Колдовство Кожин Олег

8

Когда Катя не обнаружила Ленки в классе, ей еще больше стало не по себе. Она прошла к задней парте, села и постаралась стать для всех невидимкой. Ей хотелось узнать, что с Ленкой, но обращаться к одноклассникам она боялась.

Ленка не появилась и на втором уроке, и на третьем. На переменах Катя ходила по коридорам с опаской, но никто не трогал ее. Мало того, на нее избегали даже смотреть, и это пугало больше, чем прежнее враждебное внимание.

А после уроков в раздевалке ее поджидал Стас. Под его глазами, словно пятна у енота, темнели два отменных фингала, губы распухли. Катя попятилась, взвешивая портфель в руке и прикидывая, сможет ли врезать им Стасу.

– Слышь, Рощина… ты, это… извини, ладно? – сказал вдруг Стас, понурив коротко стриженную голову. Его уши налились румянцем.

Катя от изумления даже рот разинула.

– Бить тебя больше не будут, отвечаю, с пацанами я поговорил, – продолжал Стас. – Ты прости меня, ладно?

– Ладно, – буркнула Катя. В конце концов, Стас в тот раз за нее заступился… – Кто это тебя так?

– Пацаны по-хорошему понимать не хотели, – усмехнулся Стас. – Они тебя собрались в грязи с перьями вывалять. Как раньше с неграми в Америке делали. Санек Пеструхин из пятого «А» даже специально старую подушку из дома припер.

Катю вдруг осенила догадка:

– А ты что, и Ленку побил? А то ее в школе не было.

– Не, ты че, я девчонок не бью! – возмутился Ширшов. – Мне еще батя всегда говорил: девчонок только последняя падла бьет. А Ленка не пришла, потому что у нее отец погиб.

Катя почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Как погиб? – выдохнула она.

– Как-как… Пришибло его.

– Как… пришибло?

– Как-как… Столбом электрическим. Еле опознали.

У Кати потемнело в глазах.

– Дурак! – крикнула она и выбежала в коридор. – Это тебе не шутки!

– Какие шутки, по натуре! – не унимался Стас, еле поспевая за ней. – Так вот, батя мне всегда говорил…

Кате сейчас было совершенно наплевать, что там говорил старший Ширшов.

– Отцепись! – закричала она и, развернувшись, так треснула Стаса по лбу портфелем, что тот раскрылся и все содержимое разлетелось по полу. Стас охнул.

Катя решила, что теперь ей точно не жить. Но Ширшов опять ее удивил.

– Вот это врезала! – восхитился он, покрутив головой. – Блин, ты реально крутая.

– Слушай, ты прости, я…

– Да я понимаю, – серьезно сказал Ширшов. – Тебе сейчас фигово. Мне тоже так было, когда батя помер. На людей бросался. Да и Ленке поди…

С этими словами он опустился на колени и стал собирать ее рассыпанные учебники и тетрадки. И тогда Катя, не выдержав, разревелась.

9

Машина неслась через лес по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах. За окнами рябили березы, впереди наливалось тьмой грозовое небо. Дубовик смотрел на дорогу и не видел ее. Не из-за происшествия на кладбище – этот ребус он, разумеется, разгадает… как только разрешит все дела со своей молчаливой пассажиркой.

Его всегда влекло к ней. Было в этой тихой рыжей мышке, удивительным образом сочетавшей ослиное упрямство с овечьей покорностью, что-то, сводившее хладнокровного следователя с ума. Благо собственная супруга, раздобревшая после неудачных родов, порядком опротивела. А может, все дело в том, что эта женщина принадлежала Марку. Марку, которому еще не столь давно принадлежало все, чего Алексей был лишен.

Однажды, когда Марка не было рядом, он потерял голову. Схватив Галю в охапку, поцеловал.

Она залепила ему пощечину. Хорошую, звонкую, так что искры из глаз посыпались, а щека покраснела и зудела остаток дня – чудо, что Шерхан ничего не заметил. Он умел бить гораздо больнее.

Но об этом мышке пришлось пожалеть. Наблюдая, как Марк все быстрее катится по наклонной, следователь понял, что его время пришло. Теперь Марк был ему не страшен. Он вел свою игру не спеша, наслаждаясь процессом, и забавнее всего было то, что Марк сам помогал ему своей ревностью. Алексей не сомневался, что рано или поздно Галя не выдержит и согласится на все, чтобы только он перестал провоцировать ее мужа.

И она не выдержала. Сама позвонила как миленькая.

Он избивал ее чужими руками, а раздевал своими – и это было не менее восхитительно, чем стискивать ее сливочно-белые груди с медвяной россыпью веснушек, видеть, как она морщит конопатый носик от боли и отвращения, слышать ее сдавленное покряхтыванье с каждым толчком. Она мотала головой по подушке, уклоняясь от его поцелуев, пришлось дать ей пару ощутимых пощечин – долг платежом красен, милая! Тогда она успокоилась и просто лежала под ним, уставившись в потолок. Под конец только взмолилась, чтобы он быстрее заканчивал, пока дочь не вернулась из школы…

Ее голос прервал его воспоминания:

– Закурить не найдется? Я свои забыла.

Вместо ответа Дубовик резко свернул к обочине и заглушил мотор. Повернулся к Гале, положил руку ей на плечо. Она отпрянула.

Ее страх еще больше заводил его.

– Знаешь, Галя, – сказал он, – мне надоело, что ты все время от меня шарахаешься. Я ведь тебе все-таки жизнь спас. И тебе, и твоей дочурке. Не появись я вовремя…

– Вы хотите опять меня трахнуть, я правильно поняла?

– Фу, какие вы, детдомовцы, грубые, – скривился Дубовик.

– Тогда чего вам надо? – устало спросила Галя. – Больше вы ничего от меня не добьетесь. Найдите себе другую любовницу и оставьте нас с Катей в покое.

Он достал из кармана сигарету и протянул ей. Галя долго смотрела на нее, потом, не выдержав, взяла. Он дал ей прикурить и сказал:

– Для начала я хочу знать, что ты наговорила Шерхану. Он ведь сперва передо мной на задних лапках ходил, и вдруг…

– Ах, вон оно что! – Она выпустила дым в окно. – Ну хорошо. Выбиваю я с ним свидание. Охота, понимаете, узнать, как отец мог полезть на свою родную дочь. Он сидит такой побитой собакой. Отпираться не стал: хотел мне отомстить. Ревность, понимаете, замучила. Ну и пьяная похоть. С той бедной девочкой у него ведь так и не получилось… И тогда мне захотелось сделать ему плохо.

– Та-а-ак? – с интересом протянул следователь.

– Я сказала ему, что это конец. Что теперь ему не избежать вышки. И что, когда приговор приведут в исполнение, мы с Катей закатим праздник. Он помолчал, а потом так гаденько ухмыляется: «Размечталась, милая. Лешка раньше меня вытаскивал и сейчас вытащит». Тогда мне захотелось сделать плохо вам обоим. «Нет, милый, говорю, не вытащит тебя Лешка. С Лешкой, говорю, у меня давно все на мази. И, кстати, как мужик он в сто раз лучше тебя». Видели бы вы его морду! В кои-то веки я тоже смогла причинить ему боль.

Вот сука! Дубовик содрогнулся, вспомнив, как во время очередного допроса Марк вдруг взвился из-за стола, вцепился железными ручищами ему в глотку. Если бы не подоспели ребята…

– Недурной ход! – сказал он. – Очень даже. Но следующий за мной. Итак, у меня две новости: плохая и очень плохая. С какой начать?

– С какой хотите.

– Курение вредит твоему здоровью.

Галя вымученно усмехнулась:

– Надо понимать, это «очень плохая»?

– Хуже некуда, – серьезно сказал Дубовик. – Просто плохая новость заключается в том, что одну нашу общую знакомую скоро посадят.

– Ну попробуйте! – усмехнулась она. – У меня для вас тоже две новости: нет состава преступления, а сейчас не тридцать седьмой. Выбирайте, какая для вас хуже.

– Галочка, Галочка… – притворно вздохнул Дубовик. – Вспомни, что говорил наш великий вождь и учитель в том приснопамятном тридцать седьмом: был бы человек, а статья найдется. Например, убийство и разорение могил.

Сигарета в ее губах задрожала.

– Вы не имеете права.

– Я здесь право, – произнес следователь. – А ты никто и звать никак. Безродная девчонка, жена убийцы и алкоголика. Никому до тебя дела нет, не было и не будет. Как не будет и до твоей дочурки, когда ты отправишься мотать срок. Кроме бабки, которая давно с чертями знается. В чертей, положим, верит только местная деревенщина, а органы опеки скажут «маразм», но ведь ты понимаешь, куда это приведет?

– Жаль, что Марк не смог вас тогда убить, – прошипела Галя.

– Вижу, что понимаешь, – сказал Дубовик. – В детдом. При кровавом совке там, конечно, царили мрак и ужас, тебе ли не знать, но сейчас у нас демократия, понимаешь. Свобода нравов! Раньше вас, сироток, в баню водили, а теперь в сауну возят. К богатым дядям. Девочка у тебя симпатичная, так что…

Он не договорил. Галя с воплем кинулась на него, метя ногтями в глаза.

– Нападение на представителя власти! – радостно гаркнул Дубовик и вогнал ей кулак в низ живота. Она разинула рот. Сигарета упала на резиновый коврик, подмигнула огоньком и потухла, выпустив на прощание тоненький виток белесого дыма. Галя скрючилась на сиденье, со всхлипами втягивая в себя воздух.

– П…рошу… – всхлипнула она, когда снова могла дышать.

– Я смотрю, мы уже не такие дерзкие?

– Ка…тенька ничего в…ам не сде…ла…ла…

– Понимаешь, Галочка, мне вдруг почему-то очень захотелось сделать плохо вам обеим. Око за око, знаешь ли. Но если ты не против сделать мне хорошо…

– Я… я… что хотите…

– Я знал, – мягко произнес он. – Я знал, что ты умная девочка.

Она подняла голову. В глазах ее дрожали слезы, и Дубовику вдруг стало не по себе. Настолько, что он уже готов был завести мотор и просто отвезти ее домой.

Но потом он снова подумал: эта сучка принадлежала Шерхану. Шерхану, который всю жизнь издевался над ним, всю жизнь вытирал о него ноги.

Тебя я тоже забил ногами, думал он. Да, долг платежом красен, дружище Шерхан. А утречком я снова тебя навестил, преспокойно повесил в камере как собаку, и ни у кого не возникло вопросов, потому как все считали, что туда тебе и дорога, а теперь я трахну твою вдовушку – и как тебе это нравится, гребаный садюга?

– Давай, – выдохнул он, непослушными руками расстегнул брюки, положил ладонь ей на затылок и толкнул ее голову вниз.

После он любезно придерживал Галю за плечи, пока ее мучительно рвало в заросли подорожника.

10

Катя рассталась со Стасом только у самой калитки. Забрав у него свой портфель, она подождала, когда Стас скроется из виду, а потом бросилась через двор, ворвалась в дом, швырнула портфель и рявкнула:

– Ба!

Ответа не последовало. Тишина стояла пугающая.

Сбросив туфли, Катя вихрем пронеслась по комнатам, зажигая повсюду свет. Не стоило делать это перед грозой, но темноты, в которой могли таиться бабушкины друзья, убивающие людей, она вынести не могла.

Что-то случилось на кладбище… может, и в этом замешана бабушка?

В бабушкиной комнате свет не зажегся. Тьма гнездилась по углам, и часы отбивали свое бесконечное «так… так…».

Катя стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Не за нее отомстила бабушка Ленке, нет. За нехорошие слова про папу.

– Лгунья, – прошептала Катя. – Ведьма проклятая.

И сразу, ужаснувшись себе самой, зажала ладошкой рот. Гнев сменился стыдом. Будто в ответ на ее святотатство за окном грянуло, как из пушки, стекло отозвалось жалобным комариным звоном.

Кате стало не по себе. Когда так внезапно налетает буря, говорила бабушка, это наверняка колобродит нечистая сила в поисках новых жертв…

Она выбросила эти мысли из головы. И стала думать о Стасе. Хороший он все-таки. И папа у него был хороший, даром что квасил похлеще ее папы, пока печень не отказала. И тем не менее он никогда – ни разу! – не поднял руку ни на Стаса, ни на его маму.

Но что тогда двигало папой? Что сделало хорошего человека плохим? Может быть… может быть, этого хорошего человека никогда и не существовало?

Новый удар грома вырвал ее из оцепенения. Катя сжала кулаки, чувствуя, как накатывает злость. Непривычная злость, веселая, успокаивающая.

– Да пошел ты! – вслух сказала она. – Мне плевать на тебя, слышишь?

Внезапно она встрепенулась. Белье! Маме только не хватало, чтобы вчерашняя стирка пошла насмарку.

Сбегав за тазом, она выскочила на двор, второпях забыв обуться. Нежная молодая травка приятно щекотала босые пятки. Ветер тут же освежил пылающее лицо, раздул юбку колоколом. Деревья размахивали ветвями, словно пытались поймать уносимые ветром листья, белыми крыльями хлопали простыни на веревках. И над всем клубилась громада грозовой тучи, подсвечиваемая снизу росчерками зарниц. Вдали сверкнула молния, рассекая белым зигзагом густеющую черноту, и небо отозвалось оглушительным треском, от которого у Кати на мгновение заложило уши.

Простыни всколыхнулись навстречу, трепеща, словно им самим не терпелось поскорее укрыться от ненастья.

За ними промелькнул темный силуэт.

Катя вскрикнула.

Ветер снова взметнул простыни.

Никого.

Она снова тряхнула головой. Подойдя к веревкам, поставила таз и, привстав на цыпочки, сдернула с прищепок первую простыню. Свернув, кинула в таз. За первой отправилась и вторая.

А за третьей, в измазанном могильной грязью похоронном костюме, стоял папа.

На мгновение Катя разучилась дышать. Она застыла с простыней в руках, неподвижная, словно гипсовая статуэтка.

Выглядел он ужасно. Лицо – сплошной кровоподтек, налитые кровью глаза лезли из орбит, голова подергивалась на растянутой, искривленной шее. Рот его расползся в насмешливом оскале, обнажая сизые десны с обломками зубов.

Он протянул руку и дернул Катю за косичку.

Простыня выскользнула у Кати из рук и бесшумно свалилась к ее ногам.

– Здравствуй, Котенок, – сказал папа.

11

На ближайшей заправке Дубовик купил бутылку кока-колы. Пока Валерий Леонтьев разливался по радио о радостях полета на дельтаплане, Галя тщательно полоскала рот.

– Теперь к вам? – угрюмо спросила она, бросив бутылку под сиденье.

– Люся будет в восторге, – усмехнулся Дубовик.

– Тогда давайте прямо в машине…

– Нет. – Он обнял ее за плечи. Галя закусила губу. – Я понимаю, ты хочешь поскорей от меня отделаться, но у меня другие планы, уж извини. А машина для длительных рандеву не подходит. Так что едем к тебе.

– Там Софья. И Катя из школы скоро придет.

– К Марку, глупая. Все равно квартира пустует. Вечером вернешься домой, свободная как птица. Как галочка! – Он засмеялся. – Еще успеешь почитать дочке сказку на ночь.

Он повернул ключ зажигания. Мотор завелся с болезненным скрежетом.

Галя всю дорогу молчала. Дубовик то и дело снимал руку с руля и поглаживал ей бедро. Всякий раз ее передергивало.

Секс с Марком никогда не вызывал у нее отвращения. Даже потом, когда она возненавидела мужа всей душой, тело все равно покорно отзывалось на его ласки.

Дубовик – совсем другое дело.

«Безродная девчонка» стучало у нее в голове. Никто и звать никак. Даже собственное тело мне не принадлежит. Даже мою девочку у меня могут отнять.

В подъезде пахло затхлостью. Больше всего Галя опасалась встретить соседей. Дубовик тоже заметно нервничал.

На двери квартиры черные подпалины и оскорбительные надписи сливались в причудливом узоре.

Как только они очутились в темной прихожей и Галя заперла дверь, Дубовик развернул ее, припечатал спиной к обивке и принялся целовать, проталкивая язык в рот. Все это до того напоминало сцену из «Основного инстинкта», что Галя почувствовала, как ее одолевает нервный, истерический хохот.

– Смешно тебе? – Дубовик запустил руки ей под кофточку, сорвал лифчик, впился в грудь жесткими пальцами. – А теперь?

Галя зашипела сквозь стиснутые зубы. Ничего. Она многое вытерпела и вытерпит еще. Рано или поздно этот подонок найдет истинного виновника либо дело просто закроют. Пусть тогда попробует ее шантажировать.

Он может получить свое и все равно назначить виновницей тебя, ехидно прошептал внутренний голос.

– Ноги раздвинь, – хрипло скомандовал следователь, стягивая вниз ее колготки вместе с трусиками. Она неуклюже развела колени, молясь, чтобы все быстрее закончилось. Но что толку? Когда Боженька внимал мольбам безродной девчонки?

Дубовик чувствовал, что теряет самообладание. Ее вынужденная покорность пьянила. Опустившись на колени, он стал ласкать ее языком. Она тихо постанывала, то ли от отвращения, то ли подыгрывала, чтобы его задобрить, – тут он не питал иллюзий.

Вдруг она судорожно вздохнула, сжав бедра, и он было решил, что ее все же разобрало, но тут она выкрикнула:

– Сзади!

Он вскочил.

Развернулся навстречу возникающей из темноты фигуре.

Успел даже выхватить из-под полы пиджака пистолет…

И разинул рот.

Потому что несся на него Шерхан – заросший щетиной, осунувшийся, но живой и здоровый. И в руке его снова был кухонный нож.

Лезвие, отточенное до бритвенной остроты, расчертило темноту серебряным всполохом и вонзилось в рот следователя, рассекая десны, язык и гортань. А потом пришла раздирающая холодная боль. Дубовик издал булькающий вой, «Макаров» трескуче плюнул огнем во мрак и вывалился из ослабевших пальцев, стукнув об пол.

Раскачав нож за рукоять, Марк рывком высвободил его. Полетели брызги. Нижняя губа следователя разошлась надвое, из располосованного рта хлынула кровавая рвота. Квакнув, Дубовик рухнул на колени, повалился на бок и засучил ногами по паркету, словно проткнутое булавкой насекомое.

Он уже не чувствовал, как Марк с размаху ударил его ногой, прежде чем шагнуть к жене. Та вжалась спиной в дверь, не в силах поверить своим глазам.

Это сон. Сейчас она проснется.

– Картина Репина, – промурлыкал Марк. – «Не ждали».

Последним, что видела Галя, был ставший за годы брака до боли – буквально! – знакомым образ: огромный, перемазанный в крови кулак, несущийся прямо в лицо.

12

Папа завел Катю в дом. Его ботинки грохотали по половицам, словно вместо ног были чугунные гири. Он приподнял бровь, и дверь захлопнулась сама собой, отсекая шум хлынувшего дождя.

– Неужели ты мне не рада? – просипел он, с трудом выталкивая каждое слово из передавленной глотки.

Катя только разевала рот, словно рыба на песке.

– Обними папу, Котёнок! – сказал он и, развернув ее к себе, сдавил в объятиях.

Он не был холоден, как положено мертвецу, напротив – от него разило жаром, как от каменки. Его подбородок, упиравшийся ей в макушку, обжигал кожу сквозь волосы. И тлением не пахло. Пахло сырой землей и чем-то еще… смолой?

Раскаленные пальцы легли ей на спину. С клокочущим вздохом он повел руку ниже. Катя пискнула, когда горячая ладонь нырнула под юбку, больно стиснула ягодицу. Вторая рука давила ей ребра, словно огромный удав.

– Ты у меня уже большая, – просипел папа, и раскаленное тело его затряслось в сдавленном смехе. Он разжал руки, Катя шарахнулась назад и упала на спину.

Он надвигался, грохоча ботинками – ка-бум! ка-бум! – и протягивая руки с хищно скрюченными пальцами. Под ногтями траурной каймой темнела могильная земля. Отчаянно завизжав, Катя подтянула коленки к животу, а потом с силой распрямила ноги. Босая пятка угодила папе в нос с отвратительным хрустом. Он мотнул головой. Из ноздрей поползла двумя змейками черная кровь.

Катя ожидала, что папа взревет от боли и ярости, но он расхохотался – гулким, лающим смехом. Она вскочила, повернулась и бросилась бежать. Он гнался за ней, она слышала за спиной смех и громовой топот – ка-бум! ка-бум! – словно кто-то с остервенением колотил по полу двумя молотками сразу.

Он поймал ее за локоть и рывком втащил в свою комнату. Катя закричала от боли в выламываемом предплечье. Он отшвырнул ее, она ударилась бедром о тумбочку. Грянулся об пол патефон, разлетелись в стороны пластинки – и тут окно залилось вспышкой белого света, на мгновение ослепив ее.

Не дав опомниться, папа ухватил Катю за шиворот, кинул на постель и навис сверху. Обезображенное лицо расплылось в ухмылке. Изо рта, обдираясь о торчащие осколки зубов, выскользнул нечеловечески длинный лиловый язык и защекотал остренькую Катину ключицу. Смеясь, папа ухватил ее за ворот блузки и рванул. Ткань затрещала, брызнули пуговицы.

Дикий вопль заставил Катю разомкнуть веки. Папа отпрянул, тряся дымящейся рукой.

Катя скатилась с кровати. Разорванная блузка свалилась и повисла на локтях.

Папа скакал по комнате, нелепо вскидывая ноги. Грохот – ка-бум! ка-бум! – сделался нестерпимым. Кате казалось, что она сходит с ума. Она скрестила руки, прикрыв оголенную грудь, и папа тотчас же выбросил в ее сторону здоровую руку. Рука удлинялась, сжимая и разжимая пальцы, обраставшие на глазах жесткими черными волосами. Взвизгнув, Катя вскинула руки для защиты, открыв грудь, и папа снова с воем отпрянул.

Он смотрел ей на грудь: не на две едва наметившиеся припухлости, а на тускло поблескивающий металлический крестик между ними.

И тогда она поняла, кто перед ней.

– Ты не мой папа… – проговорила она, цепенея от страха.

– Я старый приятель твоей бабушки, – сказало существо. – Она попросила меня его подменить.

13

Ей снова десять, и Пакля, чокнутая воспиталка, опять поймала ее за воровством хлеба на кухне, привязала к кровати… Лежишь лицом вниз, мышцы ноют, мочевой пузырь вот-вот лопнет, но изволь терпеть, потому как за мокрый матрас Пакля больно отстегает скакалкой…

Вот только Пакля никогда не привязывала девочек голыми.

Никогда не затыкала рот кляпом, не залепляла скотчем.

Нет, Пакля тут ни при чем.

Галя открыла глаза. С трудом повернула голову. За окном полыхнула молния, залив комнату дрожащим призрачным светом, и Галя увидела Дубовика. Совершенно голый, он развалился в кресле, запрокинув голову с рассеченным ртом и бесстыже раскинув волосатые ляжки в темных потеках. Впрочем, стыдиться ему было все равно нечего: на месте гениталий зияла кровавая рана.

Затем комната снова погрузилась в полумрак. Гулко пророкотал громовой раскат. А за ним пришли голоса. Разговор, нет, скорей, перебранка: один голос, несомненно, принадлежал Марку, а другой… Другой, твердый, суровый, был очень похож на голос Софьи. Голос Марка сорвался на крик. Софья – если это была она – невесело хмыкнула. Хлопнула дверь.

– Очнулась, Галчонок? – раздался за спиной голос Марка. – Это я, почтальон Печкин. Принес журнал «Мурзилка».

Его широкая, заскорузлая от крови ладонь звонко шлепнула ее по заду, скользнула между ног и начала мять там, царапая отросшими ногтями нежную плоть. Галя надсадно замычала, словно теленок на бойне.

Тяжелое тело навалилось сверху. Взвизгнули пружины. Горячее дыхание обожгло затылок.

– Я скучал по тебе, Галчонок, – прошептал Марк, любовно покусывая ее за ушко.

«Что бы он со мною ни делал, я не закричу. Что бы он со мною ни делал, я не закричу. Что бы он со мною ни делал, я не…»

Зубы Марка сомкнулись, точно волчий капкан, и Галя дико завыла в кляп. Кровь забрызгала матрас. Тело пробила судорога, мочевой пузырь не выдержал, но ее мучитель этого будто и не замечал. Она извивалась ужом, сдирая кожу на лодыжках и запястьях, и тогда муж вдавил ее лицом в матрас.

Она тщетно пыталась сделать хоть глоток воздуха. Легкие горели, перед глазами дрожало багряное зарево. В голове звонко лопнул огненный шар и выплеснулся из глаз жгучими слезами, которых она уже не почувствовала.

Как и всего, что он делал с нею потом.

Потом сознание вернулось, а с ним – и шум дождя, и недовольный рокот грома за окном, и боль.

Она тихонько захныкала, не помня себя от этой боли, от ужаса, от унижения. Если раньше ей казалось, что высшим силам просто нет дела до безродной девчонки, то теперь она поняла: кто-то там наверху крепко не любит ее.

– Не знаю, как тебе, Галчонок, а мне так хорошо не было даже в наш первый раз, – нарушил молчание лежащий рядом Марк. – Ну, не смотри букой. Знаешь, я больше не пью. Честное комсомольское!

Он встал, нашарил на полу брюки и не спеша натянул. Потом содрал скотч с ее рта. Вытолкнув языком кляп, она судорожно, со всхлипами, задышала. Марк поднял его двумя пальцами, мокрую от слюны, изжеванную тряпицу, в которой Галя узнала собственные трусики. Они шлепнулись на пол, когда Марк разжал пальцы.

– Ну, – сказал он, – умоляй меня, что ли…

Жизнь не приучила ее к гордости. Раньше она много раз умоляла Марка, пока не поняла, что это лишь распаляет его.

Он ухмыльнулся измазанным в крови ртом:

– А то поори?

Тоже без толку. Соседи никогда не слышали ее криков. Слишком толстые стены… Порой Галю посещала пугающая мысль, что Марк подбирал жилье именно с таким расчетом.

– Или поговорим о том, что ты нашла в старине Табаки? – Он кивнул на мертвеца в кресле. Сумрак скрадывал черты Марка, но глаза мерцали лихорадочным блеском. – Это сделка, да? Ты раздвигала перед ним ноги, чтобы он меня упрятал? Ничего. Я тоже заключил сделку похлеще твоей. Маленький пакт между двумя рогоносцами.

Боже, что он несет?..

– Но сейчас-то зачем? Ты же думала, что я мертв! – Он дико взъерошил руками волосы и заговорил плаксиво: – Как будто мало, что я все потерял. Все! Говорили, у меня золотые руки, а потом вышвырнули как собаку! Меня нужно было поддержать, просто поддержать в трудную минуту, я что, много хотел? А ты… с Лешкой… с Табаки… Знаю! Ты хотела поглумиться над моей памятью!

Она не выдержала:

– Неправда, он меня наси…

– Я слышал, как ты смеялась.

Он сгреб ее волосы в кулак и снова взялся за нож.

Галя орала так, словно хотела выкричать сердце. Лезвие скользило взад и вперед, отсекая изгрызенные хрящи. Марк схватил обрезок ее уха и запихнул ей в рот.

– Ешь! – крикнул он и расхохотался высоким мальчишеским смехом. – Ешь, Галчонок, ешь!

Только теперь, давясь собственной плотью, она поняла, что он совершенно безумен, что издавна тлевшая в нем жестокость разгорелась и выжгла его рассудок.

Он проталкивал ухо ей в рот окровавленными пальцами.

Она что было сил впилась в эти ненавистные пальцы зубами.