Колдовство Кожин Олег

1

Антон увидел бабу Глашу рано утром.

Она брела по дороге, старая, седая, сгорбленная, одетая в грязный вязаный халат, полы которого истрепались, растопырив темно-синие обрывки нитей.

Сначала Антон подумал, что у него галлюцинация: утренний осенний туман навел морок. Но нет – баба Глаша была настоящая и даже почти не изменилась, хотя последний раз ее видели в деревне шесть лет назад.

Путь ее наверняка лежал к дому, в котором баба Глаша жила еще с советских времен и который недавно сгорел.

Антон помнил тот пожар. Двое алкашей решили приготовить шашлыки и поджарили заодно дом изнутри. Оба не спаслись, но их было не жалко. Домик тушили всей деревней. Антон лично подвез тонну песка на тракторе, помогал, хотя сам же мечтал о том, чтобы дом сгорел к чертям и чтобы участок выкупили, сровняли бы с землей почерневшую «коробку» и построили бы что-нибудь нормальное, кирпичное, современное.

Однако покупателей не находилось, а некоторые жители деревни до сих пор протаптывали тропинки к дому, в надежде застать бабу Глашу во дворе, вместе с ее вязальными спицами, с клубками нитей в корзинке, с хитрым прищуром глаз.

Говорили, ее вывез в город внук, поселил у себя, чтобы приглядывала за детьми. Еще говорили, что дом выставлен на продажу, а потом, что дом уже давно на кого-то переписали, а потом, что баба никуда не уезжала, а померла где-то, и тело ее до сих пор не нашли, значит, дом продать нельзя, сровнять с землей тем более. У людей теплилась надежда на ее скорое возвращение. С других деревень тоже приезжали и, обнаружив обгорелые развалины, чрезвычайно расстраивались.

И вот баба Глаша появилась.

Антон, ехавший в город, чертыхнулся, сбавил ход, нырнул носом автомобиля в заросшую травой обочину. Он не мог оторвать взгляда от идущей по дороге старухи.

В исковерканной болезнью груди вдруг зародилось острое чувство радости, полоснуло по легким, вырвалось из горла хриплым стоном. Радость тут же сменилась страхом – и это ощущение было в сто или даже в тысячу раз сильнее и острее.

Мелькнули бешеные мысли: можно ли еще отдать долг? Не будет ли слишком поздно? Вспомнит ли бабка о нем? Пробормочет ли свое знаменитое: «Вязь, вязь, перевязь…»?

Антон прокручивал эти мысли много лет, раз за разом, свивая их внутри разума в крепкие тугие нити. Он готов был в любую секунду – да даже и среди ночи! – броситься во двор к бабке. Лишь бы старуха была дома, лишь бы вернула все вспять! Но ее не было шесть долгих лет, и иногда, в отчаянии, Антону казалось, что вся его жизнь осталась в прошлом.

Сейчас он понял – прошлое вернулось.

2

Егор не убивал ее – это было главное.

Пытался припугнуть, да, слегка распустил кулаки, но не более того. В конце концов он же собирался отдать долг. Просто немного позже. Через месяц. Может быть, два…

Что произошло дальше? Неведомо. Егор вернулся на следующий день, каяться, стучался в калитку, потом осмотрел двор, заглянул в дом – баба Глаша пропала.

Сначала он запаниковал. Почему-то решил, что старуха уже давно в полицейском участке, рассказывает о случившемся. Он вернулся домой, принялся торопливо собирать вещи, достал заначку из конверта под телевизором, прикинул, куда вообще можно уехать, чтобы никто и никогда не нашел. Потом одумался.

В соседней комнате спали дети, погодки Женька и Валерка. Жена должна была прийти через час с ночной смены, а он обещал к ее приходу почистить фильтры в ванной. А еще надо разогреть картошку с подливой, нарезать салат, закрепить петли у калитки. Ну, куда Егор сбежит? Куда ему деваться из этого дома, от устоявшегося быта и семьи?

Он так и сидел на кровати, в окружении разбросанных рубашек и брюк, пока не пришла жена.

Баба Глаша пропала. По деревне поползли слухи. Добровольцы прочесали лес, но ничего не нашли. Затем все как-то само собой успокоилось, и Егор – первые несколько месяцев ходивший будто с натянутой струной в позвоночнике – успокоился тоже.

Он смотрел на подрастающих Женьку и Валерку и не мог взять в толк, как вообще вляпался в эту авантюру, в которую даже сам уже перестал верить.

Через год заболела Соня, жена. Сначала простудилась в мерзкий и ветреный осенний день, потом слегла с гайморитом и мигренью, а потом никак не могла прийти в норму и постоянно перебивалась от гриппа до банальной простуды, от хриплого влажного кашля до острых головных болей. Последние два года она едва находила в себе силы выйти во двор, подмести или приготовить ужин. Большей частью лежала на кровати, в окружении пузырьков с таблетками. Врачи пожимали плечами, советовали везти в город, проводить серьезные и глубокие обследования, но Егор-то знал, что никто ничего не найдет. Это пропавшая бабка нашептала. Это ее проклятый должок обрушился на семью въевшимся в обои едким запахом лекарств, мазей и компрессов.

Жена тоже это понимала – иногда ночами бредила о бегстве, о том, что надо все же попытаться, надо бросить все и умчаться на край света, где никто и никогда не найдет. Но куда бы они поехали? В город за двести километров – вот и весь край света.

Дом бабки Глаши опустел. Деревянный забор вокруг дома давно покосился и местами сгнил. Двор зарос травой. Торчали огромные лопухи, высохшие стебли подсолнечника, кусты ежевики. Сквозь заросли можно было увидеть крыльцо, черный провал дверной коробки, окна без рам. А недавно ко всему этому прибавились следы пожара.

Егор был бы рад, чтобы вместе с запустением исчезла и вся бабкина порча, но этого, конечно, не происходило. Раз или два в месяц он приходил к дому, заглядывал через забор, не зная, что хочет там увидеть. Холодок страха полз по затылку, между лопаток. Соня советовала никогда больше туда не ходить. Мало ли что. Но он все равно приходил, смотрел, боялся до дрожи, а потом возвращался домой, к больной жене и детям.

Часто Егор прокручивал в голове шальную мысль – а что бы он сделал, если бы увидел бабку еще раз? Что сказал бы ей? Принялся бы угрожать, как тем вечером, или убежал бы не чуя ног?

Правильный ответ подвернулся внезапно, спустя шесть лет после исчезновения бабки. Рано утром старуха прошла мимо его дома – седая, босоногая, морщинистая и желтолицая. Баба Глаша походила на мертвеца, выбравшегося из могилы. Распахнутый вязаный халат развевался на осеннем ветру, под ним виднелась грязная ночнушка, скрывающая сухое скрюченное тело.

Егор, выезжающий со двора, резко вдавил тормоз. Автомобиль заглох, и в наступившей тишине было слышно, как баба Глаша звонко цокает языком. Будто во рту у нее цеплялись друг за дружку два вязальных крючка.

Между глаз зародилась тупая ноющая боль, растекшаяся по скулам. Егор провожал бабку взглядом, пока она не свернула с дороги в узкий проулок, ведущий к ее дому. Цоканье разносилось по улице еще несколько тягучих минут.

Егор выскочил из машины и побежал в дом, споткнулся на пороге, упал, содрал в кровь кожу на ладонях, пополз на четвереньках через порог.

– Соня! – закричал он страшным голосом. – Соня! Мы уезжаем! Она вернулась!

3

Филипп приехал из города в десять утра, купил продукты в магазинчике у дороги. Ветер будто сошел с ума, был колкий, ледяной, неприятный и все норовил выдрать пакеты из рук. Под ногами размывались клочья утреннего тумана.

В доме во всех окнах горел свет. Олька боялась темноты и, когда отца не было, включала вообще все лампы, даже в ванной, в туалете и в аквариуме. Ее нельзя было за это винить.

Едва он поднялся на крыльцо, распахнулась дверь. Олька, босая, в шортиках и маечке, рванула к нему, запрыгнула, обвила ногами и руками.

– Папочка! Тащи меня! – Мягкие губы потерлись о щеку.

– Помощница! – добродушно проворчал Филипп и пронес дочку вместе с пакетами через порог.

Олька была легкой, костлявой, в мать. Иногда Филипп даже стыдился, будто он ее плохо кормил. Подсовывал жирные куски мяса в борще или готовил на ужин бутерброды, чтобы с маслом и колбасой, но Олька упорно не поправлялась, зато последние пару лет стремительно вытягивалась и вымахала почти на полтора метра. И это в шесть с половиной лет!

– Тетя Маша когда ушла? – спросил Филипп, складывая пакеты на стол.

Соседка Маша, женщина лет шестидесяти, давно разведенная и без детей, жила одна и уже несколько лет приглядывала за Олькой, пока Филипп ездил на работу. И для нее неплохой заработок выходил, и Филиппу легче.

– Часа полтора назад. Завтрак сделала, кашу какую-то, и ушла. Велела в холод на улицу не соваться.

– А ты и послушалась.

– Ага, как видишь. К тебе старушка какая-то приходила вот почти только что, – сообщила Олька, суя нос то в один пакет, то в другой. – О, мороженое. Обожаю со сгущенкой. Морщинистая такая. Я ее не пустила, конечно же. Она из-за калитки спросила, где ты и когда будешь. Но я ничего не ответила.

Филипп осторожно посмотрел во двор, на калитку, ожидая увидеть знакомый сгорбленный силуэт.

– Не знаю, кто такая, – продолжала Олька. – Странная. Говорит, передай папе, чтобы приходил, он знает, где искать. А ты и правда знаешь?

– Похоже, что да.

– Не думала, что у меня папа с Бабой-ягой дружит. – Олька рассмеялась, выуживая из пакета мороженое.

Филипп потоптался на пороге, не соображая, что делать дальше. Оглядел комнату – работал телевизор, по стеклянной стенке аквариума ползла вверх улитка, а еще всюду по полу летали мелкие обрывки разноцветных нитей, будто кошачья шерсть в период линьки. Завитушки прилипли к накидке на диване, скопились в углах и вдоль плинтусов. Филипп убирал два раза в день, и все равно не помогало. От нитей нельзя было избавиться.

– Разбери пакеты до конца. А я сбегаю по делам.

– К Бабе-яге? – спросила Олька. Она держала в руках банку зеленого горошка.

– Да, к ней самой.

Филипп присел на корточки, аккуратно собрал в ладонь обрывки ворса, скатал в комочек и только после этого вышел из дома.

4

Про бабу Глашу Антону в восьмом классе рассказал Егор.

– Она детей ест, – сообщил Егор, когда друзья курили «Приму» без фильтра за школьным туалетом. – Точно тебе говорю. Батя рассказывал, а ему бабушка. Бродит, значит, ведьма по ночам, заглядывает в окна и выискивает детей без присмотра. Потом хватает и ест.

– Прямо у окна? – хмыкнул Антон.

– Ну, дурак ты. Конечно, нет. Утаскивает к себе в дом. И там… того.

Егор клацнул зубами, очень правдоподобно. Антону даже сделалось неуютно от этого странного звонкого звука, разнесшегося по улице. Он осмотрелся. Крохотная бетонная площадка была пуста, чуть дальше, около футбольного поля, бегала дворняга, а за сетчатым забором, метрах в пяти, припарковался одинокий автомобиль. Жаркой весной в обеденное время вообще мало кого можно было встретить. Деревня как будто погружалась в спячку, но на самом деле большинство людей попросту уезжали в город на работу и возвращались уже вечером, когда темнело.

– С чего ты вообще о ней заговорил?

Егор пожал плечами.

– Видел ее. Приходила к соседям, к Митюкам, вчера. Я во дворе палку стругал, для лука. А бабка прошла мимо калитки. Странная такая, в вязаном халате, языком цокает.

– Халат цокает?

– Туповат ты, Антоха, – хмыкнул Егор. – Здоровый парень, красивый, девчонки на тебя вешаются со всех классов разом, а туповат. Конечно, не халат. Бабка. Остановилась возле нашей калитки, поцокала и дальше пошла. Мне интересно стало, я через забор выглянул, там, где у Митюков виноград растет, и все увидел. Ну, как все. Кое-что. Бабка зашла к ним во двор, стала разговаривать с тетей Валей. Говорит, мол, все по уговору, приноси младенца завтра вечером, буду ждать. А тетя Валя стоит бледная, трясется, как будто от страха, и кивает. А вокруг нее ниточки летают.

– Что за ниточки?

– Обрывки нитей. Ну, когда вяжут, остаются обрывки такие, завитушками.

В сказки Антон давно не верил, к тому же Егор очень любил привирать. Правда, обычно он привирал перед девчонками, чтобы те обратили на него – курносого и ушастого – хоть какое-то внимание.

– Значит, у тебя тут одна неувязочка, – сказал Антон. – Как же она хватает детей у окна, если ты говоришь, что Митюки сами ей должны младенца принести. Привираешь, как дышишь.

Егор сплюнул:

– Да если бы врал! Самому страшно сделалось. Хожу и думаю. Знаешь, над чем? Сегодня вечером тетя Валя понесет младенца к бабке домой. Зачем, как думаете? Чтобы бабка съела! Зуб даю.

– Говорю же, любишь сказки рассказывать. У тебя получается, что бабка ест чужих детей. Не в первый раз, так? А почему об этом никто не знает? Полиция, например. Кто-то еще. Младенцы, понимаешь, пропадают, а все вокруг молчат.

– Может быть, им нельзя говорить, – ответил Егор, подумав. – Мало ли. Это же ведьма. Наложила заговор, морок какой-нибудь. Все вокруг вроде бы всё знают, а молчат.

Антон снова почувствовал смутное беспокойство, хотя, в общем-то, не понимал, почему. Полчаса назад, на уроке биологии, мысли его были заняты баскетбольной игрой с шестой школой в субботу. Четвертьфинал района, между прочим. А у него болело правое колено. Непонятно было, что с этой болью делать и удастся ли за два дня ее убрать. После школы он собирался забежать в аптеку, купить мазь и фиксирующую повязку, но вот сейчас, стоя за туалетом, понял, что мысли крутятся вокруг какой-то бабки Глаши. Сдалась она ему…

– Откуда ты это выдумываешь? – проворчал Антон. – Нормально же курили, ну.

Егор пожал плечами, затянулся, по старой школьной традиции выкуривая сигарету до основания, чтобы огонек коснулся кончиков ногтей.

– Хочу вечером сходить туда, – сказал он. – Проследить за тетей Валей, как она младенца понесет. Интересно, что дальше будет.

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает. Всю ночь об этом думал. Не знаю, почему меня так зацепило. Понимаешь, одно дело, когда разные байки по деревне гуляют, ну там про леших, людоедов… а еще, помнишь, деда долго обсуждали, который нечисть в колодце вырастил и ему дочь с ребенком скормил. Или с ума сошел, непонятно… Так вот, это одно. А когда я своими собственными ушами услышал их разговор, это ведь не байка, понимаешь? Никто об этом не говорит, но все знают. Страшно.

– Я бы не лез, куда не просят, – заметил Антон, который и сам придерживался этого правила и другим всегда советовал. – Без тебя разберутся.

– Одним глазком гляну, да и все. Хочешь со мной?

– Я-то? Зачем мне?

– Поддержать. Одному страшно.

– Так и не лезь, – лениво повторил Антон. – Вечно ты такой, Егор. Суетишься, что-то придумываешь непонятное. А я тебе помогай. В драку на прошлой неделе с Мохнатым из десятого «Б» на фига полез? Потому что знал, что я рядом. Вдвоем мы его, конечно, ушатали. А толку? У меня вон колено теперь болит. А сейчас к какой-то бабке полоумной идти хочешь. Вдруг она и тебя сожрет, вместе с младенчиком?

Антон рассмеялся собственной шутке, бросил под ноги окурок, вдавил в землю носком кроссовки.

– Приходи, – повторил Егор вполне серьезно. – Вдруг что-нибудь интересное увидим?

– Не знаю. Дел полно.

На самом деле никаких важных дел у Антона не было. Он купил в аптеке мазь, растер ноющее колено и до вечера валялся перед телевизором. Боль утихла, захотелось размяться, Антон вышел на задний двор и кувыркался на турнике, пока не вспотел. Он все время думал о ведьме, представлял, как она забирает младенцев, несет домой, а потом ест, будто курицу или утятину, на ужин.

Мысль была пугающе реалистичная, потому что Егор, конечно, врун, но днем говорил совершенно серьезно – это было видно. И даже если баба Глаша не ест детей, то что она с ними делает? Зачем ей новорожденный?

В конце концов Антон не выдержал и отправился к Егору около семи часов, когда солнце уже начало потихоньку клониться к закату. Небо – с утра прозрачно-голубое – становилось бледным, серым, а над крышами домов на западе будто разошлось на лоскуты красных оттенков.

– Пришел! – обрадовался Егор. – Мы как раз собирались выдвигаться. Тетя Валя ушла минут десять назад.

Рядом с Егором стоял семиклассник Филипп. Антон знал его по баскетболу – к пятнадцати годам Филипп вымахал до внушительных метра восьмидесяти и отлично стоял в обороне.

– А ты тут зачем? – брякнул Антон, пожимая протянутую ладонь.

– Он на обмен пришел. Ну, я его и подтянул в нашу компанию, – ответил Егор. – Втроем вообще ничего не страшно, да?

Антон вспомнил, что Филипп хотел обменяться с Егором велосипедами. У Егора был почти новенький, складной, а у Филиппа старый, но зато дорогой, привезенный откуда-то из-за границы. Егор хотел его разобрать, привести в порядок и завоевывать сердца девушек у местного ДК.

Они пошли вдоль дворов по едва приметной тропинке. За заборами лаяли собаки. Антону было неуютно, но он никак не мог понять причину. Боялся, что ли?

– Я тоже слышал эту историю про бабу Глашу, – внезапно сказал Филипп. – Мама как-то папе рассказывала. О том, что у нее вместо зубов – вязальные крючья. Люди ей приносят в жертву детей, а она вцепится вот так в ребенка крючьями и тащит.

– За бочок, – хихикнул Егор.

– Пацаны из моего класса как-то хотели к ней забраться. Сунулись к забору, а она из калитки выбежала с хворостиной и давай их хлестать по спинам. Еле убежали.

– Кончайте нагнетать! – не выдержал Антон. – Вон ее дом.

Дом стоял в тупике, прятался от посторонних глаз за пышными кустами сирени. Видна была только крыша, где старый шифер давно покрылся коричневым и зеленым мхом, да еще часть тоже старого и кривого забора.

Метрах в десяти от дома заканчивался асфальт, и дальше вилась пыльная грунтовая узкоколейка, упирающаяся, судя по всему, прямиком в калитку. По этой узкоколейке шла тетя Валя – шла от дома ведьмы. Выглядела она странно: лицо было бледное, будто без единой капли крови, руки болтались вдоль тела, губы тряслись, да и вся тетя Валя тоже тряслась.

– Плачет она, – шепнул Егор.

Остановились в стороне, не решаясь сойти с тропинки. Сдвинулись под ветви липы, в серость.

Тетя Валя прошла мимо, не заметив ребят. Действительно, плакала. Старые тапки на ногах шаркали, поднимая пыль. А еще руки у тети Нины были расцарапаны, и из царапин капала кровь. Только сейчас Антон заметил две тонкие прерывающиеся красные линии в пыли, убегающие в сторону дома бабки Глаши.

В этот момент ему совершенно расхотелось куда бы то ни было соваться.

Тетя Валя скрылась за поворотом, какое-то время было слышно только шарканье, но потом и оно затихло.

– Пойдемте, – шепнул Егор и первым зашагал по тропинке к дому.

– И что делать будем? – спросил Антон, догоняя Егора.

– Калитка открыта, видишь? Заглянем внутрь, посмотрим.

– А если бабка действительно, ну… того.

– Что? Ребенка ест? Тогда свалим отсюда на фиг и в милицию позвоним. Будь она хоть какой ведьмой, а если ее поймают с поличным, не отвертится.

– Если только она нас раньше не поймает…

Егор повернул к Антону остроносое взволнованное лицо.

– Ты испугался, что ли? Такой большой, накачанный и испугался старуху?

– Нет. Просто мозгами пораскинул. Даже если ничего такого там нет, что мешает ей взять хворостину и тоже нас отлупить?

– Ну и ты сразу растаешь, если тебе пару ударов перепадет? Кончай ныть. Пошли. Кто последний – тот мертвец.

Егор зашел первым, за ним Антон, осматриваясь. Филипп замешкался у ворот.

– Что-то живот заболел, – испуганно произнес он.

Небольшой ухоженный двор вроде бы был пуст.

Тень от крыши наискосок разрезала щербатый асфальт. На проволоке висело сохнущее белье, чуть поодаль стоял деревянный стол, сразу за ним высилась кирпичная летняя кухня. А из приоткрытого окна кухни на Антона смотрела бабка Глаша.

В затылке у Антона похолодело.

– Вроде никого, – шепнул Егор. – Давай дом обойдем, в окна заглянем, да? Антоха, слышишь?

Бабка Глаша качнула головой. Старческие потрескавшиеся губы расползлись в улыбке, собирая в уголках рта глубокие морщины. Антон увидел ржавые вязальные крючья. Мелкие. Острые. Торчащие в стороны.

Он моргнул, и видение исчезло. Зубы у бабки были обыкновенные, желтые. Но улыбка от этого не стала менее зловещей.

– Вон она! – вскрикнул Филипп откуда-то из-за спины.

Бабка уже выскакивала из дверей. Она оказалась как-то чересчур проворна для старухи. Егор матернулся сквозь зубы и бросился вон из двора. Антон тоже развернулся, увидел Филиппа, застывшего с открытым ртом. Филипп как будто смотрел куда-то за спину бабки, за дверь, внутрь кухни.

Егор задел плечом забор и исчез на улице. Ждать не будет, сволочь.

– Стойте, мои хорошие! – закричала баба Глаша дурным голосом. – Куда же вы, гости нечаянные? Проходите, не стесняйтесь! Накормлю, напою, аха-ха-ха!

Антон рванул к калитке, но вдруг болезненно хрустнуло колено – то самое – подкосилась нога, Антон упал на горячий асфальт, сдирая кожу с ладоней.

Закричал Филипп. Антон кувырнулся, кое-как, нелепо, выставил перед собой руки, словно хотел защищаться, увидел бабу Глашу, стоящую возле Фила, возвышающуюся над ним, будто ростом она была метра три, не меньше. Ее тень ползла по асфальту, растекалась вокруг, похожая на нефтяное пятно. Филипп продолжал кричать.

– Голубок мой, родненький. Знаю, знаю, кто таков, – причитала баба Глаша, каким-то невероятным образом перекрывая крики. – Пойдем в дом, раз пришел.

Антон не помнил, как оказался на ногах. Он попятился к калитке, все еще выставив перед собой руки. С ладоней капала кровь. Почему-то Антон был уверен, что упрется спиной в забор, что все выходы уже давно перекрыты, что с этого двора он больше никогда не выберется.

В руках у бабки мелькали спицы. Дрожащая нить тянулась через двор к летней кухне. Филипп продолжал кричать. Антон проследил взглядом за нитью и увидел в дверях кухни что-то… что-то похожее на человека. Смутный измятый силуэт, прячущийся в темноте. Или ему снова привиделось?

Старуха переложила вязанье в одну руку, взяла Филиппа под локоть. Фил сразу смолк, хотя все еще стоял с широко распахнутым ртом.

– Ну, что же ты, – повторила баба Глаша ласково. – Как неродной.

Антон вывалился на улицу, зацепился за осколок кирпича, подпирающий калитку, и едва не упал. За забором на него налетели ветер, шелест листьев, далекий шум поезда, стрекот кузнечиков и щебет птиц. За забором, оказывается, была жизнь.

Антон смотрел во двор, видел, как Филипп бредет за бабкой к летней кухне. Еще видел кляксы теней, расползающихся по асфальту. Видел обрывки ниточек, которые кружились в воздухе и как будто сверкали. Много чего видел.

Потом он бросился бежать, проклиная Егора, ведьму и все, что было с ними связано. Остановился только возле собственного дома, свалился на лавочку. В горле пересохло от бега. Колено болело, хоть святых выноси. Оглядывая изодранные ладони, Антон различил мелкие кусочки нитей, прилипшие к окровавленным ссадинам.

1

Старая косая калитка была приоткрыта, нижним углом въевшись во влажную землю. Филипп протиснулся в щель, огляделся.

Последний раз он заходил во двор бабы Глаши несколько недель назад, после пожара. Следы остались до сих пор – черные полоски и завитки расползлись по стенам и вокруг окон. У крыльца валялась обгоревшая мебель, все, что было когда-то у старухи – диван, несколько табуретов, шкаф для посуды, комод. Во дворе стоял влажный запах гари.

Сама баба Глаша сидела на ступеньках крыльца. На вид ей было лет восемьдесят, хотя раньше, сколько Филипп помнил, она выглядела точно так же. Старуха закуталась в вязаный халат, убрала руки в карманы. Седые волосы собрала за ушами. Рот был приоткрыт, из него доносился тихий цокающий звук. Будто два вязальных крючка ударялись друг о дружку. Филипп вздрогнул от этого звука, ворвавшегося из прошлого.

– Знатно выгорело, – произнесла баба, поднимая взгляд серых глаз на застывшего у калитки Филиппа. – Я с того света почуяла запах. Правильно все сделал, а? Хвалю. Только спать теперь не на чем. А я свои старые кости хотела на матрасе понежить.

– Это нестрашно, – сказал Филипп. – Это поправимо.

Он деловито осмотрел двор, потом принялся за уборку, как раньше, как делал неоднократно много лет назад. Привычно отправился к сараю за домом. Раньше баба Глаша складывала в нем хозяйственную утварь, но ее уже давно растащили, оставив облезлую метлу, скелет старого велосипеда да ржавый топор. В куче истлевшего тряпья Филипп нашел кусок брезента, несколько рваных то ли простыней, то ли наволочек. Закатав рукава, отправился внутрь дома и там в тесной комнатке, а потом и в кухне счищал со стен и потолка сажу, срывал чешую гари, копоть, вытаскивал сваленный на брезент мусор и чистил дом до тех пор, пока там не стало более-менее опрятно.

– Простите, что не подготовился. Не ожидал так скоро, – говорил Филипп, разглядывая обрывки проводов. – Электрику наладим за пару дней. Мебель найдем нормальную. Потерпите? Все хорошо будет, обещаю.

Он сбегал в магазин, где-то в глубине души не веря, что снова увидел бабу Глашу живой. Ему казалось, что вот сейчас вернется к ее дому и обнаружит, что бабка померещилась, а он просто сошел с ума и убирает пустой и старый дом. Однако баба Глаша никуда не делась. Из кучи сгоревшей мебели она вытащила уцелевший стул, который выглядел относительно прилично, села на него в углу комнаты. В руках у бабы Глаши появились спицы, на коленях оказался клубок зеленых нитей. Она снова что-то вязала. Привычный образ старой деревенской ведьмы.

– Как дочка? – спросила баба Глаша.

– Дочка здоровая, растет.

– Постарел, родной. Вымотался, небось, за эти годы, да?

– Вы и сами знаете.

– Ждал меня?

– Ждал, – ответил Филипп.

Баба Глаша улыбнулась, не разжимая тонкие потрескавшиеся губы. Спицы забегали в руках, наполняя давно умерший двор забытыми звуками. Филипп увидел, как от истрепанных пол халата отрываются завитушки нитей и начинают кружиться вокруг бабы Глаши.

Во дворе уже не пахло гарью, а пахло старостью – грязным дыханием, холодным потом, отрыжкой, гниющими зубами, влажной землей и лекарствами.

Филипп достал из кармана свалявшийся катышек нитей, разжал ладонь. Катышек взмыл в воздух и слился с другими, кружащимися вокруг бабкиных ног.

2

Антон шел по обочине в сторону дома бабы Глаши.

Он как будто не хотел туда идти, а хотел развернуться и бежать прочь, как можно дальше, не из деревни даже, а вообще из этого мира, куда-нибудь, где его никто и никогда не достанет. Однако ноги несли сами собой. Потому что Антон хотел жить. Уже несколько лет он просыпался с мыслью, что умирает незаслуженно и, в общем-то, по нелепой случайности.

Когда исчезла баба Глаша, Антон надеялся, что все обойдется. Иногда ведь так бывает: старые долги забываются или прощаются. Тем более это не его вина, что долг не был отдан вовремя. Антон собирался, честно, как договаривались, расплатиться в тот день, когда девочкам, близняшкам Варе и Маше, должно было исполниться четыре года.

Баба Глаша пропала за месяц до их дня рождения, потом прошло три года томительного ожидания, а потом Антон проснулся среди ночи от захлебывающегося болезненного кашля. Из горла вырвались окровавленные сгустки, шею как будто свело судорогой. Несколько секунд кашляющий кровью Антон думал, что умрет прямо там, на кровати, под вопли перепуганной жены, но все обошлось. Вернее, то была отсрочка на неопределенный срок. У Антона не нашли никаких серьезных заболеваний. Несколько недель он ездил по врачам, пытался понять, чем болен и как это лечить, но безрезультатно. Врачи смотрели анализы, снимки, графики, пожимали плечами и рекомендовали больше отдыхать и меньше подвергаться стрессу. Антон безучастно слушал. Где-то внутри него разбухала, подобно дрожжам, таинственная болезнь.

Через полгода кашель стал постоянным спутником Антона. Горло ныло, его как будто раздирали острые коготки. Или вязальные спицы?.. Он ложился спать, со страхом думая о кровавых сгустках, которые могут застрять в горле и отправить его на тот свет. Просыпался от кашля. Чувствовал, как слабеет, дряхлеет, что ли? Жизнь превратилась в постоянное тягучее ожидание смерти.

Когда же, когда?

Отчаянно не хотелось вот так умирать. Будущее должно было быть совсем другим. Планировали ведь с женой построить свой дом, кирпичный, двухэтажный. Хотели смотаться за границу, погулять по Праге и Барселоне, а еще на море куда-нибудь. Планов строили громадье. А в итоге что?

Он почти перестал бояться смерти, но гнев успокоить не мог. Чуть ли не каждую ночь Антон прокручивал в голове сцену, в которой он отдавал долг бабе Глаше – и все было бы в итоге хорошо. Все были бы счастливы. Но вместо старухи неожиданно возникал образ ее старого дома, двора, белья на веревке. Кто-то стоял в дверях летней кухни и качал головой, будто с сожалением. Антону хотелось броситься туда – быстро и ловко, как в юности, когда он был лучшим баскетболистом школы, – но кружившиеся вокруг нити не давали этого сделать. Они цеплялись за ноги, лезли в рот, опутывали пальцы. Антон видел, как к летней кухне идет баба Глаша, цокает, по обыкновению, и что-то вяжет. Он пытался добраться до нее, пытался что-нибудь сказать, крикнуть, но нити окутывали его точно кокон. На этом месте Антон просыпался, полный гнева и отчаяния, полный желания жить – он кашлял кровью, хватался за горло и вспоминал, что умирает.

Когда он увидел бабу Глашу через шесть лет после ее исчезновения, то сразу понял, что хочет сделать. Первое желание – самое правильное. Это потом появились сомнения, но Антон выпил для храбрости водки – сразу четыре рюмки – не заметив, залпом, и пошел отдавать долг.

Рядом шла Варя. Хорошо хоть не задавала вопросов, почему отец повел ее не в школу, а куда-то на край деревни. Дочка вообще росла молчаливая и какая-то покорная, что ли. Все время сидела со своими задачками и учебниками, ковырялась в формулах, решала уравнения. Заучка, одним словом.

Антон взял именно ее, а не бойкую, болтливую Машу. Маша бы просто так не пошла, забросала бы вопросами, попробовала бы звонить маме – и тогда бы Антон не выдержал натиска и отступил. Жена ничего не знала о возвращении бабы Глаши. Ей и не надо было знать до поры до времени…

– Мы ненадолго, – почему-то тараторил Антон, хотя Варя не спрашивала, а шла себе рядом, будто так и надо было. – Познакомлю с бабушкой, пообщаетесь. В школу сегодня можешь не ходить. Что там интересного?

– Математика.

– Ну, математика – дело такое. Догнать всегда можно. Не убегут от тебя формулы эти, уравнения, квадраты гипотенузы.

Голос дрожал. Антон разгонял ненужные мысли как стаю назойливых мух. Сейчас не нужно было ни о чем думать. Он хотел жить – и это главное. А вопрос с долгом давно решен. Его надо отдать, тут даже обсуждать нечего.

Однако же чем ближе был дом бабы Глаши, тем сильнее Антону хотелось вернуться. Схватил бы Варю в охапку и бросился бы бежать прочь… Куда? Вот вопрос. Да и сил бы не хватило бегать. Сдох бы на стометровке, захлебнувшись кашлем.

Тут, как назло, подкатил очередной приступ. Антон наклонился, уперев ладони в колени, принялся выхаркивать кровавые сгустки. Кровь пошла еще и носом, к этому он давно привык. Варя терпеливо ждала.

Горло жгло и царапало изнутри. Если пару лет назад казалось, что это чьи-то коготки, то сейчас ощущение было, будто по горлу трут крупной наждачной бумагой.

Антон прокашлялся, вытер лицо влажной салфеткой.

– Пойдем. Недалеко осталось.

Они свернули в тупик, метров через двести уперлись в покосившуюся калитку.

– Я, кажется, знаю, что это за место, – неожиданно сказала Варя, и Антон вздрогнул.

– Конечно. Знаешь. Горел дом. Всей деревней тушили.

– Нет. В школе у нас болтают разное… Как будто тут ведьма жила. Или что-то такое.

– Ага, ведьма. Еще скажи, что она младенцев на ужин ест, – усмехнулся Антон и повторил: – Пойдем.

Во дворе пахло чем-то неприятным: гарью, гнилью, разложением. Антон вспомнил, как помогал грузить в машину обгоревшие тела двух алкашей, и тогда запах стоял примерно такой же. К горлу подкатила тошнота.

Он заметил какое-то движение на крыльце и увидел сначала Филиппа, а потом старуху. Оба вышли из темноты дверного проема. Бабка что-то вязала, нити тянулись в глубину дома. Филипп тут же отошел в сторону, пряча взгляд, сгорбившись, втянув голову в плечи. Он знал, что будет дальше. И Антон знал. И баба Глаша тоже.

На мгновение показалось, что двор стал таким, как прежде, – из сна. Вон там висело белье. Вот тут стоял стол. А дальше в глубине летняя кухня, которую давно уже разобрали. И сам Антон – восьмиклассник – смотрит на Филиппа, которому не повезло оказаться в плохом месте в плохое время. В тот весенний вечер Филипп вернулся от бабы Глаши не таким, как был. Что-то в нем изменилось. Фил рассказывал, что старуха ничего такого ему не сделала. Провела в дом, накормила борщом и пирожками с луком и яйцом. Милая такая старушка, улыбчивая. Затем Филипп стал ходить к ней чуть ли не каждый день. Помогал с уборкой, с ремонтом, занимался по хозяйству. Он забросил учебу и баскетбол, был постоянно занят. Антон не следил за его судьбой, но в деревне всегда бродили слухи, и кто-то рассказывал, что бабка пообещала Филу громадное наследство, другие говорили, что Филиппа околдовали, а третьи рассказывали, что он на самом деле бабкин сын. Суть была в том, что он остался после одиннадцатого класса в деревне, хотя вполне мог уехать, и продолжал наведываться к старухе, будто между ними действительно была налажена какая-то связь.

– Привет, счастливчик, – сказал Антон негромко. Холодный ветер швырнул в лицо горсть сухих листьев.

Филипп не ответил.

– Повезло тебе. Не должен никому, – продолжил Антон. Водка била по мозгам и вроде бы делала храбрее, но одновременно поднимала из глубины сознания все страхи, которые Антон копил последние годы. – И правильно. Ты сколько лет сюда бегаешь? У тебя, Фил, льготы должны быть. Чтобы и не умирать, и не отдавать ничего старухе, да? Это мы, простые смертные, выбор должны делать. А у тебя все подхвачено.

– Я тебя помню, – вмешалась баба Глаша. В ее руках звенели спицы, но непонятно было, что именно бабка вяжет. Что-то пока еще бесформенное. – Рада, что пришел. Должок отдавать надумал? Это верно. Я как раз о долгах думала. Много их скопилось. Разных. Больших и маленьких.

– Наша сделка нечестная, – пробормотал Антон, неосознанно крепко сжимая маленькую ладонь дочери. – Я собирался сделать все, как договаривались. А ты исчезла.

– Сделка есть сделка, – негромко сказала баба Глаша. – Вы с женой свое получили, а значит, и мое отдать надобно.

Горло Антона снова разорвал болезненный кашель. Он попытался его сдержать, но не смог – кровь брызгами усеяла потрескавшийся и заросший травой асфальт. В висках застучало. Антона согнуло пополам, и он кашлял несколько минут.