Колдовство Кожин Олег
В этот момент почему-то отчетливо всплыла в голове бабкина поговорка, с которой она заводила в дом жену. Вспомнил, как курил на крыльце, оглядывая знакомый с юности двор. Одну сигарету, вторую, пятую. Дрожали руки, слепило солнце, а еще кружило вокруг комарье, потому что был самый разгар влажного лета и некуда было спрятаться от жары, духоты и комариных укусов. Ему тогда слышался цокот спиц из-за дверей бабкиного дома, что-то громко и сбивчиво тараторила жена, а потом выпорхнуло из окон громкое: «Вязь, вязь, перевязь…» – и через девять месяцев родились Машка и Варя…
– Умираешь, стало быть, – произнесла старуха, едва Антон перестал кашлять. – Так оно всегда и бывает.
– Но это ведь не моя вина. Я собирался отдать все, что…
– Знаю, знаю. Случаются шероховатости в нашем деле. А ты молодец. Жить хочешь?
– Я… – слова застряли в горле, и Антон будто выталкивал их оттуда. – Я поэтому и привел… вот.
– Тяжело было выбирать?
Антон пожал плечами.
– Ты, наверное, еще не понял. Я тебе сразу скажу – будет больно. Держи в себе эту боль, и тогда выживешь.
Баба Глаша осторожно спустилась с крыльца, будто боялась уронить свое старое худое тело, подошла к Антону. Она была ниже его на две головы, смотрела снизу вверх, но казалось, что как будто нависла – большая, темная, всемогущая. Много лет назад она вот так же нависала над Филиппом.
А вдруг старая ведьма возьмет сейчас его, Антона, под локоть и тоже уведет на задний двор, куда-то к себе, непонятно зачем – и Антон вернется домой не таким, как был?..
Впрочем, чтобы ни случилось, он уже будет другим.
– Я боюсь, – прошептала Варя.
– Правильно, бойся, – ответила баба Глаша, расстегнула на Варе курточку и воткнула спицу ей в живот.
Девочка закричала – страшно, болезненно. Баба Глаша провернула спицу и резко вытащила ее, будто подсекала рыбу. Спица была теперь уже ярко-красного цвета, и на крючке ее оказалась зацеплена влажная толстая нить, тянувшаяся из детского живота.
Антон рванулся было неосознанно, но вторая спица вошла в его ладонь, проткнула насквозь, и Антон почувствовал, как подкашиваются ноги, как какая-то невероятная сила роняет его на влажную и холодную землю и волочит на спине в сторону. Опьянение ушло сразу, будто вытряхнули его из головы вместе с болью. Следом пришла колючая и совершенно безумная ясность.
Варя кричала все истошнее. Горлом у нее пошла кровь, стекая по подбородку на платьице и ворот куртки. Бабка же продолжала вытаскивать нить изнутри Вариного живота. Антон отчетливо видел, что волоски нити, влажные и красные, дрожали на ветру. У Вари подкосились ноги, а вернее – Антон сначала решил, что ему это кажется, – одна нога стремительно становилась короче другой. Она разматывалась, как разматываются старые вязаные вещи. Упал сапожок, затрепетала юбка. Обнаженная девичья нога втягивалась внутрь с таким же ритмом, с каким дрожащая нить вылезала из живота и наматывалась на спицу в бабкиной руке.
Крик оборвался, превратился в бульканье и хрип. Варя упала на ладошки, потом завалилась набок. Антон видел ее окровавленное лицо и чувствовал адову боль внутри головы, в душе, в сердце, во всем теле. Он вспомнил, как близняшки родились, – это случилось в самом начале апреля, когда едва зацвела первая смородина. Жена показывала Варино крохотное сморщенное личико через окно родильного отделения, потому что внутрь не пускали. Он вспомнил, как специально ездил в город, чтобы найти дочкам подарок на первый день рождения – каких-то говорящих кукол, которых хотели даже не они, а жена. Потом вспомнил, что Варе нравится математика, нравятся викторины вроде «Что? Где? Когда?» и что жена постоянно говорила, что из Вари выйдет толк, она закончит школу, уедет из деревни, поступит в приличный университет и вообще сделает себе карьеру, не то что все эти деревенские неудачники вокруг.
Варино лицо сморщилось и распалось, превратившись в мешанину окровавленных нитей. Глаза исчезли где-то внутри. В руках у бабы Глаши наматывался клубок из темных нитей на спице.
Минута-две – и от девочки ничего не осталось, кроме разбросанной по траве одежды и пятен крови. Ветер подхватил юбку и понес через двор к калитке.
– Ну вот и все, – произнесла баба Глаша. – Долг отдан. Будешь жить.
Антон сел на колени. Боль в горле прошла, ничего не першило и не сдавливало. Не хотелось кашлять, а в тело будто вернулась энергия, давно растерянная и забытая. Впервые за несколько лет Антон глубоко вздохнул, прикрыл глаза, наслаждаясь. На короткий и почти неуловимый миг он стал самым счастливым человеком на свете. Потом вернулась боль – не только внешняя, но и внутренняя.
Из рваной раны на руке толчками выходила кровь. Антон сжал пальцы в кулак. Что-то пульсировало в голове. Тяжелая, давящая мысль. Он пока не мог уловить ее, но понимал, что скоро протрезвеет и все поймет.
Он приподнялся, шатаясь из стороны в сторону. Склонил голову, будто хотел сейчас быком броситься на бабку. По земле вокруг кружились несомые ветром обрывки нитей. В голове шумело.
– Долг отдан. Теперь живи, как хочешь, – повторила бабка Глаша и вернулась в дом.
За ней ушел и Филипп.
3
Егор то и дело прикладывался к полторашке с темным пивом, но не чувствовал ни вкуса, ни опьянения, будто алкоголь выветривался из головы, не успевая задействовать нужные рецепторы.
Десять минут назад выехали на федеральную трассу, помчались в сторону города. Соня, сидевшая сбоку, беспокойно ерзала, то и дело бормотала слабым голосом: «Не гони. Сбавь скорость, говорю. Всех нас угробишь». Даже больная, она умела приказывать. Впрочем, слова жены были для Егора белым шумом. Он хотел сейчас только одного: быстрее добраться до города, а потом уехать еще дальше, и еще, раствориться в бесконечных артериях дорог огромной страны. Ему казалось, что только так можно спастись – постоянно передвигаясь с места на место, прячась, путая следы.
На заднем сиденье сидели Женька и Валерка, притихшие и испуганные. Еще бы, их забрали из школы со второго урока и, ничего не объясняя, запихнули в машину.
Егор и сам боялся. Это чувство было для него не то чтобы в новинку, но давно забылось и стало непривычным. Егор привык, что боятся его. Он всегда действовал с позиции силы, с наскока и добивался своего. Даже с бабкой тогда, шесть лет назад, разобрался, как считал нужным. Но не убивал! Не убивал же!
Страх требовал какого-то выхода. Егор снова приложился к полторашке. Закашлял. Автомобиль вильнул в сторону.
– Убьешь всех! – пробормотала Соня. – С ума сошел, скотина.
Вокруг нее витал запах болезни с примесью лекарств, пота, дешевых духов. Весь салон пропитался этими ароматами, и никуда от них не деться, как ни проветривай.
– Ну и что, если умрем? Не убежим ведь, – ответил Егор, подрезая зазевавшийся на перекрестке «ниссан». – Мы, считай, давно уже мертвы. Мы с тобой точно. Дети, может быть, за компанию. Мало ли что бабке в голову взбредет?
Соня покрутила пальцем у виска. До болезни она была женщиной властной, не любила компромиссов и тем более не любила признавать какие бы то ни было поражения. Много лет назад Егора уволили с работы за то, что он, напившись, подрался с юристом. Сломал тому челюсть, порвал рубашку, наговорил всякого… Работа была хорошая, в городе. Платили достойно. Терять ее не хотелось. Соня, узнав подробности, поехала к директору фирмы разбираться. Неизвестно, что она ему наговорила и как именно убеждала, но Егора восстановили на следующий же день.
«Она бы решила вопрос с бабкой, – обреченно думал Егор, которого таки настигло опьянение. – Она бы сделала так, чтобы Глашу эту никто никогда больше не видел».
– Пап, а от кого мы бежим? – спросил Валерка.
– От ведьмы, – ответил Егор. – История такая, давняя. Была у нас в деревне ведьма. Жила лет сто точно. Еще мои родители ее помнили. Построила дом, начала колдовать. Знаете, чем занималась? Детишек делала.
– Не забивай им голову! – буркнула Соня. – Не сейчас. Зачем пугать?
– Ведьм сейчас никто не боится. Они из мультиков и игр. Да, пацаны? Это вам не двадцать лет назад, когда у меня дома даже телевизора не было. Я когда в первый раз бабку увидел, чуть не обосрался от страха. Бежал так, что пятки сверкали. Про друзей забыл, про все на свете. Потом домой примчался, под кроватью спрятался и все ждал, когда же ведьма за мной придет… и утащит за бочок, блин.
– Утащила? – спросил Женька.
– Меня нет. Другого забрала. Заколдовала или что-то в таком роде. Но я вам хочу другую историю рассказать.
Соня слабо шевельнула головой, будто собралась отговаривать. Но она была слишком слаба, Егор видел. Худое лицо покрылось каплями пота, хотя кондиционер работал вовсю, а еще пересохли губы и веки опустились тяжело, почти закрыли глаза.
– Ты поспи, солнце. Нам еще долго ехать, – произнес он, потом поймал в зеркале заднего вида взгляды детей и продолжил рассказ. – Слушайте. Бабка эта, которая ведьма, всюду ходила со спицами, постоянно вязала что-то. В этих ее спицах и было колдовство. К ней обращались женщины, которые не могли забеременеть, и она им наколдовывала детей. Говорила, что вяжет их, будто куколок, и помещает женщинам в живот – вот тут, за пупок.
– Я боюсь, – пробормотал Женька.
– А мне интересно! – заявил Валерка. – То есть вот так прямо вязала детей и они становились настоящими? Как в сказке про Буратино?
Егор глотнул пива.
– Примерно так. У всех женщин, которые к ней обращались, вскорости появлялись дети. Сразу двое или погодки. Один за другим, стало быть. Обязательно одного пола. Два мальчика, две девочки. И вот эта старая ведьма знаете что говорила? Один ребенок – это плата за колдовство. – Егор и сам не заметил, как принялся крикливо портить голос, подражая бабкиному говору. – Отдайте его мне, говорит, и забудьте. Просили одного, получите одного. Второй нужен для новых нитей, других жизней. Вашего распущу, значит, и новую жизнь свяжу. Вязь, вязь, перевязь, делай дело не крестясь!
Он замолчал, будто перехватило дыхание.
– И люди отдавали второго ребенка? – прошептал Женька.
– Безропотно, – ответил Егор. – Будто овцы. Приносили младенцев, благодарили ведьму, радовались, что хоть один ребенок остался. Люди боятся того, чего не понимают. Поэтому и не сопротивляются. А еще она подстраховалась, проклятая старуха. Если долг не отдать, все равно кто-то в семье умрет. Медленно и мучительно. А ведь никто не хочет умирать. Лучше отдать младенца, да?
– А ты, получается, не отдал.
Егор усмехнулся. Смахнул со лба жены капли пота.
– Вот поэтому и убегаем.
Глава третья
1
Соня точно помнила, когда мир разделился надвое. Это случилось много лет назад.
Вот начало девятого утра, она кормит Валерку завтраком – измельченной в блендере вареной картошкой и брокколи. Годовалый Валерка сопротивляется, вертит головой из стороны в сторону. Он больше любит мамину грудь, а не овощи. Соня терпелива.
Она давно усвоила, что терпение – это путь к успеху. Еще бабушка учила: чем терпимее будешь, тем лучше жить. Примерно так и получилось. Познакомившись с Егором в одиннадцатом классе, на дискотеке, Соня сразу поняла, что хочет за него замуж. Не просто встречаться, обжиматься где-то в туалетах и трахаться, а именно замуж, по-серьезному. Она терпеливо ждала, пока он нагуляется, терпела его многочисленных девок и попойки с друзьями, бесконечные шашлыки на природе у речки и разговоры о бизнесе и автомобилях. В конце концов она прибрала Егора к рукам и затем уже терпеливо, год за годом, делала из него нормального мужа. Об этом бабушка тоже предупреждала: если хочешь себе идеального мужика, бери любого и воспитай, как надо. Золотые слова!
…Валерка цепко хватает ложку из маминой руки, роняет на пол, и влажные ошметки разлетаются по кафелю. Соня идет за тряпкой, и в этот момент ее живот скручивает, перед глазами темнеет, голова кружится, а из горла вырывается булькающий поток рвоты. Соня плюхается на пол, не в силах устоять. Вены пульсируют в висках, а голову будто сжимает тяжелым колючим обручем.
Валерка плачет. Он вообще догадливый малый. Соня несколько минут сидит, сдерживая очередные позывы к рвоте, потом неуверенно поднимается, цепляясь пальцами за какие-то выступы, ручки, бредет в ванную, умывает лицо холодной водой. Валерка все еще плачет, но его некому успокоить. Соня достает из тумбочки над раковиной тест на беременность. Она точно знает, зачем его хранила.
– Все будет хорошо, – шепчет Соня, осторожно, мелкими шажками возвращаясь на кухню. – Все будет просто замечательно. Никому я вас не отдам. Никому.
2
Про бабку Глашу Соне рассказала подруга по работе, и Соня сразу поверила. Просто потому, что другой надежды не было.
Они с Егором пытались завести ребенка уже два года, сдавали анализы, проходили какие-то комиссии, оба были здоровы, но ничего у них не выходило. А Соня ребенка хотела, потому что годы брали свое, в доме должен звучать детский смех, да и вообще, что это за семья, где ни сына, ни дочери? Бабушка всегда говорила, что чем больше детей – тем светлее будущее. Бабушка врать не будет.
Удивительно, но бабка Глаша жила всего через две улицы от дома Сони. На лицо тоже вроде бы знакома, хотя Соня не была уверена, что где-то ее видела раньше. Старуха провела Соню в дом, накормила борщом, угостила сладкими жареными пирожками и чаем с медом. Расспрашивала, уточняла: кто муж, где работает, чем сама Соня занимается, понимает ли она ответственность и последствия. Потом закрыла занавески, зажгла свечу в подсвечнике, поставила на стол. Комната как будто стала меньше, мир сузился до размеров дрожащего пятна света. В руках у бабки Глаши оказались вязальные спицы. Подцепив крючочком нить дыма, тянувшуюся от свечи, старая ведьма начала наматывать на спицу тонкую серую вязь. Запахло сырой землей, гнилыми овощами, словно Соня оказалась в подвале… или, может, в могиле?
– Тебе нужно понимать, на что согласилась, – проговорила баба Глаша. – Просто так люди на пороге моего дома не появляются.
– Я понимаю, – кивнула Соня и торопливо добавила: – И не просто так.
Действительно, в тот момент она была готова на все.
Баба Глаша задула свечу – и комната погрузилась в темноту. Было слышно, как звонко цепляются друг за дружку спицы. Запах сделался плотнее, навалился, забиваясь в ноздри и в горло.
– Значит, слушай, – бабкин голос раздался у самого Сониного уха. Холодные тонкие пальцы вцепились ей в плечи. Что-то острое кольнуло под подбородком. – Слушай и запоминай…
Через час Соня вернулась домой и стала ждать мужа. Когда Егор вошел в сени, она, улыбаясь, встретила его на пороге, неловко обняла и произнесла:
– У нас будет ребенок!
Соня не рассказала Егору про ведьму, потому что муж не должен волноваться. Его дело – обеспечивать семью и отдыхать после работы. А уж остальным займется жена.
Год, прошедший с рождения Валерки, она размышляла о том, что же делать дальше. Как выкрутиться. Как избежать выплаты страшного долга. Мыслей было много, но не было того самого решения, единственно верного, чтобы наверняка.
Она аккуратно расспрашивала знакомых, ходила в гости к людям, которые вроде бы тоже когда-то договаривались с ведьмой, но никто ничего не рассказывал. Все уклонялись от вопросов и прятали взгляды. Да и людей, в общем-то, было немного. Верно ведьма сказала – дело это редкое.
Соня металась как муха, и сама же понимала, что скоро запутается окончательно в липкой паутине страхов и отчаяния.
И вот, когда она сидела в ванной, стирая с губ кусочки непереваренного завтрака, когда ноги ослабли, а в животе что-то рвало и резало, – решила, что пора посвятить во все Егора.
Весь день она сидела как на иголках. Валерка тоже нервничал, постоянно плакал и просил грудь.
Едва дождавшись мужа, Соня тут же все ему и рассказала. Коротко, сухо, будто излагала заметку в газете. Понимала, что если не сдержит эмоций, то сделает еще хуже. Лучше так.
Егор, слушая, долго сидел на табурете в кухне и как будто что-то внимательно разглядывал в окне. Соня говорила монотонно и наконец пробормотала:
– Я не хочу отдавать ребенка. Нельзя так. Это неправильно.
Егор медленно повернул голову.
– Ты дала слово, – ответил он, будто говоря с самим собой. – А для старухи уговор – это святое. Не отдадим долг – все равно кто-то умрет. Так всегда бывает.
– Откуда ты знаешь?
– Мы еще в школе эти истории слышали. Страшилки разные. Сначала я думал, что это неправда. А потом один мой школьный приятель сводил к ней жену.
– И он отдал долг? – охнула Соня.
– Пока нет. Бабка сама приходит, когда надо. Цокает языком, стучит в дверь и приглашает в гости, поболтать.
– Не бывает так, чтобы нельзя было договориться, – сказала Соня. – Ты мужчина, у тебя тоже есть долг. Знаешь, какой? Защищать семью. А нас теперь четверо.
– Чем же ты думала, когда шла к бабке? – спросил Егор тихо, хотя было понятно, какой силы ярость кипит у него внутри. – Кто тебе насоветовал? Тебе даже в голову не могло прийти, что это по-настоящему?
Соня только трясла головой.
– Всем кажется, что это сказки. Ничего ведь серьезного, да? – продолжал Егор. Его голос становился громче: – К гадалкам ходят, в суеверия верят, в колдовство, ясновидение! Что такого, если я слегка наведу порчу на соседского алкоголика, чтоб не орал по ночам? Разве плохо знать будущее? Ну, обойду один раз черную кошку, мне несложно!.. А никто не задумывается, насколько это все взаправду! Сложный, сложный мир! Дала слово – держи! Теперь не выкрутимся. Разве что иди… аборт делай. Один выход, хоть и непонятно, сработает или нет.
– Ни за что! – выпалила Соня. – Да, сглупила. Да, дура. Но не аборт! Рожу, а там видно будет!
Егор сжал голову руками.
– Как знаешь, – произнес он. – Тогда не проси меня о помощи. Потому что это все очень серьезно. Очень.
3
Два месяца Егор ходил молчаливый, погруженный в собственные мысли. Допоздна пропадал на работе, возвращался, когда все уже спали, долго сидел на кухне и много пил спиртного. Если раньше он выпивал только по выходным, то теперь пара бутылок пива уходили за вечер, Егор перестал ложиться спать трезвым.
Однажды он пришел, когда еще не стемнело, откупорил бутылку пива и медленно пил, пока Соня купала, а потом укладывала Валерку.
– Я схожу к ней, к бабке, – сказал Егор негромко, когда Соня вошла в кухню. – Попробую договориться. Не получится – припугну чем-нибудь. Ты права, надо как-то решать.
Соня тоже последнее время размышляла о том, что действовать надо нагло, по-современному. Закрадывалась в голову шальная мысль поискать каких-нибудь головорезов из города или соседних деревень, чтобы нагрянули к ведьме и потолковали с ней. Такие, как баба Глаша, умеют пользоваться чужими страхами. Ее ведь боятся, а кто боится – тот ничего не делает. Несут ей покорно детей, молчат в тряпочку. Соня видела эти испуганные взгляды и трусливые бормотания. А ну как бритоголовые качки все сделают как надо?
Егор обвел кухню взглядом, взял со стола нож с широким лезвием – Соня им обычно птицу разделывала, – обернул в полотенце и засунул за пояс джинсов. Прикрыл футболкой, после чего долго и внимательно смотрел на жену тяжелым взглядом. Непонятно было, ждал он одобрения или, наоборот, хотел, чтобы Соня начала его отговаривать. Она едва заметно кивнула, потому что, наверное, именно этого и ждала от мужа. Решительности.
– Это наши дети, – напомнила Соня. – Мы должны их защищать.
Егор ничего не ответил и ушел.
Он вернулся часа через четыре, около полуночи. Соня все это время не спала, перемыла посуду, вычистила ванную комнату, разобрала старый хлам в шкафу, а затем вдруг закурила, хотя последний раз держала сигарету во рту лет восемь назад. Старая пачка валялась на холодильнике. Отсыревшая сигарета долго не хотела разгораться. Когда наконец Соня затянулась и почувствовала дым в горле, пришло понимание, что все они с мужем делают правильно.
Егор вернулся неслышно, скользнул тенью в ванную, долго умывался, что-то бормотал, потом зашел на кухню, сразу же полез в холодильник, вытащил бутылку пива, выпил чуть ли не в два глотка. Соня заметила сбитые костяшки у Егора на левой руке, две царапины на запястье.
– Получилось? – спросила она.
Егор оторвался от бутылки, покачал головой. Глаза у него были красные, навыкате.
– Ничего не боится. Смеялась, угрожала в ответ. Говорила, что все умрем, никого живым не отпустит, если что.
Соня затряслась всем телом, но не от страха, конечно, а от гнева. Процедила сквозь зубы:
– Сучка.
– Я ее поколотил немного, – продолжил Егор. – Не могу, когда так со мной разговаривают. В башке словно что-то выключается. У нее тон такой высокомерный, будто весь мир вокруг нее кружится. Ну я и…
– А что она?
– Смеялась. Особенно когда я спицы выдрал из ее рук и выбросил. Угрожала, говорю же. Свечку, говорит, за вас поставлю и новых людей навяжу. Вся деревня моя, говорит, все здесь вязаные-перевязаные.
Егор прилип к бутылке, выпил, взял еще одну из холодильника.
– Может быть, сдохнет, – пробормотал он, глядя в никуда. – Хорошая ведь идея, а? С мертвецов и спроса никакого нет, проверено.
Соня внезапно зацепилась за эту мысль как за ниточку.
– Где нож? – спросила она.
Егор вытащил его, положил на столешницу. Посмотрел на пепельницу, где скрючились уже четыре окурка.
– Дай закурить.
– Ты же бросил.
– Ты тоже.
Он сел рядом с женой, затянулся. Вместе они молча выкурили по сигарете. Соня не отводила взгляда от ножа, завернутого в полотенце. Ей совершенно четко представилась картина: ведьма с ножом в животе, исходит кровью, захлебывается, умирает где-нибудь в углу своего гнусного домика. И все ее проклятия уходят вместе с жизнью.
– Я завтра еще раз схожу, – пробормотал наконец Егор. – Сглупил чего-то. Нельзя так…
Соня ничего не ответила. Егор докурил, прикончил еще одну бутылку пива и начал клевать носом тут же, за столом. Потом он уснул, положив голову на руки, как засыпал время от времени, когда сильно уставал после работы или напивался с друзьями.
Соня сидела еще, наверное, час. Потом поднялась, взяла нож в полотенце и пошла в детскую. Валерка спал на спине, раскинув руки и ноги. Он точно будет спать еще часа два.
Сонька смотрела на сына и сама не замечала, как гладит живот.
Потом она тихо выскользнула из дома в черноту беззвездной ночи, пошла по заросшей тропинке, огибая фонари, к бабе Глаше. Улицы были безлюдные. Где-то неподалеку грубо лаяла собака. Ветер трепал волосы и халат, гладил разгоряченную кожу. Тут только Соня сообразила, что не переоделась и вышла как есть, даже в тапочках на босу ногу. А и плевать.
Она подошла к ведьминому дому, толкнула калитку. Та оказалась не заперта. Собак у бабки Глаши тоже никогда не было. Чего ведьме бояться?
В двух окнах горел мутноватый оранжевый свет. Соня пересекла двор, поднялась на крыльцо и остановилась у двери. Сердце колотилось. Внезапно в животе зародилась мягкая ноющая боль, растеклась по телу, сделала ноги ватными, а голову – тяжелой. Затряслись от напряжения руки, и Соня пару минут пыталась справиться с полотенцем, разматывая, случайно порезала палец об острый конец ножа, затем крепко зажала ручку, выставив перед собой лезвие.
Соня глубоко вздохнула, перед глазами побежали темные круги. Где-то далеко, за спиной, снова залаяла собака, к ней присоединилась еще одна, потом еще, и вот уже как будто все собаки деревни подняли отвратительный громкий лай.
Соня постучала. Один, два раза. Руки одеревенели. Боль нарастала, и захотелось быстрее уйти, доковылять до дома, свалиться на кровать и не вставать много-много дней.
Она услышала, как шаркают тапочки. Услышала бормотание ведьмы. Услышала скрип петель.
Дверь приоткрылась. Баба Глаша стояла перед Соней – в вязаном халате, в чулках до колена, с распущенными седыми волосами, которые укрывали плечи.
Соня молча сделала шаг вперед и воткнула нож ведьме в живот. Навалилась что есть силы, протолкнула лезвие до самой ручки, так что кулак завяз в халате. Глаза бабы Глаши расширились, рот приоткрылся. Из рта этого сквозь кривые желтые зубы вырвался сдавленный болезненный хрип.
Ведьма попыталась схватиться за Сонину руку, но ногти лишь оцарапали кожу. Соня разжала пальцы, сбежала по ступенькам с крыльца, едва не упала, остановилась. Бабка отступила на шаг, в темноту дома. Вдруг смолкли все собаки, замолчали коты, затих ветер. Было совершенно отчетливо слышно, как падает на пол старческое тело.
Теперь уже Соня бежала, не останавливаясь, до самого дома.
Она заперла калитку, потом заперла двери, укрылась в спальне возле кроватки, где спал Валерка, забралась под одеяло с головой, будто была маленькой девочкой, боявшейся монстров.
На улице выли с надрывом собаки. Прошла ночь. А на следующий день стало известно, что баба Глаша пропала.
Глава четвертая
1
Олька сидела у окна уже почти час и наблюдала за двором. Ей хотелось, чтобы папа быстрее вернулся. Он и так приехал с ночной смены, хотя должен был сейчас отсыпаться, а не бегать непонятно где, непонятно с кем. Олька знала, что, если папа не выспится, у него совсем-совсем не будет времени с ней поиграть. А потом он снова уедет, оставив дочь хоть и на добрую тетю Машу, но все равно один на один с темнотой и скрипами половиц.
За спиной бубнил телевизор. Он заглушал остальные звуки в доме, и это было хорошо.
Олька увидела, как отворилась калитка и вошел папа. Она бросилась к двери, заверещала:
– Папочка вернулся! – и замерла, потому что увидела ту самую старушку, которая приходила утром.
– Давайте познакомлю! – засуетился Филипп. – Что же это такое, столько лет прошло, а я ничего не рассказывал. Непорядок!
Он взбежал на крыльцо, подхватил Ольку под мышки, поставил рядом со старушкой.
– Это баба Глаша, зови ее так. Я ее очень давно знаю. А это Олька, старшая. Вернее, ну, вы понимаете… Та самая…
– Это у вас дом сгорел, – вспомнила Олька неожиданно. – Точно. Домик такой старый, а вокруг все травой заросло.
– Верно говоришь, – ответила баба Глаша, как-то хитро щурясь. Взгляд ее ощупывал Ольку с головы до пят и казался холоднее осеннего ветра. – Знаешь, почему сгорел? Чтобы я быстрее вернулась. Очистил мир вокруг, подал сигнал и осветил тьму.
– А вы куда-то исчезали?
– Пришлось отлучиться на несколько лет. Сил набраться. Но теперь все в порядке. Залижем раны вместе с домом – и дальше жить.
Филипп потянул Ольку за руку, засуетился еще больше.
– Пойдемте в дом. Пора обедать. У бабы Глаши пока ничего нет из еды. А у нас борщ наваристый, с мясом. Потом салат. И макароны можно забросить. А? Оль, забросим? Котлетки разморозим туда же.
– Ты меня до смерти закормить хочешь? – шутливо проворчала баба Глаша, поднимаясь в дом.
В ее руках позвякивали спицы. Она все время вязала что-то вроде детской распашонки или рубашечки.
В доме было светло и тепло. Олька забралась на диван с ногами, опасливо поглядывая на бабу Глашу, которая казалась каким-то диковинным персонажем из фильма, лишней деталью интерьера. Этот ее старый халат, а еще растрепанные седые волосы. Разноцветные носки. Нестриженые ногти. Спицы. Нитка, исчезающая в оттопыренном правом кармане. Баба Глаша сказала:
– Сначала дело закончим, а потом и отдохнем.
Филипп сразу как-то стих и перестал суетиться.
– Конечно. Пойдемте, – пробормотал он. – Сначала дело. Вы правы. Оль, разогрей пока борщ, хорошо? Всю кастрюлю.
– Я с вами хочу, – сказала Олька.
– Нельзя, – резко бросил Филипп тем холодным тоном, какой у него бывал, если Олька слишком сильно озорничала. – Из дома ни на шаг, понятно?
Они вышли, и Олька пару минут сидела на диване, чувствуя болезненную тонкую струну, что натягивалась внутри ее тела. По полу ползли завитушки нитей. Те самые, которые постоянно просачивались сквозь доски, их приходилось втягивать пылесосом, убирать тряпкой, сметать, сжигать. Два раза в день.
Олька не выдержала, проскользнула в сени, натянула резиновые сапожки, скатилась с крыльца на улицу и бросилась к подвалу. Вход у него был слева, сразу за пристройкой, где папа хранил дрова.
Так и есть. Дверь была открыта, из квадратного провала лился желтый свет. Олька подошла ближе. Папа не разрешал приближаться к подвалу, носил ключ от замка с собой и никогда не рассказывал, что же там находится. Один раз, в Новый год, перебрав с алкоголем, бросил несколько несвязных слов: «вязь… перевязь… довязать бы… не крестясь», кивнул на обрывки ниточек, которые словно прорастали сквозь половицы, а потом уткнул лицо в ладони и так и сидел в молчании минут двадцать.
Ветер как будто толкнул в спину, Олька подошла к распахнутой двери, а потом сама не заметила, как спустилась по разбитым бетонным ступенькам почти до конца, разглядела земляной пол в пятне света, услышала обрывки каких-то фраз. Баба Глаша говорила:
– Я у тебя в долгу, помнишь? Ты многое для меня сделал, дорогой. Наше прошлое – это наша жизнь. А еще помог уехать. С возвращением, опять же, помог. Давно пора было этот дом сжечь. Набралась я сил, и еще больше наберусь. Чай, слух обо мне не забылся, люди придут. Ну, а теперь принимай должок. Закончим дело – будет все у тебя хорошо…
Папа тоже что-то говорил, но Олька почти его не слышала из-за нарастающего непонятного звука.
Цок-цок-цок.
Спицы бились друг о дружку. Громче. Громче.
Цок-цок-цок. Отражался от кирпичных стен, от ступеней, резал уши, вызывал слезы. Громче.
Громче.
Свет как будто сделался осязаем, потяжелел, загустел, превратился в сырой яичный желток. Олька завязла в нем и не могла пошевелиться. Звук удара спиц проник внутрь головы, зацепился где-то в области затылка, за глазами, в висках, внизу живота, за пупком, и дергал, дергал. Громче.
Кто-то закричал. И после того как крик – длившийся всего несколько секунд – оборвался, оборвался и морок. Олька попятилась, едва не упала, бросилась наверх, в объятия холодного ветра, который остудил бы горевшее от волнения и страха лицо.
Она оказалась на улице, глотая ртом воздух, и увидела во дворе у крыльца незнакомца. Он стоял пошатываясь, будто был пьян. В руках держал двуствольное ружье. По нижней губе текла кровь, вперемешку со слюной, сползала по подбородку и капала на ворот голубой рубашки.
– Не могу я так. Не живой и не мертвый. Глупость сотворил. Надо было головой думать. Зачем я теперь здоровый, когда такую вещь сделал? Грех, грех большой. Родную дочь… – бессвязно бормотал он, оглядывая двор.
Незнакомец увидел Ольку и направился к ней.
– Ведьму позови! – прохрипел он. – Где ведьма? Здесь? У вас? Я видел!
Олька закричала. Незнакомец вскинул ружье и выстрелил. Что-то лопнуло у Ольки в левом ухе, а после этого голову заполнила боль вперемешку с тяжелым и громким звоном.
Она упала на колени, обхватив голову руками. Незнакомец оказался рядом, его тень накрыла Ольку, будто собиралась проглотить. Олька ощутила запах пороха и гари. Незнакомец что-то крикнул – но она не услышала ни звука – посмотрел на распахнутую дверь в подвал и шагнул внутрь, в темноту.
Олька хотела схватить его за ноги, уронить, помешать. Вместо этого она прыгнула ему на спину. Мужчина попытался стащить ее, загреб рукой, и Олька вцепилась зубами ему в пальцы, увидела дырку в ладони, подсохшие пятнышки крови на коже. Мужчина закричал – крик этот донесся до Ольки далеким, едва слышным шепотом, – стащил девочку, швырнул на улицу. Она выкатилась на асфальт, успев увидеть, как мужчина вскидывает ружье, но не стреляет, а падает вниз, спиной вперед.
Олька села, пытаясь унять головокружение. Прижала руку к уху, нащупала что-то влажное. Кровь. В голове все еще гудело, и ничего не было слышно. Сил подняться не осталось, да и вообще казалось, что тело стало слишком тяжелым.
Прошло несколько минут, в дверях подвала кто-то показался.
Это был папа. Рубашка его, руки и лицо были перемазаны кровью. Но папа улыбался. Он подхватил Ольку под мышки, прижал к себе, что-то неразборчиво шепча. Олька расслышала только «люблю», «не страшно», «все позади» и почему-то «сюрприз».
Из подвала вышла баба Глаша. На ее морщинистом лице россыпью осели капельки крови. Она все еще вязала, и было видно, что это действительно какой-то детский костюмчик, с рукавами и ножками.
– Помнишь, я рассказывал тебе, что вас должно было быть две? – зашептал папа. Его щетина колола Ольке щеку. – Говорил, что мама умерла при родах, как и твоя сестра? Так вот, это не совсем правда. Вернее, почти совсем неправда. Я должен тебе все рассказать, потому что… потому что кое-что у нас в жизни изменилось. Больше никаких скрипов половиц, никаких ниток на полу.
– Кто-то живет в этом подвале, да? – спросила Олька. – Я же не маленькая уже, кое-что понимаю. Ты часто сюда спускался, не позволял мне заходить. И когда тебя не было дома, я слышала, как под полом кто-то ходит… А ты меня убеждал, что это не так.
– Как в сказке о Синей Бороде, – усмехнулся папа. – Ты почти права. Тут жила наша мама. Только… недовязанная.
2
Даша умерла во время родов. Что-то пошло не так: то ли не выдержало сердце, то ли врачи оказались недостаточно квалифицированными, но факт остался фактом. Близняшки выжили, а мама – нет.
Почти неделю Филиппу казалось, что он погрузился в странный сон и не может выбраться из него. Мир был как будто тот же самый, но нелогичный, неправильный. В этом мире не было больше Даши, но зато были две новорожденные дочери. Дом наполнился родственниками, сочувствующими, какой-то неприятной суетой, от которой хотелось отстраниться, потому что если действительно организовать похороны, если положить жену в гроб, закопать, устроить поминки, то сон станет реальностью. Из этого сна уже не вынырнуть.
Он не помнил похорон, но помнил следующий день, когда проснулся от плача дочерей и побрел на кухню, разводить им смесь в бутылочках. На кухне сидела баба Глаша и пила чай из любимой Дашиной кружки. Баба Глаша пришла забрать долг, потому что договаривались.
Филипп вышиб у нее из рук кружку. Баба Глаша не расстроилась, она все понимала.
– Мы давно знаем друг друга, – говорила она. – Я помогу. Но должок все равно заберу. Ты же понимаешь, да?
Баба Глаша предложила воскресить жену, вернуть, как будто ничего не случилось. Она знала способы, потому что дорога к мертвым на самом деле была с двухсторонним движением.
Филипп согласился, и баба Глаша пошла в комнату забирать долг. Филипп сидел на кухне, обхватив голову руками, слушал, как кричат дочери-близняшки. У одной голос был тоньше, у второй – как будто грубее. Один крик внезапно прервался. Вернулась баба Глаша, щелкая спицами.
– Вязь, вязь, перевязь… – бормотала она. – Отведи меня в укромное место. Займусь твоей женой ненаглядной, любимой, дорогой.
Он отвел старуху в подвал, а сам вернулся в комнату, где в кроватке лежала Олька. Второй дочке даже имя не успел придумать. Вынес из дома вторую кроватку, сжег на заднем дворе. Пока смотрел на огонь, вернулась баба Глаша и сообщила, что начало положено. Скоро его жена будет как новенькая. Наметила дни, когда будет приходить и вязать, восстанавливать. Филипп слушал обреченно и как будто ничего не запоминал.
– Ты же знаешь, что я могу, – говорила старуха. – Много лет об этом знаешь.
Так оно и было.
А через три недели баба Глаша позвонила среди ночи и попросила о помощи. Филипп прибежал и обнаружил старуху забившейся между печью и стеной. Из живота торчала рукоять кухонного ножа. Баба Глаша крепко держалась за нее, будто хотела воткнуть поглубже.
Читать бесплатно другие книги:
