ними уже разбирается кто-то другой. Так же происходит, когда ты видишь на улице человека, говорящего с самим собой. Ты просто предполагаешь, что он в порядке. Да, он странный. Ты не захочешь с ним подружиться, не захочешь поболтать с ним о погоде. Возможно, ты будешь избегать стоять с ним рядом. Но ты никогда не подумаешь: “Он говорит сам с собой, это проблема, нужно что-то сделать”. Если бы все думали так, это тоже было бы ужасно».

«Разве?» – спрашиваю я.

Кейт трясет головой: «Я не знаю. Не знаю. Некоторые люди на терапии, и их семьи делают все как надо, но симптомы все равно есть. Наверное, только семья может точно знать».

Пятнадцатилетняя Кейт отодвинула тетрадь с домашней работой и взялась за чистый лист бумаги:

«Дорогой папа…»

Но что теперь?

Если бы она описала все, что происходит: как она просыпается среди ночи, чтобы увидеть мать на другом конце темной комнаты, устремившую взгляд в стену, шепчущую без перерыва в розетку. И как днем мама ходит туда-сюда по комнатам, словно призрак, недосягаемая в своем собственном внутреннем мирке. Как она могла разразиться бранью на собственных детей, бросая ранящие обвинения, вроде того, что Кейт – проститутка, предлагающая себя учителям…

Если бы Кейт даже и написала о том, что уже не помнит, когда мама обнимала ее или говорила «Я тебя люблю». Если бы она написала отцу, что у них нет денег, что им отчаянно нужны деньги. Не мог бы он, пожалуйста, выслать им денег. Если бы она дописала это письмо, то что потом? Она понятия не имела, куда его послать. И даже если бы она нашла его адрес, то что, если бы он просто бросил письмо в мусорный ящик, покинул их снова? Разве это не было бы еще хуже?

Нет, она не станет писать отцу. Может, поговорить с кем-то из школьных учителей? Они смогут что-то сделать. Они должны понимать, что что-то не так. Но что, если они пришлют кого-нибудь сюда? Кого-то из социальных служб, кто будет глумиться над ними и осуждать их. Кого-то, кто сойдет с дорожки, откроет в дверь и тут же окажется в этой комнате. Этой грязной, угрюмой, маленькой комнате. Кейт с сестрой учат уроки за столом, старший брат сидит перед моргающим телевизором, мать разговаривает сама с собой у лестницы.

И что, если они увезут маму? Что, если они запрут ее где-то? Если они разделят Кейт с братьями и сестрой и отправят их в детский дом? Что будет с маленьким братиком? Разве это не будет еще хуже?

Нет, она не будет просить о помощи. Это их секрет. Они справятся, продерутся через все сами. День за днем, месяц за месяцем, год за годом. Каждую ночь, каждую ночь без исключения, Кейт теребила в руках четки и просила Господа прекратить это. «Пусть это прекратиться. Я сделаю все что угодно. Просто пусть она проснется нормальной. Сделай ее нормальной. Останови это».

Это ужасно – поступать так с людьми

Удивительно, но Кейт преуспела в школе, и ее отправили получать высшее образование – тогда оно было бесплатным. Учителя осознавали ее потенциал, даже если они не смогли осознать ее потребности.

Она была лучшей студенткой в своем наборе. На самом деле, несмотря на все испытания, что выпадали на их долю дома, все четверо детей были блестящими учениками. Правда, старшему брату понадобилось больше времени, чтобы найти свой путь. Кейт описывает его как самого умного из них, но он также был самым уязвимым, на него больше всех влияло то, что происходило за закрытыми дверьми. И он оставался дома, распластавшись перед телевизором, а Кейт ежедневно ездила на учебу в Дублин, где изучала медицину. Он же выкручивал громкость телевизора, чтобы заглушить крики их матери.

Бриджит выходила из дома раз в неделю, чтобы забрать с почты пособие и снова запереться дома. «Она все время проводила у себя в комнате, – вспоминает Кейт. – Был период, когда она просто заперла дверь и сидела там, крича. Это был уже даже не шепот. Она кричала все время. У нее совсем не было жизни».

Кейт училась уже достаточно долго, когда, листая учебник по психофармакологии в университетской библиотеке, она наткнулась на главу о шизофрении. Раньше она думала, что эта болезнь предполагает «раздвоение личности».

Сердце забилось сильнее. Она узнавала мать на каждой странице.

Я представляю, как Кейт торопилась домой, чтобы рассказать об открытии. Представляю их вопросы, приоткрытую дверь, лучик света, лучик надежды.

«Очень здорово, Кейт. У этой штуки есть название. Это ничего не меняет», – брат не оторвал взгляда от экрана.

После стольких лет он отказывался верить в перемены. По правде говоря, и сама Кейт не особо в них верила. Они жили так с детства. Последние десять лет их жизни были такими. Младший не знал ничего другого. Это была норма.

И было еще одно препятствие. Новым чувством, затесавшимся теперь в атмосферу дома, стала вина. Если у этого было название, если у других были такие же проблемы, если существует лечение – почему они не сделали ничего раньше?

«Вы были детьми», – говорю я.

«Мы все до сих пор вели себя как дети, – настаивает Кейт. – Даже когда нам было по двадцать, двадцать один, двадцать два, мы все еще были детьми. Я ходила в колледж, как ходила в школу. Я выросла в этом пузыре. Я не знала других людей. Колледж и дом – это было то же самое, что школа и дом. Мы просто не повзрослели».

Я начинаю говорить о том, что это имеет смысл. Как могло быть иначе? Честно говоря, впечатляет, не то что впечатляет, просто ошеломляет, что…

Я натыкаюсь на непреодолимую стену.

Мы не ведем диалог в этот момент. Мы в одном месте, сидим за столом друг против друга. Я делаю пометки, и выглядит так, будто Кейт разговаривает со мной, но в то же время меня как будто нет. Когда я что-то говорю, я наталкиваюсь на тот же психологический барьер, который, я предполагаю, она держала все это время, чтобы остаться на плаву. Она начала, и поэтому она закончит, но я не могу войти, и мне определенно не позволено говорить что-то, чтобы дать ей почувствовать себя лучше. Таковы условия.

Сначала Кейт пошла к врачу сама. Невозможно было убедить мать пойти с ней. Бриджит не была у доктора много лет. Паранойя не могла позволить кому-то осматривать ее. Она не ходила даже к окулисту, хотя и страдала от ухудшения зрения. Она не собиралась давать какому-то незнакомцу светить ей в глаза. Бог знает, что из этого может выйти.

В сущности, это была одна из основных забот Кейт. Мама не молодела, и, хотя она не пила алкоголь и не курила, ее образ жизни нельзя было назвать здоровым: она была заперта в промозглой заплесневелой спальне, не упражнялась и ела не слишком хорошую еду. Если бы с ее организмом было что-то не так – давление, холестерин, да что угодно, – никто бы не узнал.

Но Кейт пришла, чтобы говорить не об этом. Она пришла рассказать врачу о поведении матери. Она сказала ровно столько, сколько, как она чувствовала, было необходимо, чтобы убедить врача, что маме нужна помощь. Доктор, правда, добавил, что, если человек хронически нездоров столько времени, лечение часто не приносит больших изменений. Затем нужно было обговорить технические детали. Кейт надо было подписать бумаги, подтверждающие, что мама не способна принимать решения за себя и что в ее интересах поступить в больницу для лечения. Только потому, что Кейт не была старшим ребенком, ей нужна была подпись еще одного родственника. Нужна была поддержка брата, а он сопротивлялся как мог. Он не соглашался с тем, что матери необходимо лечение. Он считал, что Кейт вмешивается не в свое дело. Споры длились ночами.

«Это нехорошо, – говорит Кейт, отворачиваясь в сторону. – Нехорошо поступать так с человеком. Ты забираешь у него право принимать собственные медицинские решения. Ужасно так поступать с человеком. Это огромная ответственность за живого человека. Особенно когда это продолжалось так долго, и ты ничего не делал. Это просто ужасно. Так поступать ужасно. Это чудовищно – забирать у кого-то его права».

Страшнее всего было то, что они помещали мать в больницу, из которой она могла никогда больше не выйти. Это было самое сложное решение в их жизни. Но они его приняли.

Все четверо подписали документы.

Если они тебя любят

Бриджит обмякла и спозла в кресле, она едва могла открыть глаза. Она не вставила верхнюю челюсть. Во рту было сухо, и губы слипались, когда она пыталась говорить. «Доктора дали мне что-то, Кейт, – справилась она. – Я не должна здесь быть. Это все ошибка. Я хочу домой».

Люди раньше шутили про психиатрическую лечебницу Ньюкасл, что в графстве Уиклоу. Если не бросишь это дело, закончишь в Ньюкасле, говорили они. Это одно из таких мест. Люди предполагают, что никто не попадает туда на самом деле. Только сумасшедшие. Другие люди, не такие как мы, – вот кто там живет. Таково, во всяком случае, было впечатление Кейт.

Проход через территорию был не так уж плох. Много зелени и деревьев. Но, оказавшись внутри, Кейт испугалась за себя и испугалась за маму.

Она замешкалась, прежде чем взять мать за руку. Она чувствовала такую вину, такое раскаяние, стыд за то, что она совершила.

Но ситуация улучшилась на удивление быстро. Кейт считает, что частично за это стоит благодарить и просто новую обстановку – больше стимуляции, больше четких границ. В последние годы, когда старшие дети все больше погружались в собственную жизнь, и особенно когда младший сын оказался наконец способен позаботиться о себе сам, в мире не осталось почти ничего, что привязывало бы Бриджит к реальности. О ней потихоньку забывали, и ее бредовые идеи падали на благодатную почву постоянной изоляции.

Мы все немного безумнее, когда остаемся одни, не так ли?

Пока мать была в больнице, Кейт воспользовалась возможностью и сделала кое-что, что должна была сделать еще много лет назад. Она пожаловалась на арендодателя в департамент здравоохранения.

Они десять лет жили в этом доме, и все это время хозяин отказывался что-либо чинить, отрицал, что с домом хоть что-то не так, язвительно заявлял, что все в наилучшем состоянии, что сейчас уже так не строят… и тому подобное. Инспектор из департамента здравоохранения с ним не согласился. Арендодателю пришлось провести значительные работы по всему дому.

В то же время Кейт с братьями и сестрой искала место, куда они все могли бы переехать. Место, где принимали бы выплаты по социальному обеспечению.

«Людям в сложном положении, какими были мы, всегда сочувствуют в абстрактной ситуации, но никто не хочет помогать им в реальности, – поясняет мне Кейт. – Множество приятных, заботливых, нормальных людей принимали участие в выселении моей семьи, заставляли нас чувствовать себя изгоями, отворачивались от нас, игнорировали. Нас подвели социальные службы, школьные учителя, доктора, администрации, арендодатели, родственники и службы психологической помощи. Не из-за отдельных людей – все они были хорошие люди, у многих были свои семьи, – но из-за системы, в которой они существовали».

Они нашли место, куда смогли переехать. Было непросто, но они нашли. Теплый, чистый, просторный дом с верандой, который после выписки из больницы Бриджит смогла называть домом.

Если бы вы не знали всех обстоятельств, не были знакомы с тайной историей семьи, вы бы не придали этому никакого значения. Но для Кейт это стало большим событием. Теперь она собиралась в университет, а мама сидела в гостиной, смотрела передачу про преображение очередной женщины с помощью макияжа и нового гардероба. Это уже само по себе было необычно. Телевизор раньше всегда был включен, но Бриджит его не смотрела. Для нее это был способ угомонить детей, прекратить драку.

Иногда телевизор становился каналом телепатической связи с кем-то, невидимым для остальных.

Ее пребывание в больнице продлилось всего пару недель – достаточно, чтобы начать принимать антипсихотические препараты и передать Бриджит на попечение общественных психиатрических служб. Она все еще была довольно вялой, много спала. Она подняла глаза от экрана и внезапно обратилась к дочери: «Сегодня я узнала, что если пользуешься блеском для губ и хочешь выглядеть элегантно, то нужно наносить его только на нижнюю губу. Это не так вульгарно, как мазать обе».

И все. Она снова повернулась к телевизору.

Это был лоскуток нормальности. Так Кейт называет тот случай. Получить крупицу информации из внешнего мира и поделиться ею с кем-то – не просто с кем-то, а с ней, с Кейт.

И Кейт поняла, что спустя столько лет она уже не ожидала никогда услышать от матери что-то настолько незначительное и прекрасное в своей обыденности. Были и другие лоскутки. Как-то Бриджит попросила купить ей диск с песнями Джони Митчелл, еще раз – книгу, о которой она слышала. Кейт осторожна, она старается не переоценивать значение этих эпизодов. Бриджит по большей части оставалась отстраненной. Она быстро уставала, ей быстро наскучивали вещи. Препараты, как выяснила Кейт, не стали панацеей: «Они просто сглаживают паранойю – и оставляют за собой сонного, одинокого, усталого человека». Кейт думает, что мать все еще говорила со стенами, все еще слышала голоса, но теперь в ее жизни было что-то еще, психоз не поглощал ее полностью.

Однажды вечером Кейт с матерью поехали в Дублин, чтобы послушать Венский юношеский хор. К этому времени Кейт работала младшим врачом и зарабатывала достаточно, чтобы иногда возить мать куда-нибудь на выходные. Кейт помнит эту конкретную поездку потому, что, когда она вошла в концертный зал, тут же почувствовала себя неловко из-за выбора одежды. Женщины вокруг них сияли гламурными платьями и туфлями на каблуках, и Кейт чувствовала себя ребенком в своих цветастых лодочках и коричневой юбке с вышивкой, которая сейчас ассоциировалась у нее с образом школьной зубрилы.

«Боже, мам, – прошептала она, – я одеваюсь как ребенок».

Бриджит ласково улыбнулась: «Ты можешь носить все что хочешь. Главное, чтобы это делало тебя счастливой».

Рассказывая мне об этом сегодня, Кейт светится от радости и одновременно не может сдержать слез. Потому что именно такие вещи матери говорят своим дочерям, правда? Люди говорят такое, если они тебя любят.

Спустя несколько дней после Рождества Бриджит вызвала скорую, потому что ей было трудно дышать. Ее госпитализировали. Все тело у нее болело. Она была усталой, желтушной, у нее давно уже начался кашель, который никак не проходил. Ей было шестьдесят два года.

В больнице ей назначили анализы, но было все еще праздничное время. На дежурстве было меньше старших врачей, все занимало больше времени. Бриджит был необходим катетер, и Кейт вспоминает, что это очень ее тревожило. Она была убеждена, что умирает.

«Присмотри за братьями, когда я умру», – сказала она Кейт в новогодний вечер.

«Ну что за драматизм! – засмеялась Кейт. – Ты не умираешь». Но она видела, как испугана мать, поэтому обняла ее. И поцеловала. Это был странный момент для них обеих. «Потому что мы никогда не обнимались», – говорит мне Кейт. Сейчас она обнимает сама себя. Голос немного ломается: «Мы друг друга не трогали. Я не помню, чтобы я обнимала ее или целовала. Может, когда я была совсем маленькой. Но мы не выражали своих чувств так».

Бриджит закатила глаза и обняла дочь в ответ. И Кейт знает, что она была рада. Что она была счастлива, потому что кто-то ее обнял.

Тесты показали, что опухоли уже везде: в легких, яичниках, печени – везде. Все ее органы начали отказывать. Бриджит болела еще неделю. Затем, окруженная всеми четырьмя детьми, она скончалась.

После испытаний длиной более чем в половину жизни такая смерть казалась оскорбительной. Умереть от чего-то настолько обычного и рутинного как рак казалось даже неестественным. Кейт верит, что мать заслужила более великую смерть.

«До сих пор кажется нелепым, – говорит она, – так глупо, что можно заболеть раком после такой странной, страшной, дерьмовой жизни. Что можно три года выцарапывать нормальность по кусочкам. А потом умереть от рака. Просто нелепо. Мне до сих пор кажется…» – она пожимает плечами, не находя слов.

За десять лет, что прошли после кончины Бриджит, чувства Кейт переменились с детского гнева, страха, разочарования и смущения на восхищение. В самых жестоких обстоятельствах ее мама делала все, что могла. Мать-одиночка, без гроша, преследуемая, окруженная видениями и голосами, которые никто больше не слышал, – она удержала четверых детей вместе, сохранила крышу над их головой, кормила их.

«Неважно, какой она была еще, – заключает Кейт. – Это была моя мать».

Бредовые идеи

«Когда один человек страдает бредовыми идеями – это зовут сумасшествием. Когда многие – религией», – так написал Роберт М. Пирсиг в книге «Дзен и искусство ухода за мотоциклами». Эта цитата приходит мне на ум, когда я вспоминаю о тех толпах в Ирландии, собирающихся у внезапно оживших статуй Девы Марии. Насколько мне известно, этих людей никто в массе не называл психически больными.

Я не стану утверждать, что между ними и Бриджит нет разницы. Я думаю, все же есть. Я верю, что есть существенные отличия между теми мимолетными мыслями, что появились в голове у тысяч людей и были нормализованы – даже поощряемы – обществом, и сокровенными убеждениями Бриджит, убеждениями, от которых она не отказалась, даже когда общество подвергло ее остракизму. Эти два случая не тождественны. Но все же у них есть важные общие черты. И я готов поспорить, что «Год живых статуй» – отличная иллюстрация того, что в случае необходимости все люди (включая предположительно «нормальных») проявляют удивительную способность верить в чепуху.

Мы, люди, в целом не слишком рациональные существа. Наш разум полон предубеждений, суеверий, ложных воспоминаний, принимаемых за факты мнений и утешительных обманов. И как только мы начинаем верить во что-то, мы имеем склонность держаться за свою веру вне зависимости от ее истинности. Как заметил историк Джеймс Харви Робинсон: «Большинство наших так называемых “логических суждений” состоят из подбора поддерживающих аргументов к тому, во что мы уже верим». И в самом деле, исследование, проведенное в университете штата Огайо, показывает, что люди читают статью на 36 % дольше, если она приводит аргументы в поддержку их собственного мнения[85]. Если эта статистика звучит убедительно, вы можете дочитать мою книгу с полным вниманием. Если нет – в принципе, можете просто пролистать.

Как мы уже убедились, решение о том, считаются ли необычные убеждения того или иного человека «психическим расстройством», принимается далеко не с помощью точной науки. Определение «бредовых идей» меняется с каждой редакцией DSM. Интересный поворот – в DSM-5 говорится, что убеждение не должно быть ложным, чтобы быть бредовым.

Это может звучать контринтуитивно, но я склонен согласиться с новым определением. Представьте: вы уверены, что партнер изменяет вам. Этому нет никаких доказательств, а то, что вы считаете доказательствами, кажется другим людям очень странным. То, как облака движутся по небу, становится индикатором неверности, или любовник вашего партнера шлет вам зашифрованные угрозы через телепередачи. Вы абсолютно убеждены в своей правоте, несмотря на отчаянные попытки партнера продемонстрировать свою верность. В действительности чем больше вас пытаются убедить в том, что вы ошибаетесь, тем больше растет ваша уверенность. Если ваш партнер соглашается остаться дома, вместо того чтобы пойти в бар с друзьями, он просто играет с вами, как кошка с мышкой. Каждый раз, когда вы покидаете комнату или просто отворачиваетесь, партнер подает тайные знаки вашему сопернику или сопернице.

А теперь предположим, что у вашего партнера действительно роман на стороне. Будет ли это значить, что вы не страдаете бредовыми идеями? Излечены ли вы?

Думаю, нет.

В DSM-5 бредовые идеи определяются как «твердые убеждения, не меняющиеся в свете объективных доказательств их ложности»[86]. В эти широкие сети может попасться больше народу, чем мы готовы признать.

В то же время некоторые идеи так необычны, что действительно выделяются на фоне прочих. Я снова вспоминаю Эрику – журналистку, считавшую, что она совершила множество тяжких (и совершенно невероятных) преступлений, что все заголовки в газетах обращены к ней и что MI5 выслеживает ее с помощью камеры, помещенной в матку. Потом я вспоминаю Джеймса – солдата, уверенного, что армия выбрала его для прохождения секретной миссии, а позднее – что он мессия. Похожим образом Бриджит верила, что ее избрала сама Богоматерь, чтобы выполнять важную сверхъестественную работу по всему миру. И снова – доказательства этому Бриджит находила в газетах.

Эти убеждения, определенно, не встречаются нам часто. Хотя, если быть до конца честным, они не особенно меня шокировали. Любой человек, работавший в сфере острой психиатрии, знаком с подобными нарративами. Психиатрические медсестры в Америке вряд ли встречали много пациентов, убежденных, что за ними с помощью шпионских приборов следит MI5 (или, что более «вероятно», – MI6). Но они наверняка сталкивались с пациентами, которые думали так о ЦРУ или ФБР. В зависимости от региона Дева Мария заменяется пророком Мухаммедом или другой религиозной или культурно значимой фигурой, но, за исключением имени и пары деталей, неизменно похожие картины появляются во всех культурах. И правда, учитывая непостижимое множество верований, которое способны производить люди, больше всего в бредовых идеях (по крайней мере тех, что приводят людей в кабинет врача) удивляет, как мало на самом деле существует для них тем. Мы еще вернемся к этому. Пока же давайте рассмотрим самый частый мотив: преследование.

«Две тревожные идеи лежат в основе бреда преследования: мне будет причинен вред и другие люди стоят за этим», – таково наблюдение Дэниела Фримена, профессора клинической психологии в Оксфорде, специализирующегося на изучении и лечении бреда преследования. «Подобные параноидальные мысли превалируют в большинстве случаев, – объясняет он. – Это происходит потому, что мы постоянно принимаем решения о том, доверять людям или нет. Не так уж удивительно, что мы часто с этим ошибаемся»[87]. Исследования Фримена предполагают, что как минимум 10–15 % людей, а может, и треть, регулярно испытывают параноидальные мысли. Мы только сейчас начинаем это осознавать и обсуждать, считает Фримен. Он также подозревает – хотя эту информацию только предстоит проверить, – что наше общество становится все более недоверчивым, и это связано с усилением нервозности, тревожности и страха.

Как нервный, тревожный, испуганный человек, коротающий слишком много времени в волнениях о том, что люди могут обо мне подумать (и часто предполагающий худшее), – я симпатизирую этой теории. Хотя, повторюсь, что это разные вещи: думать, что кто-то нас недолюбливает, и думать, что кто-то внедрил в наш мозг чип и контролирует наши мысли.

Первое, по крайней мере, возможно.

Дэниел Фримен соглашается: «Ошибаться в своем недоверии к кому-то – не то же самое, что иметь бред преследования. Но это все же родственные явления. И никто пока не смог установить количественную разницу. Это может быть похоже на сравнение депрессивного эпизода и просто плохого настроения. Да, они отличаются, но это не абсолютно разные процессы. То, что мы назовем паранойей, может быть, стало ею по ряду внешних и внутренних причин. Более глубокое расстройства сна, выше уровень тревоги, ниже самооценка, обширнее история травм, более веские доказательства – все это может двигать человека дальше по «спектру».

Одни из самых прорывных исследований Дэниела Фримена фокусируются на связи бреда преследования и невроза чрезмерного беспокойства. Под неврозом в этом случае имеется в виду психическое расстройство, характеризующееся тревогой, депрессией и другими негативными чувствами, которые не подразумевают потерю связи с реальностью, характерную для психоза.

Волнение, предполагает Фримен, порождает неправдоподобные идеи, удерживает их в мозгу и увеличивает тревогу, ими вызываемую. Оказывается, что люди с тяжелыми случаями паранойи демонстрируют примерно тот же уровень тревоги, что и люди с диагнозом «генерализованное тревожное расстройство» – эталонной болезнью тех, кто постоянно о чем-то волнуется.

Что ж, я подозреваю, большинство читателей не будут слишком удивлены этому открытию. Довольно логично, что если ты веришь во что-то ужасное, ты будешь об этом волноваться. И все же это простое наблюдение почему-то ускользало от внимания специалистов. Отчасти так могло происходить в силу влияния давней традиции разделять «психоз» и «невроз». Так что если у человека проявляется психотический бред, то внимание психиатров и, соответственно, лечение, будет сфокусировано на нем, а ассоциированный «невротический дистресс» будет игнорироваться. Проблема такого подхода заключается в том, что, по мнению Дэниела Фримена, крайнее волнение не только проявляется вместе с бредовыми идеями, но оно также подогревает и усугубляет их. «Очевидно, что невротические мысли идут на пользу паранойе, – говорит он мне. – Это значит, что мы даем волнению почву, на которой оно становится еще сильнее. Мы также усложняем содержание тревог, выдумываем все более невероятные сценарии. Ключевой момент – невроз притупляет нашу способность определять, насколько такие сценарии возможны в реальности».

Последний пункт требует немного разъяснений. Как могут люди, просто думая о чем-то, укрепляться в вере, что это что-то на самом деле произойдет?

Повторю: люди – не слишком рациональные существа. Когнитивная предрасположенность, влияющая на каждого из нас (испытываем мы психоз или нет), заставляет переоценивать вероятность события, если оно без труда приходит нам на ум. На эту особенность может влиять то, как давно мы сформировали воспоминание, мнение или страх, а также насколько та или иная мысль необычна и эмоционально заряжена. Именно поэтому никто не хочет купаться в море, если только что посмотрел «Челюсти» (по тому же принципу никто не хочет больше смотреть фильмы, если только что увидел «Челюсти 4: Месть»)[88].

«Больше, чем чего-либо другого, я наблюдаю у параноиков, как они уходят в себя, замыкаются от мира из-за своих страхов, – объясняет Фримен. – Они не хотят встречаться с людьми, все больше времени проводят в одиночестве, и тогда тревога становится их жизнью. Иногда нам кажется, что мы решим проблему, если достаточно о ней поволнуемся. Но это неэффективная стратегия, потому что она затуманивает рациональное суждение».

Я полагаю, здесь нам всем есть о чем подумать.

В 2015 году Фримен с коллегами провели исследование: люди с бредом преследования проходили психотерапию, которая фокусировалась исключительно на уменьшении уровня тревоги, игнорируя при этом содержание бредовых идей. «Это хороший способ начать, – поясняет Фримен, – потому что так люди могут понять, что волнение только усугубляет их положение, и при этом им не нужно ввязываться в спор о том, насколько реален предмет их тревоги».

Результаты исследования оказались обнадеживающими. Уровень дистресса снизился, а вместе с ним и уверенность в истинности бредовых идей[89]. Нельзя утверждать, что такой подход – лучший вариант для всех. Или что он поможет людям с другими типами убеждений, ассоциированными с «шизофренией». Но для некоторых людей, поглощенных бредом преследования, это может стать важной щербинкой в броне расстройства.

Современная психиатрия, кажется, больше сосредоточена на присутствии или отсутствии бреда, а не на его содержании.

Особенно это актуально в Америке, где против такого аспекта собственной профессии обратился Джоэль Голд, практикующий профессор психиатрии в Нью-Йоркском медицинском университете. «Бредовые идеи, как и все рожденные умом идеи, имеют значение, – пишет он. – И все же психиатрия не склонна в это верить, у нее не возникает интереса к тому, что разные умы порождают разный бред. Психиатрия хочет лишь исключить этот психотический симптом. Это довольно любопытно. Наших пациентов чрезвычайно занимают их бредовые идеи, так почему они не должны занимать нас? Большинство людей принимают свои мысли всерьез, основой психиатрии являются рассуждения об идеях. Когда мы внимательно выслушиваем пациента, обращаем равное внимание на психотические и непсихотические мысли, мы пестуем терапевтический союз, а такие союзы порождают более удачные клинические результаты. Тот факт, что бредовые идеи имеют значение для наших пациентов, должен быть достаточной причиной, чтобы и мы придавали им значение»[90].

Аминь.

Так же справедливо и то, что я уже упоминал выше: если взглянуть на бредовые идеи чуть пристальнее, окажется, что общие сюжеты находятся почти всегда.

Все бредовые идеи могут быть категоризированы. Мы обсудили самую распространенную категорию: бред преследования. Он возникает у 70 % людей, впервые переживающих психотический эпизод. На втором месте по распространенности – бред величия, когда человек верит в свои сверхспособности, необыкновенную власть, влияние или славу. Другие типы бредовых идей включают: бред отношения (вера в то, что события вокруг – вроде жестикуляции героев телепередачи – обращены к человеку или имеют для него особое значение); эротоманный бред (когда человек непоколебимо и ошибочно верит, что другой человек в него влюблен); нигилистический бред (убеждение, что грядет великая катастрофа); соматический бред (озабоченность здоровьем, телесными функциями и отказом органов).

Мне кажется удивительным, что два наиболее частых мотива бреда – преследование и величие – так отличаются друг от друга. Прятаться от мира, в котором все тебе враги, выглядит как полная противоположность уверенности, что у тебя есть суперсилы, что ты неуязвим.

Разговаривая со мной из своего психотерапевтического кабинета в Манхэттене, Джоэль Голд не соглашается: «Эти два убеждения тесно связаны. Если человек чувствует, что его преследуют, то в этом есть и доля величия. Если ЦРУ полагает, что я храню секрет, ставящий меня под удар, – это просто грандиозно». Вспоминается случай Эрики, не так ли? В худшие свои времена она не считала себя каким-нибудь жалким воришкой – нет, она была самой разыскиваемой преступницей в стране. Мы также можем начать с другого конца – с мегаломании. «Давайте признаем, – предлагает Джоэль, – если вы считаете себя Христом, то распятие всегда маячит где-то на горизонте. Появляется неотъемлемое чувство риска. Люди захотят навредить тебе, объявить тебя ложным пророком».

Это захватывающее наблюдение, хотя Джоэля куда больше интересует другая общая черта, черта, способная объединить все упомянутые типы бредовых идей. Речь идет о том, каким уникальным образом любые бредовые идеи касаются мира социального и его угроз. Теория Голда (разработанная вместе с его братом, профессором философии и психиатрии в университете Макгилла, Иеном Голдом) состоит в том, что бредовые идеи появляются тогда, когда происходит сбой в психологическом механизме, ответственном за социальную жизнь со всеми ее опасностями. Джоэль называет этот механизм «системой подозрения» (suspicion system).

«Нам нужно вести переговоры и выживать в социальном мире – это факт, – поясняет Джоэль. – И это совсем непросто, правда? Та еще задачка. Необходимо постоянно быть настороже, распознавать потенциальные угрозы».

Ключевое слово здесь «потенциальные». Нет смысла быть настороже, если угроза уже осуществлена и вред нанесен. Нет, мы должны предвидеть опасность, чтобы ее избежать. Это вынуждает нас чутко реагировать на социальные и другие внешние сигналы, некоторые из которых амбивалентны. Иногда мы можем доверять только своей интуиции и инстинктам. Взглянем на ситуацию, которую в качестве примера приводят братья Голд в своей книге «Подозрительный разум» (Suspicious Minds). Они предлагают нам представить, что мы идем по темному лесу или неблагополучному району поздней ночью.

«Легчайший шорох за вашей спиной – это, скорее всего, ветер, шевелящий листья на земле. Но это могут быть и осторожные шаги кого-то, кто может напасть в любую секунду. Эффективная когнитивная система распознавания угроз должна автоматически привлечь ваше внимание к звуку. Эта система заставляет вас быстро (иногда подсознательно) подумать о том, что значит этот звук, и действовать в зависимости от вывода. Ко всему прочему, спровоцированное системой побуждение на время заглушит все остальные импульсы – они станут вновь заметны, когда угроза минует. Реакция на звук, который может сигнализировать об опасности, требует полного нашего внимания – даже если тревога откажется ложной. Быть бдительным в этой ситуации – значит действовать, основываясь на непроверенной информации: но когда речь идет о потенциальной стае волков или потенциальном ночном грабителе, то лучше лишний раз поберечься. То, что мы зовем «страхом», – и есть одна из таких когнитивных систем: автоматический, неприятный, высокоэффективный механизм, который мобилизует наше внимание ради самосохранения».

Эта «система подозрения» не ограничивается опасностями, которые могут привести к смерти. В соответствии с теорией братьев Голд она работает все время, «мониторит» каждое социальное взаимодействие. Она провоцируется жестом, выражением лица, мельчайшим изменением в поведении собеседника: так мы чувствуем, что друг привирает, супруг готов изменить, а босс хочет отдать повышение другому.

Такие вещи важны на очень глубоком эволюционном уровне. Мы говорим ни больше ни меньше о способности произвести и обеспечить всем необходимым потомство, обезопасить и закрепить свой статус в племени. Критично, чтобы мозг постоянно был начеку, следил за всем, что может скомпрометировать эти способности – так мы можем предотвратить угрозу до ее наступления. В этом свете гораздо лучше пару раз зря почувствовать, как сердце уходит в пятки, чем понизить чувствительность радара и пострадать от более тяжелых последствий непредвиденной угрозы.

Но все же большую часть времени мы не скачем по жизни как испуганные кролики. После первого укола страха мы не обязаны пускаться бегом по темной аллее. В этом отношении «система подозрения» может быть описана через «теорию дуального процесса» – это такая когнитивная модель[91]. Пока что мы описывали процесс работы Системы-1: быструю, интуитивную, подсознательную реакцию. Это громкий сигнал тревоги в древней части нашего мозга. Затем начинает работать Система-2 – контролируемый, вдумчивый, сознательный процесс мышления. Он не такой быстрый, потому что требует гораздо больше усилий, но как только Система-2 начинает работать – угроза, выделенная Системой-1, подвергается оценке, устанавливается ее реальность.

«Не-не, все в порядке, – говорит Система-2. – Это не страшный паук. Это просто верхушка помидора».

Вариант для ликоперсикофобов (lycopersicoaphobics): «Это не страшный помидор. Это просто безобидный паук».

Я, конечно, упростил все для экономии времени, но основой теории Джоэля и Иена является то, что бредовые идеи расцветают, когда полезные – больше того, совершенно необходимые – системы восприятия опасности дают сбой. Наши подсознательные «системы подозрения» становятся чересчур чувствительными, видят угрозу там, где ее нет. В то же время наше рациональное начало оказывается не в силах сдержать или отвергнуть эти подозрения. Если мы примем эту теорию, то станет ясно, почему именно бред преследования распространен так широко – он стоит ближе всего к нормальной функции «системы подозрения». Паранойя – это, по сути, подозрительность, которую не остановить и не сдержать, сломанный защитный механизм. В то же время бред величия в соответствии с теорией братьев – это сломанный механизм реагирования на опасность.

Не будем забывать, что предназначение «системы подозрения» заключается в том, чтобы предупредить нас о потенциальной угрозе, чтобы мы могли ее избежать. Как мы узнали от Дэниела Фримена, самым распространенным способом избегания оказывается замыкание в себе. Если же уйти в себя по каким-то причинам невозможно, могут начать действовать другие механизмы самосохранения: а если мы не можем спрятаться от опасности, что ж, тогда мы стараемся выглядеть как можно больше и сильнее, чтобы отпугнуть то, что нам угрожает. Мы повсюду в природе наблюдаем эти стратегии. Но в сложных человеческих сообществах часто недостаточно поиграть мускулами и выпятить грудь. Поэтому мы делаем кое-что другое. По наблюдениям Джоэля и Иена Голда, когда на людей оказывается давление, они часто начинают слегка преувеличивать собственную важность, чтобы получить преимущество. Звучит знакомо, не правда ли? Мы преувеличиваем свои достоинства, стараемся удостовериться, что все наши добродетели на виду. Иногда мы врем о том, что думаем и чувствуем, чтобы защитить свой социальный статус. Немного постаравшись, мы можем даже поверить в собственную ложь.

Но достаточно о каждом фейсбучном посте, что был когда-либо написан.

Бред величия, похоже, может являться не чем иным, как неотрегулированной версией нормальной стратегии выживания.

Отталкиваясь от этого, можно начать относить все распространенные бредовые идеи к одной из двух категорий: поломка системы, предназначенной для предупреждения социальных опасностей, или неадекватная работа механизма реагирования на такие опасности. Даже что-то настолько странное, как бред отношения, обретает смысл, если мы примем во внимание, что здоровая «система подозрения» должна следить за малейшими подсказками – взглядами, жестами, случайно подслушанными разговорами, – которые могут сигнализировать о враждебных к нам намерениях. Ошибка или неподконтрольность подозрения неизбежно приведет к поиску таких подсказок во все более невероятных местах.

Это спекулятивная теория, и таких существует еще великое множество. Я сфокусировался на этой, потому что она помогает осмыслить некоторые внешние причины психоза и так называемой шизофрении, которые мы ранее обсуждали в этой книге. Вы вспомните, что тяжелое детство, или сепарация родителя, или переход в другую школу несколько раз, или иммиграция, или травля, или проживание в густонаселенной области могут повысить риск психоза в будущем. Но что общего у всех этих событий?

Совершенно точно, все они связаны с повышенным уровнем стресса. Но это не отличает их от множества других ситуаций, которые не повышают риск развития психотического расстройства. Нет, что действительно объединяет эти и только эти ситуации – они вызывают страх. И согласно братьям Голд это очень определенный вид страха, требующий повышения бдительности на продолжительное время.

Жертва насилия или травли будет ожидать и пытаться избежать будущих нападений. Если речь идет об уходе родителя – ребенок теряет важную фигуру защитника и должен больше сил прикладывать к самостоятельной обороне, в то же время бессознательно (или сознательно) стараясь избежать новой потери. Каждый раз по приходе в новый класс все вокруг – незнакомцы, и нам необходимо быстро выяснить, кто «безопасен», а кто нет. То же с иммиграцией. И чем больше вокруг нас людей, тем большего количества незнакомцев нам нужно опасаться, задействуя «систему подозрения». Бредовые идеи могут быть высокой ценой, которую мы платим за необходимость на протяжении долгого времени все время быть настороже.

А теперь, если дорогие читатели позволят, я процитирую собственный роман «Шок падения»:

«Во мне сидит болезнь, хворь, формой и голосом напоминающая змею. Когда я узнаю что-то новое, она тоже это узнает. Если у тебя ВИЧ, рак, микоз стопы – вы не можете их ничему научить. Когда Эшли Стоун умирал от менингита, он мог знать, что умирает, но его менингит не знал. Менингит не может ничего знать. Но моя болезнь знает все, что знаю я. Было сложно это осознать, но в тот момент, когда я понял, моя болезнь поняла тоже».

Главный герой приходит к понимаю сложных взаимодействий между психозом и его знаниями о мире – они влияют друг на друга. Он говорит от первого лица о личном опыте, но если мы посмотрим на тенденции и их изменения со временем, мы увидим, что бредовые идеи обретают форму под влиянием тех же сил, что формируют и любые другие наши взгляды на мир.

Это было хорошо продемонстрировано в Словении, при изучении медицинских записей о психиатрических пациентах, поступивших в больницы в 1881–2000 годах. Обнаружилось, что бредовые идеи религиозного содержания, превалировавшие в начале XX века, резко сократились в количестве между 1941 и 1980 годом. В это время Словения была частью коммунистического режима Югославии. Правительство преследовало религию, и чем меньшее количество людей контактировало с религиозными представлениями и образами, тем реже такие мотивы возникали в бредовых идеях. В 1981–2000 годах (после падения коммунистического режима и восстановления свободы вероисповедания) религиозные темы вновь стали появляться в бредовых идеях пациентов[92].

Джоэль Голд не удивлен. «Для симптома, который часто называют способом побега от реальности, «психоз» на удивление тесно связан с реалиями внешнего мира, – замечает он. – К какой бы культуре ни принадлежал человек, она проявится в бредовых идеях. Большую часть истории религия была центральной организующей силой человеческой жизни. Начиная с середины XIX века, вместе с тем как религия становилась все более “опциональной”, мы видим соответствующий спад бреда религиозного содержания».

Чего стало больше, так это бреда по типу «Шоу Трумана»: когда человек верит, что за ним постоянно наблюдают с помощью спрятанной техники ради развлечения других людей (как случилось с героем Джима Керри в одноименном фильме).

Джоэль начал наблюдать увеличение количества «трумановских» идей в своей клинической практике начиная с 2000-х годов. «Я не думаю, что подобные идеи почерпнуты напрямую из сюжета фильма, – рассуждает Джоэль. – Но вряд ли кардинальные социальные сдвиги – в технологиях, социальных сетях, методах отслеживания – могли не возыметь никакого влияния на людей». Большую тревогу вызывает предположение Джоэля о том, что радикальные перемены в жизни общества не только определяют содержание бредовых идей, но могут служить также их непосредственной причиной. Если городская среда повышает риск развития психоза, то таким же образом может влиять на нас вечное и совместное пребывание в онлайне.

«Люди проводят больше времени в «Твиттере», «Инстаграме» и «Фейсбуке» и становятся менее счастливыми, – поясняет Джоэль. – Я считаю, социальные сети плохо отражаются на ментальном здоровье, точка. Так что если кто-то из ваших близких предрасположен к психозу и знаком с социальными сетями – даже если он в них не сидит, а просто знает об их существовании, – это может сыграть на давнишней идее преследования: “за мной наблюдают”. Ну да, люди действительно наблюдают. И если вы находитесь где-то в этом “спектре”, если у вас гиперчувствительная “система подозрения”, то да, это будет играть важную роль».

Я почти уверен, что незаконно писать что-либо о бредовых идеях, не цитируя психиатра и философа Карла Ясперса (1883–1969). «С незапамятных времен, – писал он, – бред воспринимался как ключевая характеристика безумия. Быть сумасшедшим значило иметь бредовые идеи».

Эта цитата появляется везде. И все же мне кажется, что чем больше времени мы сидим, раздумывая над бредовыми идеями, тем менее безумными они кажутся и тем больше предлагают ясности. И ни у кого нет против них иммунитета. Любые наши предрассудки и страхи – свидетельство того, что все мы хоть в какой-то мере подвержены бреду. С незапамятных времен бред был ключевой характеристикой человечества.

Но что насчет других необычных явлений? О бредовых идеях невозможно говорить отдельно от галлюцинаций. Еще одна довольно старая теория говорит, что необычные нарративы бреда – не что иное, как попытка осмыслить другие необычные вещи, что происходят с человеком[93]. «Она постоянно слышала голоса, – рассказывала о матери Кейт. – И постоянно им отвечала, тихонько шепча что-то про себя».

Опыт Бриджит не ограничивался тем, что она во что-то верила. Она также что-то слышала.

Нам стоит подумать о голосах в собственной голове. Но сначала необходимо поговорить о том, что объединяет людей с диагнозом «шизофрения» больше всего.