Колдовство Кожин Олег

Глава пятая, в которой Галя постигает красоту

Первым ощущением был жар на лице. Галя сквозь тьму чувствовала, будто что-то припекает его – и уже давно. Так бывает, если заснуть на пляже в самую жару. Или даже не на пляже, нет. В машине. Пару раз она засыпала в машине, когда приходилось долго ждать на выездах – и потом просыпалась в жарком душном салоне, с покрасневшими кусками кожи там, куда на нее попадали сквозь приоткрытые окна солнечные лучи.

Мысль о машине всколыхнула и другие воспоминания – о магазине, портфеле, бардачке.

И о пистолете.

Тогда Галя с трудом разлепила глаза – аккуратно, чтобы в них не ударил слепящий свет солнца, – но никакого солнца не оказалось. Вокруг была пыльная темнота, и лишь где-то вдали виднелись желтые косые полосы дневного света, прорывающегося сквозь щели между досок.

Галя тяжело вздохнула и попыталась сменить позу, чтобы пустить кровь к затекшим конечностям, но у нее ничего не вышло. Тогда она посмотрела вниз, на живот, залитый кровью, и еще ниже – где виднелись ее вымазанные в пыли ноги, примотанные длинными кусками проволоки к ножкам стула. Руки закололо от движений, и она наконец почувствовала, в каком неудобном, вывернутом положении они были связаны за спиной все это время.

Тут разом, без предупреждения, вернулась память, и она застонала: сначала от ужаса произошедшего, а потом – уже громче, от боли в лице, вызванной ее стонами. Ухо чувствовалось тяжелым, отекшим и горячим – и в нем постоянно пульсировала кровь, каждым толчком отдаваясь в голове. Нос и верхняя губа просто горели огнем – невозможно было различить, что именно там болит, Галя даже не ощущала свой нос как отдельную часть этой боли. В ее голове эта боль представлялась как плоская горячая крышка из расплавленного пластика, прилипшая к лицу и полностью отключившая все другие ощущения.

Галя сглотнула горькую пыльную слюну и, проморгавшись, осмотрелась вновь – но теперь уже привыкшими к полумраку глазами. Она находилась в дровнике, в самой его глубине, у дальней стены. Впереди слегка светилась вытянутой желтой рамкой входная дверь, через которую и пробивалась большая часть солнечных лучей. Рядом с ее ногами, у стены, были свалены инструменты: лопаты, грабли, вилы, мотыга, топоры, молоток, пила и многое другое. Чуть дальше слева возвышалась огромная поленница, темная и хаотично-неровная, с торчащими то тут, то там палками. А перед поленницей, привязанный к ржавому железному креслу, вырванному из какого-то советского трактора, сидел Шушенков, свесив голову на залитую кровью грудь.

– Шуш… – Галя облизнула пересохшие губы и вновь зашептала: – Шушенков… живой?

Лейтенант тяжело поднял голову и уставился на Галю мутными глазами со слипшимися от крови ресницами. Галя тяжело выдохнула, увидев огромную, зияющую красным рану на щеке, которая уже настолько опухла, что нижняя ее часть свисала вниз тяжелым мешком, продолжая растягивать сочащийся порез, начинавшийся чуть ли не от виска.

Шушенков некоторое время смотрел на Галю, видимо узнавая ее, а затем вдруг отвел глаза, повернул голову к двери и еще дальше – в уголок рядом с выходом, где вдруг зашевелились, оживая, тени.

– Это ж надо! – раздался оттуда детский звенящий голос. – Как же это, оказывается, интересно! Кто бы мог подумать!

Галя сощурилась – смотреть против света было тяжело. В темном углу, кажется, кто-то сидел на очередном стуле, стоящем напротив заваленного чем-то верстака. Голос был детский, и Галя постепенно смогла рассмотреть белую тонкую спину с трогательными завязками купальника между лопаток. Девочка зашевелилась и обернулась к пленникам, показав яркое, размалеванное косметикой лицо. Она счастливо улыбалась, демонстрируя измазанные в помаде зубы.

– Очнулась? Это замечательно! – девочка вскочила на ноги и вышла на свет. На вид ей было не больше пятнадцати, купальник был сильно велик и смотрелся несуразно на тощем теле, а на ногах красовались черные ботинки на высокой шнуровке, плохо сочетавшиеся с испачканными белыми шортами. – Мне как раз нужно было твое мнение по поводу всего вот этого, – она провела руками сверху вниз. – Скажи, я сильно красивая? Или так, средненько?

Галя посмотрела на Шушнкова. Тот безразлично отвел взгляд в сторону.

– На зайку этого не смотри даже, – махнула рукой девочка. – Он ничего выговорить не сможет, только слюной исходит. Да и мужское мнение я этой ночью уже получила. Мужчинам я прямо вот очень-очень нравлюсь. Прямо до текущих слюней. Не как у твоего дружка, а в хорошем, так сказать, смысле. Действительно – вчерашний меня буквально всю облизал! Я говорю – ноги облизывай, он и ноги лизать принялся. Слышала бы ты, что он при этом говорил! В любви признавался! – Она подошла к Гале неловкой походкой человека, надевшего обувь не по размеру. – А вот женского мнения я еще не знаю. Вот скажи мне, как женщина женщине, – это тело красивое? – Она крутнулась на месте, показав шорты, вымазанные кровью в районе задницы. – Такое, чтобы прямо вау? Чтобы все с ума сходили?

Галя молчала. Тогда девочка присела рядом с ней и заглянула в лицо. Один глаз у нее был выкрашен черной тушью, другой – зеленым карандашом.

– Я хочу постигнуть то, что вы называете красотой. Хочу понять, смогу ли соблазнить кого угодно? Вот прямо – любого из вас. Как это работает? Вчера этому придурку сисечку показала да в ухо лизнула – и он уже усидеть не мог, все потрогать хотел. Но он же упитый и старый. А на молодых и нормальных это подействует? У меня хорошая грудь? Зайке твоему показывала – он отворачивался… Хотя точно такое любит, уж мне ли не знать.

– Ты – Полина, – сказала хрипло Галя. – Дочка Полянских.

– Кого дочка? – брови девчонки удивленно поползли вверх. – А, лесника этого… Да, наверное, – да. Какая разница? Смысл не в этом. Я же к ним не привязана, ну – то есть буквально не привязана. У меня свое тело, у них – свое. Так какая тогда разница, если мы ничего не делим?

– Ты… тебя опоили чем-то, – сказала Галя. – Твой отец…

– Да что ты все про того лесника, – девчонка вскочила на ноги и зашагала к верстаку. – Он вообще уже дохлый на улице лежит. Славно ты ему голову-то раскроила. Да он бы долго и не продержался – он, конечно, получше этого мужика, который меня слюнями заливал, но все равно – старое мясо. Порченое. В нем уже черви завелись, в курсе? Обычно так рано еще не появляются, а тут – весь изнутри червивый. Как старый гриб в дождливое лето. – Она что-то натянула на голову, поправила руками – и вновь повернулась к Гале. – Смотри, а мне с белыми волосами лучше или хуже?

Галя, сжав зубы, сглотнула. Белыми эти волосы назвать было очень сложно – когда-то они были светло-русыми, но теперь все перемазались в крови, а красная, завернутая трубочкой кожа скальпа чуть выше Полининого лба была запачкана пылью и древесным мусором вроде крупных опилок и мелких сухих веточек.

– Это… Это вы Светлану так?

– Да что ты вечно. – Девочка сорвала с себя скальп и поднесла его к свету, рассматривая и перебирая, – с именами своими докапываешься. Пьяная девка здесь была. С нее и срезали. Мы ею в основном старуху подкормили, а сами не стали – уж очень она пропитая и больная. А старухе все равно – она и так только пожрать вставала, ни о чем другом и думать не могла. Старичье плохо справляется с голодом, знаешь ли. Это я ее придумала в будку засунуть – и как угадала! Славно она зайку-то твоего раскрасила, все польза какая вышла, – Полина кивнула на Шушенкова, потом обернулась к верстаку и бросила на него скальп. – Наверное, не подходит мне светлый. Не мое. А как вы вообще цвета выбираете? Они же все одинаковые… Или нет? Вот в чем разница между синим и этим, как его… – Она поводила пальцем в воздухе. – Бежевым, во! Это ж и то и другое – небесный цвет, не? Или вы их различаете, вот правда различаете, а не делаете вид?

– Если ты… если ты развяжешь нас, то обещаю… тебя вылечат. – Галя попыталась улыбнуться, но от боли лицо дернуло, и пришлось даже зажмуриться. – Тебя отвезут в больницу, – продолжила она, отдышавшись. – Там промывание сделают, а потом…

– Промывание, – засмеялась Полина. – Слово-то какое! Нет, знаешь, что я скажу? Если ты думаешь…

Дверь с грохотом раскрылась, и в проеме возник темный высокий силуэт. Подняв ногу, он переступил через порог и застыл, моргая и вращая глазами. Галя сразу узнала его – это оказался тот самый Пашка, которого они искали с утра. Если не считать грязной, замызганной темными пятнами майки, он был совершенно голым, и его хозяйство, поросшее кудрявыми черными волосами, также измазанное в пыли и крови, болталось между бледных ног. Лицо его, заплывшее и синюшно-фиолетовое, не выражало никаких эмоций – только тупое, застывшее безразличие.

– Да ты хотя бы оделся, придурок! – закричала Полина и, схватив за волосы скальп Светланы, несколько раз хлестнула им Пашу по лицу, на щеках которого появились тонкие красные полосы с мелкими точками брызг. – Ведь заметит кто издали – придут проверять! Идиот! Совсем дурак стал! Алкоголик. – Она повернулась к Гале, разведя руки в стороны. – Ну что с ним поделаешь? А все водка эта. От самогонки такого не бывало никогда, а этот или пил слишком много, или уже башка набекрень была – а вот, полюбуйся. Голодным стал – даже солнце не зашло. Куда такого выпустишь?

Паша тем временем нащупал взглядом Галю и вдруг замер, перестав раскачиваться. Его измазанный в крови и грязи член стал наливаться кровью, а на лице появилось подобие улыбки.

– Заме-е-етил, – разочарованно протянула Полина. – Теперь уж надолго оживился. Если не дать – рычать будет и кусаться… Да только не вовремя все это, ох и не вовремя, – она вздохнула. – Что ж с ним делать-то теперь?

Паша, тяжело ступая, направился к связанной Гале. Та попыталась отодвинуться, но стул лишь скрипел и гнулся, не двигаясь с места. Паша подошел к ней, рванул ворот, запустил руку под куртку и сильно, грубо схватил за грудь. Галя вскрикнула.

– Сейчас, погоди. – Полина склонилась над верстаком, копошась в каких-то инструментах. – Сейчас решу эту проблему… только найду… как его там вы зовете… такие, с зубьями…

Паша тем временем наклонился и попытался развести Гале ноги, но не смог. Тогда он начал одной рукой отрывать проволоку с ее лодыжек, тяжело дыша и продолжая пальцами другой руки щипать Галю за грудь.

– Вот, нашла! – крикнула Полина и, подойдя к Гале, несколько раз щелкнула плоскогубцами. – Смотри, дорогая подруга! Это тебе на будущее, если вдруг захочешь мужика от себя отвадить. Лучше всяких бабкиных заговоров, я тебе говорю! Я таким образом той ночью лесника этого от себя отвадила, а то он тоже голодным оказался, а я двоих не потяну пока. Вот, смотри!

Полина присела на корточки за спиной Пашки, продолжающего возиться с проволокой. Галя опустила взгляд вниз – и увидела, как рука девочки с плоскогубцами вытянулась под раскачивающимися гениталиями, затем стальные лепестки раскрылись, пошли вверх – и, когда между ними оказалась болтающаяся плоть, девочка с неожиданной силой сдавила ручки плоскогубцев.

Галя отвела глаза в сторону, замычав сквозь зубы. Паша остановился и тоже посмотрел вниз, туда, где Полина продолжала работать плоскогубцами, однако не похоже было, что ее действия причиняют ему какие-то неудобства. Дровник наполнился приглушенным чавкающим треском – будто бы кто-то с аппетитом разжевывал мягкие куриные крылышки.

Застонал, задергался привязанный Шушенков, а затем его вырвало – не сильно, лишь желчью, кровью и слюной. Он весь покрылся испариной и, кажется, что-то бормотал.

– Ну вот и все, – сказала Полина, поднимаясь на ноги и плоскогубцами вытаскивая из-под Паши что-то грязно-красное, свисающее на тонкой полоске кожи. – Видишь? Вот теперь он уже не голодный по этой части. – Она поводила куском плоти перед его лицом, и Паша тоже поднялся на ноги.

Галя отвела взгляд, когда он выпрямился, стараясь не смотреть на красное пятно между его ног, и увидела валяющуюся под поленницей старую замызганную кроссовку, которую она уже сегодня на ком-то видала. – Вот и все, теперь уже надо просто… – Полина подошла к двери, распахнула ее и выкинула оторванный кусок наружу. Паша, заворчав, почти бегом кинулся на двор, и Полина, закрыв за ним дверь, кинула плоскогубцы на верстак. – Вот видишь? Теперь тот голод пропал – и он смог сосредоточиться на другом. Голодные – они все такие. Могут думать только об одном.

За дверью раздались жадные глотающие звуки. Галя попыталась склониться вперед, но все равно почти вся рвота попала ей на колени.

– Ну ты чего? – удивленно сказала Полина. – Я же тебе помогаю. Я тебя уверяю, если бы он за тебя принялся – в таком состоянии напрочь бы затрахал. Он еще любит драться, когда заканчивает, или душить. А как голодным стал – вообще без разницы, живая с ним баба или нет. – Полина вздохнула. – Одни проблемы от таких. Лесник тоже сначала таким был. Старуха с женщиной – те жрать полезли, а лесник – за мной всю ночь таскался, пока мне не надоело. А как пассатижи на нем опробовала – так и мозги у него гнить перестали, даже имена нужные вспомнил. Только вы-то все равно не обманулись, да? Нет бы уйти – оставить бедную семью в покое…

– Они тебя отравили, – Галя старалась говорить спокойно и не поворачивать голову в ту сторону дровника, где краем глаза улавливала движения теней. – Какой-то гадостью, которая…

Полина рассмеялась – веселым девчоночьим смехом, настолько жутким в пахнущем кровью и рвотой дровнике, что Шушенков, перестав бормотать, слабо заскулил.

– Да что же вы такое говорите, а! Опять, значит, мужика главным назначаете! – Полина схватила пассатижи и направилась к Гале. – Лесника с его бабой ведь я мясом тем накормила. Потому как я первая его попробовала. Его вообще собакам привезли. А я не знала. И наелась – оно отварное было. А потом уже и остальным подложила в тарелки: и старухе, и всем вообще. Лесник первым сдался – он и до того на меня поглядывал, а как голод взыграл, то прямо при бабе своей на меня накинулся. А та плачет и жрет, жрет и плачет. Голод – штука такая… А как они смирились да стали слушаться – так я к соседям пошла. И тебя, дура ментовская, в дом завела да лицо тебе разукрасила. А ты сидишь и брешешь, – со злостью выкрикнула она, – брешешь, что меня – МЕНЯ – спасать надо? От кого? От этих озабоченных, которым я вот этими пассатижами могу хоть все нутро разорвать – а они и пикнуть не посмеют? Или от остальных, которые без моего разрешения палец ни с чьей ноги сожрать не смогут? Они же мои, все они! Слышишь? Здесь, за лесом, я главная! Я это все, – она обвела руками дровник, – задумала и организовала. Это мое домашнее задание. Ты сейчас здесь сидишь – потому как я так решила! Могла бы тебя Пашке кинуть – и он бы тебя уже всю до крови своим хером истыкал! А зайку твоего – сунула бы жирухе-соседке нашей, уж очень он ей приглянулся. Своего-то она уже, поди, доела, а от зайки больше пользы никакой все равно не будет… А нет – вы сидите здесь, под моим контролем и заботой. Я стою напротив вас, я с вами говорю и вышвыриваю отсюда голодных – но жертва, по-вашему, все равно – я?

Она склонилась к самому лицу Гали и посмотрела ей в глаза с застывшей маской безумия и превосходства.

– А вот скажи, госпожа вшивая, – все сейчас так думают? Что девчонка вроде меня – всегда жертва? Очень хорошо, если так оно и есть. Потому как я тогда такого наворочу, – она слегка присвистнула. – Знала бы ты про то, что такие, как я, в былые времена творили, – поседела бы уже.

– Кто ты? – спросила Галя. Она, как ни странно, успокоилась. Спасать девчонку больше не хотелось – теперь Галя чувствовала лишь слабый, растворенный в боли и жаре интерес. – Откуда ты взялась?

– Откуда я… откуда Я взялась? Я?! – Полина несколько раз подпрыгнула на месте – так сильно ее переполняла ярость. – Да откуда ВЫ здесь взялись?! Вот в чем вопрос?! Вас здесь НИКОГДА сроду не было! Всегда лес! Всегда – мы! А теперь вдруг – везде вы! Как? Даже зверей не осталось, одни… животные, – последнее слово она сказала с отвращением. – Ничего без вашего спросу не вырастет, не пробежит, не сожрет – ходите и по-ортите все, и землю роете, и своим навозом все покрываете… Откуда я взялась? Да я всегда здесь была. – Она ударила себя по голове, а потом прижала ладонь Гале ко лбу, – вот тут и вот здесь была. Откуда взялся голод? Когда появился? Он всегда был, всегда есть – и всегда будет. Вы его глушите, каждый день – по нескольку раз. Жрете, трахаетесь, спите, заставляете других делать то, что вам нужно, – а потом вдруг – раз! И ничего нету. И тогда начинается вой да скулеж – откуда голод? Откуда кровь? Да всегда оно здесь, вокруг, просто вы ссыте на это взглянуть. Но вам придется. И тебе придется. Смотри, смотри!

Полина подбежала к Шушенкову, запрокинула ему голову и пассатижами раскрыла рану в щеке, обнажая внутренности рта.

– Смотри, родная! Для тебя стараюсь! Он же все мне рассказать что-то пытался – да я и сама все это знала. Пришлось ему язык помять, чтобы заткнулся! Видишь? – Пассатижи подцепили во рту участкового что-то темно-красное, почти черное, будто кусок отварной свеклы. – Для тебя старалась, чтобы он нам с тобой своими откровениями не мешал, – она вновь свела края раны и отошла от лейтенанта. – Я б его вообще грохнула, будь моя воля, да только с мужиками у нас проблема. Этот, – кивнула она на дверь, – от голода отупел совсем, соседа ночью сожрали, а алкаш убег куда-то. Только лесник был – да и того ты до смерти забила… Мужиков нехватка, сама видишь. Можно было бы тебя взять, да только голода в тебе маловато, непослушная ты. Убежишь, как течная псина, в лес – и будешь там завывать по ночам. Бесполезная ты. Не знаю, зачем только бабке сдалась.

– Бабке? – переспросила Галя. – Какой бабке?

– Все тебе расскажи. – Полина улыбнулась. – Если ты…

Дверь опять раскрылась. На пороге стоял Пашка, держа рукой за волосы молодую девчонку в джинсах и порванной блузке. Галя сразу ее узнала – хотя утром, на дороге, на той еще была обувь и какая-то куртка.

– Куда, – замахала на него руками Полина. – Не сюда, идиот! К бабке тащи, в лес! Давай, иди, иди быстрее! А то нагрянут еще!

Пашка, повздыхав, поднял всхлипнувшую девушку на плечо – и, развернувшись, зашагал через двор. Полина закрыла за ними дверь. Пока она стояла к Гале спиной, та осторожно бросила взгляд на поленницу – и злобно сощурилась.

– Ну вот, понес пирожки бабушке… – Полина развернулась на пятках, широко улыбаясь. – Про бабку тебе ничего знать не надо. Она запретила тебя резать на мясо, и кормить тебя им – тоже запретила. Но если дернешься – вырву нос теми же пассатижами. Поняла?

– Поняла, – сказала Галя. – А ты правда хочешь это узнать?

– Что узнать, глупая? – спросила Полина, подходя к ней и щелкая пассатижами. – Что ты мне такое можешь рассказать, чего я не знаю?

– Красивая ты или нет, – сказала Галя, и Полина замерла. – Ты же сама не видишь, да? Не можешь постичь красоту людскую?

Девочка улыбнулась и пожала плечами.

– Ты ничего сама не видишь… даже людей ведь не различаешь, да? Для тебя – все они на одно лицо. Не отец, а лесник. Не бабушка, а старуха. Все одинаковые, хоть фломастером помечай. Тот – высокий, этот – старый. И читать разучилась. И цвета даже не различаешь…

– Ну отчего же? Есть солнце, есть небо и лес, есть снег, вода, земля и кровь. Различаем мы цвета. Все, которые есть. А вот те, что вы напридумывали, – уже сложнее.

– Ты молодая. – Галя сплюнула горькую слюну прямо себе на колени. – Поэтому, видать, сообразительнее остальных. Сколько будет дважды два? – спросила она вдруг.

Полина захихикала.

– Ну что за вопросы! Ишь, хитрая! Не знаю я – сколько. Хочешь правильный ответ? Будет! Дважды два – будет! Зачем еще что-то придумывать? Вот будешь ты от голода подыхать, найдешь какое мясо под ногами – ты что, его считать будешь? Еда – она либо есть, либо нет ее. Солнце или есть – или нет его. Человек или жив – или нет его. Вот ты сейчас – на сколько живая? На два или больше? Или – сколько солнца в этом дровнике? А неба на улице сколько? Или ты можешь прочитать где-то, сколько у тебя жизни осталось?

– Не умеете, – улыбнулась Галя. – Потому что не люди вы.

– А вот и ошибаешься. – Полина не глядя опустилась на колени связанного Шушенкова, продолжая смотреть на Галю. – Думаешь, когда изголодаешься – ты все подряд жрать не начнешь? Ну, хотя ты-то, может, и не начнешь – просто сдохнешь или сама себя жрать будешь. Но другие – начнут. Перестанут вам еду привозить или водку – и тут же друг друга жрать станете. Или это уже не люди будут? Тоже есть какое-то число нужное, по которому один – человек, а другой – нет? Или как только возьмешь, что хочешь, из другого человечишки – руку отгрызешь или потыкаешь в него чем хочешь и куда хочется – и все, нет в тебе человека? Ну тогда тут в деревне этой твоей людей-то почти и не осталось. И все об этом знают. Кто чужое отгрыз, кто силой кого брал, кто каждый день гнобит и кровь пьет у тех же, кто с ним живет и кто на стол общий жратву выставляет. Ты ведь лучше всех это и знаешь. Эти, пропитые, – они же о тебе вспоминали. Говорили – за людей их не держишь, сгноить в застенках пытаешься. Значит – не считала их людьми, да? Особенно мужика. Потому как он чаще других голод свой утолял.

– Ты не понимаешь. – Галя улыбнулась. – Красоты не понимаешь. И человечности. И совести тоже. Но в первую очередь – красоты. Есть она не только… не только в лице или… в сиськах. Она – в поступках. Есть красивые, а есть…

– А есть мерзкие, – рассмеялась Полина и вновь вскочила на ноги, заставив Шушенкова сдавленно застонать. – Знаю я, знаю. Но мерзкие они – для кого-то, а для тебя – могут и красивыми быть, и ты знать о их мерзости ничего не будешь, пока горло твое под их пальцами хрустеть не начнет. Ну так что? Говори уже – я красивая? – она выпятила зад и руками подняла волосы. – Будут за мной мужики гоняться, если я в таком виде по деревне пройдусь? Или совсем голой лучше?

– Не вижу, – поморщилась Галя. – Встань на свет, чуть правее.

– Вот так?

– Нет, правее от меня…

– Да не понимаю я! – топнула ножкой Полина. – Правее, левее – напридумывали! Куда встать?

– К поленнице ближе… но только боком ко мне, чтобы солнце на лицо падало.

– Спиной к дровам, что ли? – Полина облокотилась на дрова, вывела вперед бедра и положила ладошки на живот. – Ну что? Хороша? Будут военачальники к моим ногам кидать головы? Или надо сиськи побольше?

– Чуть ближе ко мне, – попросила Галя. – На пару шагов. Чтобы видно было, как сиськи просвечивают.

– А они просвечивают? – Полина посмотрела вниз. – Круто! Значит – хороший этот… купальник же, правильно? Слово очень сложное, потому что глупое. Я ж не купаюсь сейчас – так зачем «купальник» говорить? Сюда? Вот здесь встать?

– Да, – сказала Галя. – Застынь вот так.

– Ну, – улыбнулась Полина. – И как я?

– Ты… – Галя откашлялась, продолжая тянуть время. – Ты была очень красивой девочкой, Полина. И могла бы вырасти в потрясающую женщину. Поэтому – мне очень, очень жаль…

– Чего тебе жаль?

– Давай, – хрипло приказала Галя.

Полина, видимо, в последний момент услышала позади себя шум и подняла вверх голову – как раз тогда, когда вспотевший от напряжения и попыток ползти бесшумно Ветерок опускал вниз руку с зажатым в ней тяжелым поленом. От удара голова Полины запрокинулась назад еще сильнее, и она, ударившись плечом о кладку, зашипела. Ветерок, уже не скрываясь, стал лупить ее поленом по лицу, вниз посыпались дрова. Полина свалилась на пол, но сразу попыталась подняться.

– Ах ты… – начала она, но спрыгнувший с поленницы Ветерок свалил ее с ног.

– Развязывай! – заорала Галя. – Давай быстрее…

Ветерок, оставив трепыхающуюся в дровах девчонку, кинулся к ногам Гали, рванул проволоку на себя. Галя зашипела от боли.

– Руки! Руки сначала, – закричала она.

Ветерок бросился ей за спину и стал рвать путы на руках. Полина, шатаясь и сплевывая кровь, пыталась подняться на ноги.

– В жопу бабку, – сказала она плачущим голосом. – И всех остальных – туда же! Я тебя сама сожру! Не полностью – только сиськи! А потом зайку твоего развяжу и на тебя натравлю – чтобы до смерти тебя порвал! Будешь визжать и подыхать в этом самом дровнике!

Ветерок наконец справился с завязками, и Галя встала на ноги. Точнее – попыталась, но тут же повалилась на землю. В затекших ногах защипало, закололо, задергало.

– Нет, – крикнула Галя Ветерку, который кинулся к Шушенкову. – Его не надо! Пока не надо! Возьми топор!

Ветерок кинулся к груде инструментов, но в этот момент визжащая девчонка, размахивающая плоскогубцами, кинулась на него. Ветерок вытянул вперед кулаки, но девчонка скользнула вниз – и уцепилась рукой в его пах, продолжая колотить плоскогубцами по ногам и животу. Ветерок, застонав, сел на задницу, стараясь оторвать от себя Полину.

– Ты еще пожалеешь, что предал меня! – кричала Полина. Кровь тонкой струйкой вытекала на ее лицо откуда-то из-под волос. – Я думала тебя потом тоже к себе подпустить – а теперь оторву все заранее! Еще такому, живому да орущему! Выдеру у тебя все начисто, чтобы навечно голодным остался! Понятно?

Ветерок, подняв кулак, ударил девочку в лицо, затем – еще раз. Он вскрикивал и стонал, стараясь отползти от кромсающих промежность пальцев.

Галя поднялась на ватные ноги и, таща за собой привязанный к левой ноге стул, направилась к груде инструментов. С трудом вытянула оттуда вилы, взялась за черенок поудобнее.

– Будешь потом просить, – засмеялась Полина в лицо Ветерка, – а взять не сможешь! Даже если разрешу – чем ты брать будешь? А мог бы вчера остаться, и уже бы наелся досыта, взял бы все, что…

Когда вилы вошли ей в бок, она охнула – скорее даже удивленно. Посмотрела на торчащие между ребер зубья, оскалилась и попыталась отползти, но Галя навалилась на черенок всем телом – и вилы медленно, но верно погрузились в плоть. Кончики зубцов показались с обратной стороны спины, пройдя сквозь завязки купальника.

– Пусти! – закричала Полина. – Пусти, тварь! Не порти… красоту!

Купальник, проткнутый одним из зубцов, затрещал и лопнул. Грудь девочки выскользнула наружу – синюшная, вся в кровоподтеках и частых укусах, левый сосок отсутствовал напрочь. Пашка, как она и говорила, был вчера крайне голодным.

Ветерок отполз в сторону и теперь сжимал ладонями промежность, свернувшись клубком на дровах. Галя надавила на черенок – и, словно большой пласт навоза, дотащила Полину до дверей. Та уже не разговаривала – только часто и сильно била тонкими ручками по вилам, стараясь отломить черенок. Галя посмотрела направо, на верстак, – и, отбросив в сторону скальп, вытянула оттуда кочергу.

– Знакомая штука, да? – спросила она. – Это ею ты меня?

– Думаешь, больно было? – засмеялась Полина. – Ничего, подожди, пока голодным в руки не попадешься. Они тебя ею до самого живота затычут, как ночью – меня! Только не будут ждать, пока ты голодной станешь, а прямо сытую, теплую возьмут – и наденут на эту железяку, пока ты…

Галя, размахнувшись, опустила кочергу на лицо девочки. Та удивленно вскрикнула и посмотрела на участковую с невинным детским выражением лица.

– Тетенька, зачем вы меня… железякой страшной…

Галя вновь занесла руку.

– Меня дяди обижали. – Полина вдруг заплакала. Из раны под глазом, оставшейся от кочерги, запенилась темная кровь. – Меня папка родненький ночью любодействовал, а потом дядька еще сиськи обкусал! А я ма-а-аленькая! Мне стра-а-ашненько!

Галя, покачиваясь, посмотрела ей в глаза.

– Сколько? – спросила она.

– Всю ночь они меня, всю ночь – вдвоем, не жалеючи!

– Сколько будет дважды два? – оборвала ее причитания Галя. Девочка замолчала. – Ну? – повторила Галя. – Сколько будет дважды два?

Полина еще некоторое время испуганно трепетала, а потом, разом прекратив дрожать, усмехнулась.

– Надо было в прошлый раз дождаться, пока ты сама ответишь, да? И запомнить. Сейчас бы ответила – а ты бы и поверила. Так что? Сколько оно будет?

– Начинай считать, – сказала Галя и опустила вниз кочергу. Потом – еще раз и еще. Штаны ниже колен на глазах покрывались мелкой россыпью темно-красных капель.

– Подожди. – Полина больше не видела одним глазом, а вскоре кровь затекла и во второй. Она подняла руки, стараясь закрыться от кочерги. – Скажи мне, я не вижу… Я сейчас не вижу, но… Я красивая сейчас? Я… красиво лежу? Красиво умираю?

– Нет. – Галя вновь размахнулась. – Нет здесь никакой красоты.

Следующие несколько ударов она нанесла уже в тишине. Тонкие руки со сломанными кистями упали вниз, череп девочки треснул от виска до самой брови – и тут уже хлынула наружу пена. Лицо Полины дернулось, исказилось – и стало очень мирным и спокойным, будто бы она заснула. Всхлипнув, Галя выпустила кочергу и привалилась спиной к кладке. Куда бы она ни отворачивалась – перед глазами стояло мертвое лицо ребенка.

– Галя, – сказал позади Ветерок еле слышно. – Галя, погляди на него…

Галя, обернувшись, посмотрела на Ветерка, который не отрывал взгляда от Шушенкова. Лейтенант, повиснув на заломленных руках, судорожно дергался, опустив голову вниз. Ноги его были завалены дровами, сброшенными вниз вылезающим из своего тайника Ветерком.

– Он глотает, – сказал Ветерок. – Он его теперь глотает…

Галя тяжело подошла к лейтенанту, непослушными пальцами раскрыла ему рот и, подцепив язык, вытянула его из горла. Шушенков закашлялся, забрызгивая ее лицо своей кровью, затем выпучил глаза, отшатнулся, стараясь отползти.

– Это я, не боись. – Галя аккуратно развязала ему руки, затем – ноги. Шушенков все так же таращился на нее испуганными глазами. – Что ты ей такого сказал, что она тебе язык… стой, куда?

Но Шушенков уже не слушал – лишь часто и сильно моргал, закатив глаза, а потом упал на дрова и, приоткрыв рот, замер, еле слышно и хрипло дыша.

– Черт, нашел время в обморок упасть. – Галя быстро проверила его карманы, вытянула телефон. – И не разблокируешь! Лишь бы сами перезвонили…

Снаружи что-то загремело, далеко и еле слышно.

– Жди здесь. – Галя с силой оторвала со своей ноги зацепившуюся за штанину проволоку, потом подхватила кочергу и, переступив через тело Полины, вышла во двор. Сзади запричитал Ветерок, но она, не обращая внимания, побрела по пыли к залитому кровью крыльцу. Пока они сидели в дровнике, солнце скрылось за тучами и поднялся ветер, отчего стоящий рядом лес зашумел, задвигался и казался теперь живым.

Пистолет лежал там же, где она его выронила, – на крыльце, в небольшой луже подсыхающей крови. В тот момент, когда она подходила к крыльцу, скрипнула калитка. Обернувшись, Галя увидела ползущую на четвереньках толстуху, которая, словно кошка, не сводила взгляда с участковой. Поняв, что ее заметили, она, неожиданно резво для такой туши, вскочила на ноги и бросилась к крыльцу. Галя не почувствовала даже отголоска страха и темп не сбавила. Нагнувшись, подняла пистолет, проверила предохранитель, прицелилась в бегущую Тамару и вогнала пулю ей в рот. Женщина кашлянула и, развернувшись, бросилась в сторону леса, выблевывая на ходу пену. Галя вновь прицелилась – но следующая пуля шлепнула по толстой спине. Тогда она прицелилась получше, выстрелила – и затылок Тамары раскололся, а она сама повалилась вперед, ломая штакетник.

Галя поднесла пистолет к лицу и прищурилась. Затем, выматерившись, бросила его в пыль.

– Сука жирная, – сказала она, сплевывая. – Последние патроны, твою мать.

Покачиваясь и продолжая материться, она вернулась к дровнику, перешагнула через труп Полины, схватилась рукой за черенок торчащих из девочки вил и с силой дернула на себя. Шушенков вновь ожил, пытаясь сесть.

– Шушенков, – сказала Галя сипло, прочистила горло и выкрикнула: – Лейтенант?

Шушенков замер и медленно поднял разорванное лицо на Галю. Глаза у него были удивленные, слезливые.

– Сколько… сколько будет дважды два?

Вместо ответа Шушенков раскрыл рот, промычал что-то непонятное.

– Покажи на пальцах. – Галя подняла вилы, перехватилась поудобнее. – Покажи пальцами, сколько будет дважды два.

Он медленно поднял руку с сорванной на запястье кожей, поджал большой палец и показал «четыре».

– Слава богу, – сказала Галя. – Прости меня, лейтенант. Честно – прости. Надо было убедиться. Сидеть можешь?

Шушенков кивнул, не сводя глаз с Гали. В углу заплакал Ветерок.

– Ветерок. – Галя опустила вилы. – Вставай. Надо идти за девчонкой. Паша ее в лес потащил.

– Нет. – Ветерок замотал головой. – Хватит! Ты что, не видишь? А я предупреждал вас! Я тебе говорил!

– Вставай, Шушенков точно не сможет. – Галя потянула его за рукав, но тот закричал от боли. – Да что с тобой-то?

– Я же говорю – мне уже не до девок… давно… Галя, она мне… – Ветерок зашевелил пальцами, приподнимая рубашку. – Смотри!

Галя посмотрела вниз, увидела его живот и, отшатнувшись назад, схватилась за сложенные дрова, чтобы не упасть.

– Это… Это что?

– Да грыжа это… Паховая грыжа! Я же говорю – я не по этой части уже давно… А она мне пальцами – усе наружу вывернула! Как ходить теперь, Галя? Как жить теперь? Я ее столько берег, нянчил… Ни тяжелого не поднимал, не бегал, не работал после девяностых ни разу… А оно все равно… Из-за этой… твари этой…

– Ладно. – Галя вздохнула. – Шушенков наряду написал сразу перед тем, как нас сюда затащили. Должны уже, наверное, в деревне быть где-то. Шушенков, они писали тебе потом? Слышь, я говорю… тьфу ты. – Галя сплюнула, увидев, что он вновь вырубился, уронив голову на колени. – Короче – сидите здесь с ним, ждите помощь. Я телефон с собой беру: если наряд перезвонит – отправлю к вам.

– Галя, – сказал Ветерок вдруг спокойным голосом, – я ж умираю.

– Я знаю, – не стала врать Галя. – У тебя кровь в брюшине скопилась. Значит, мышцы порвались совсем. Если кишечник лопнул – значит, хана. Если нет – то пару часов проживешь еще, а там уже врачи помогут.

– А ты? – спросил Ветерок. – Туда пойдешь? В лес?

Галя кивнула.

– Ты же понимаешь, что мы наряду не объясним ничего сейчас? Даже если они двинутся в лес – то не будут знать, с чем имеют дело. И меня точно никуда не отпустят, когда в дровнике здесь найдут. Не по уставу. Мертвый ребенок и лейтенант полиции без языка. Меня хорошо если не свяжут. А пока объясню, они там, в лесу уже… – Галя и сама не знала, что «уже», но объяснять и не пришлось. Ветерок кивнул и вдруг улыбнулся, став сразу как будто моложе.

– Иди, Галька. Даже если не вернешься никогда – иди. Плохо, когда дети с лесу не выходят… Я ведь помню, как ты тогда по своему-то… – Ветерок опустил глаза. – Плохо, когда дети домой не возвращаются. Нельзя, чтобы так…

Галя провела рукой по лицу, но вовремя отдернула руку, дотронувшись до носа. Дышать теперь было чуть легче, но и боль была острее – отек от беготни немного спал и чувствительность возвращалась.

Участковая подхватила вилы, засунула телефон в карман штанов – и, кивнув Ветерку, вышла на улицу. Посмотрев в сторону леса, вздрогнула – ей вдруг показалось, что на самом его краю, меж деревьев, кто-то стоит.

Сверху, с неба, донеслись первые раскаты майского грома.

Галя зашагала к лесу, иногда опираясь на вилы.

Глава шестая, в которой Галя идет к свету

Лес встретил ее настороженной тишиной и сырой, пахнущей еловой смолой и прелыми листьями прохладой. Галя, часто опираясь на вилы, тяжело ступала по земле, поднимаясь все выше на горку – туда, где уже чернел настоящий, густой и недружелюбный лес.

– С вилами, – сказала она вдруг. – А чего ж не с лопатой? Топор же надо было брать, Галя… Надо было брать топор…

Дорога была размыта дождями, заполнившими до краев глубокие колеи от тракторных шин, а по обеим ее сторонам растекались лужи поменьше, между которыми влажно серела грязь. То тут, то там виднелись широкие, размазанные от тяжелой поступи следы босых ног. Понять, куда направился Пашка, было несложно – да он и не пытался как-то скрываться. Галя шла по его следам, иногда переходя на легкий бег.

Через несколько минут впереди, на грязи, что-то забелело, и в груди Гали неожиданно екнуло. Она отстраненно удивилась – казалось, эмоций она уже сегодня испытать не может, а вот увидела белое пятно в грязи – и сразу вспомнила девочку, метнувшуюся перед ее колесами в утреннем тумане когда-то миллионы лет назад. Подойдя поближе, Галя разглядела, что это блузка – изорванная и смятая. Чуть дальше лежали джинсы, трусики и левая кроссовка. Галя заскрипела зубами, выдохнув, уняла появившуюся было дрожь.

Полина сделала так, чтобы аша больше никогда не отвлекался на свой голод. Очевидно, что раздевал он девочку для других целей. Но когда Галя думала про «другие цели», спокойнее ей почему-то не становилось.

Прибавив шагу, она поспешила по влажно темнеющей в наступающих сумерках дороге. Сверху загрохотал гром – обещанная гроза наконец-то давала о себе знать.

– Я быстрее тебя, – пробормотала Галя. – Все равно догоню…

Следы на грязной земле исчезли. Вот только что были здесь, а затем вдруг пропали, мазнув напоследок по колее вытянутым отпечатком ступни. Будто бы Паша запрыгнул куда-то и дальше уже ногами земли не касался.

– Нет. – Галя заозиралась по сторонам. – Не может быть. Куда он…

Расстояние от грязи до того места, где начинался собственно лес, было огромное. Ни один человек бы не смог просто так перемахнуть несколько метров размытой, глинистой дороги так, чтобы не оставить ни одного следа. Галя, выругавшись, прошла по дороге еще метров двадцать. Ничего. Она вернулась, нашла последние следы. Воткнув вилы в землю, присела на корточки, уставившись на смазанный след босой ступни.

– Куда же ты упрыгал, сволочь? – Галя кинула взгляд на лес. – Не мог же обратно по своим следам пойти – босым бы не получилось…

Внезапно она поняла, что за ней кто-то наблюдает. Не было мурашек или холодка в затылке – просто все ее тело почувствовало чужой взгляд, которого раньше не было, кожей уловило чей-то интерес к себе. Мир вокруг изменился, стал более резким и холодным, будто кто-то убрал из него все теплые оттенки.

Галя медленно повернула голову и бросила взгляд за спину – туда, где сквозь просвет между деревьев виднелся далекий приземистый деревянный дом, будто бы обрамленный ветками и сучками деревьев, которые сложились так, что ни одна линия не перечеркивала его силуэт. Не отрывая взгляда, Галя выпрямилась и, нащупав ладонью черенок вил, шагнула с дороги.

Под ногами хрустнули сосновые иголки, налипшие на измазанные глиной подошвы. Галя не смотрела вниз – она уже поняла, что под ее ногами не та дорога, что была раньше. Руку дернуло назад – вилы за что-то зацепились. Галя не обернулась – она откуда-то знала, что нельзя оборачиваться и нельзя отрывать взгляд от дома вдалеке – даже моргать стоило с осторожностью.

Она сделала еще один шаг. И еще.

Позади нее вилы с треском ломали ветки каких-то кустов, которые Галя даже не заметила. Ладонь, сжимающая черенок, вспотела, участковая наклонилась вперед и шла теперь, склонившись к земле, будто бы ей в лицо бил сильнейший ветер.

– Не-е-ет уж, – хрипела Галя. – Вилы мне пригодятся. Раз уж сами пригласили – впускайте, как есть…

По бокам, в лесу, шумел ветер, которого она не чувствовала. Иногда в нем звучали обрывки слов – но языка, на котором они были произнесены, Галя не понимала. Пот заливал глаза, но участковая даже не смахивала его – когда дом приблизился настолько, что стали видны низкие вытянутые окна, ей пришлось схватиться за черенок второй рукой и волочь за собой вилы всем телом, будто плуг по непаханой земле. Несколько раз она чувствовала, как что-то в них врезается – будто кто-то спотыкался о черенок и некоторое время тащил его вбок, но все это происходило в молчании и в полной тишине.

Вывернутые за спину руки начинали ныть. Галя понимала, что большая часть дороги позади, но силы были на исходе. Несколько раз она видела перед собой грязные влажные следы босых ног – но расстояние между ними было огромное, будто отпечатывался только каждый десятый шаг. Или будто Пашка летел сквозь лес, лишь изредка касаясь ногами земли.

Перед последними деревьями подошвы ее ботинок начали рыть мягкую глину, и Галя, склонившись почти до земли и не отрывая взгляда от дома, рванулась вперед, чувствуя, как начинают разжиматься пальцы. Теперь она точно, явно почувствовала, как кто-то тянет вилы назад – иногда немного раскачивая их влево-вправо, будто пытаясь понемногу утомить и так немеющие пальцы. Кто это был и зачем ему Галины вилы – узнавать не особенно хотелось, но она понимала, что разжимать пальцы нельзя ни в коем случае.

На лицо упала первая крупная капля дождя, позади чавкнуло – и Галя повалилась на траву, задыхаясь и пытаясь сплюнуть тягучую слюну опухшими, непослушными губами. Когда перед глазами прекратили плясать круги, она привстала на колени и наконец посмотрела через плечо.

Лес за ней разрезала глубокая прямая канава – даже, скорее, неглубокий ров, покрытый зеленым узором высохшей ряски, а лес рос теперь гораздо выше: начинаясь от края рва, высохший, корявый и какой-то неправильный, он расходился вверх и в стороны, постепенно становясь зеленее и гуще. Присмотревшись, Галя поняла, что все деревья вдоль рва тянутся прочь, каждым своим изгибом стремясь в сторону «нормального» леса – будто бы деревья не хотели, чтобы хоть одна ветка росла над этой высохшей заболоченной канавой. Их стволы на несколько метров вверх от основания были измазаны тиной и высохшей грязью – так бывает, когда уровень болота то поднимается, то падает. Здесь и там наружу пробивались тонкие, изломанные бледно-синие ростки, напоминающие картофельные – но более ветвящиеся и мерзко-влажные, словно вчерашняя вермишель, вытянутая из холодильника.

Галя уже не удивилась, когда, посмотрев на вилы, увидела нанизанное на них железное, слегка заржавленное ведро, все смятое и грязное. Все еще лежа на траве, Галя уперлась в него ногой – и ведро с противным скрежетом слетело с зубцов, выронив на землю маленький клочок бумаги, который Галя автоматическим, инстинктивным движением убрала в карман. Она и сама не понимала, почему не оставила его валяться на земле, и часто потом, возвращаясь к этому моменту, гадала, что же в тот миг заставило ее так поступить. Но правда была в том, что ей просто не хотелось, чтобы на этой проклятой земле валялось хоть что-то нормальное, не несущее в себе печать окружающей, вывернутой наизнанку действительности.

Галя поднялась на ноги. Вытерла пот. Посмотрела на дом.

И встретилась глазами с улыбающимся Пашкой. Тот сидел на завалинке около распахнутой, висящей на одной петле двери. Поймав Галин взгляд, он помахал ей и улыбнулся. Галя приблизилась, выставив перед собой вилы.