Колдовство Кожин Олег
– Вези в лес, – буркнула она, вываливая изо рта густой темный комок крови. – Откуда пришла, туда и уйду. Не дай умереть, пока не довезешь до первых деревьев!
– Кто это вас?
– Не важно… Сейчас не важно. Отвези, брось, потом возвращайся, убери тут все. И жди.
– А как же Даша?..
– Жди, говорю. И никаких вопросов больше. Никаких, хорошо?
Он подхватил ее, положил на заднее сиденье авто и помчал к лесу. Баба Глаша кашляла и хрипела. А еще казалось, что по салону разносится щелканье спиц. Этот звук преследовал Филиппа следующие шесть лет.
Через несколько минут автомобиль вырвался из деревни, затрясся по бездорожью. Лес вырастал на горизонте. Это был тот самый лес, по которому Филипп любил гулять летом и особенно ранней осенью. Лес притягивал его, не давал бросить все и перебраться в город.
– Первые деревья, – вздохнул Филипп, когда фары вырвали из темноты толстые стволы.
Он остановился, вынес бабку из салона. Та действительно держала в руках спицы – и откуда только взялись? Рукоять ножа дрожала от каждого тяжелого вздоха.
– Недалеко, – прохрипела она. – Потом я как-нибудь сама.
Он подчинился, продрался через кустарник, уложил тело на мягкую влажную почву. Баба Глаша тут же взялась руками за нож, выдернула его и отбросила в темноту. По ночной рубашке – и без того окровавленной – расползлось темное пятно.
– А теперь уезжай и жди, когда вернусь, – велела баба Глаша. – Тогда рассчитаемся. Со всеми сразу.
3
Первый раз Филипп спустился в подвал через неделю после того, как пропала баба Глаша.
Включил свет, отсчитал ступеньки, ступил на земляной пол. Долго смотрел на то, что лежало на койке. Больше всего оно походило на изделие первоклашек – вязаный силуэт человека, набитый ватой, с пришитыми глазами-пуговицами, приклеенным бумажным ртом. Одна рука короче другой, без ладони. Ног нет вообще, а чуть ниже пояса обрывки нитей, которые треплет сквозняк.
Существо издавало странные звуки, шевелилось, будто хотело подняться с койки. От каждого движения у него с плеч, с головы срывались ниточки и, кружась, исчезали где-то под потолком. Вскоре они каким-то образом начнут просачиваться через пол в комнате. Придется их пылесосить, подметать, убирать. Каждый день. Шесть бесконечно долгих лет.
В тот первый раз Филипп провел в подвале не больше пары минут. Выйдя на улицу, он долго приходил в себя, но так и не понял, сон это был или реальность.
4
Ожидание было тяжелым.
Много лет Филипп просыпался с мыслью, что он больше не сможет вытерпеть эту свою серую, задушенную ожиданием и тяжелыми мыслями жизнь. Хотелось спуститься в подвал, к существу, которое он называл женой, залить все бензином, чиркнуть спичкой и остаться внутри. Обрывки нитей наверняка хорошо горят.
Но у Филиппа под боком посапывала Олька, и он не мог бросить ее одну. А еще где-то в области живота будто зацепился крохотный крючочек надежды. Когда-то давно баба Глаша сказала ему:
– Я своих не бросаю. А моих деток в округе немного, каждого надо беречь. Вот и ты, мой дорогой, один из них. Если что случится – приду обязательно. Так же, как и ты ко мне придешь, да?
Он тогда не сообразил, что эти слова значили, а потом постепенно додумал и все понял. Надо просто набраться терпения и ждать.
Но как же это было невыносимо!
Баба Глаша пришла к нему однажды ночью. Даже была не она сама, а размытый неясный образ, будто сотканный из нитей света, просачивающихся в окно. Филипп сразу поверил, что это не сон.
– …Слушай меня… – шепнула ведьма, голос ее казался далеким, он был едва различим. – …настало время…
Филипп вышел на улицу через час. Шестилетняя Олька спала в своей комнате, ее вряд ли что-то могло разбудить.
Он загрузил в машину канистру с бензином, веревки, уложил рядком четыре бутылки водки – весь алкоголь, который держал дома.
Выехал из деревни в сторону небольшого поселка в тридцати километрах южнее. Поселок растянулся вдоль федеральной трассы, там было много кафешек, пивных и прочих заведений для дальнобойщиков и путешественников.
Крохотный крючок в животе болезненно дергал за пупок изнутри. Но это была блаженная боль, означающая конец ожиданиям. Если все получится, конечно.
Филипп остановился у первого попавшегося кафе, которое работало до пяти утра. Слева пустовала заброшенная автозаправка. Возле уличного туалета крутились собаки. За пластиковым столиком под козырьком сидели двое, выпивали и о чем-то разговаривали. На вид – местная алкашня, раздобывшая где-то мелочь на чекушку спиртного. Филипп подсел к ним.
– Можно?
Его встретили сначала настороженно, но, когда Филипп поставил бутылку водки, тут же подобрели. Вокруг столика стоял терпкий запах перегара, гнили, грязи. Алкаши давно не мылись, не брились и не переодевались. Окосевшими взглядами они медленно ощупывали чистенького, хорошо одетого Филиппа.
Разливая по стаканчикам водку, он быстро сочинил историю о любовнице и гневной жене, которая вышвырнула его из дома вместе с вещами. Алкаши вошли в положение. Подобные истории цепляли за живое любого мужика, независимо от социального статуса.
Выпили. Филипп занюхал соленым огурцом. Тут же разлил еще по одной, поднял тост за дружбу и уже не выпил, а вылил незаметно водку под стол. Алкашня раззадорилась, предложила закусочку. Филипп болтал без умолку, подстегиваемый нервозностью и жгучим желанием быстрее все это закончить. Ему внезапно захотелось вернуться домой, к дочери, уснуть и проснуться утром в том же состоянии, в котором он пребывал последние шесть лет.
Но это была мимолетная слабость. Уже через пару минут Филипп предложил алкашам переместиться из убогой кафешки в его загородный дом, где теплее и вообще баня есть, на углях.
Долго уговаривать не пришлось. Алкаши загрузились на заднее сиденье авто, где принялись распивать еще одну бутылку водки на двоих. У Филиппа тряслись от напряжения руки. Он долго не мог завестись, все время слишком быстро выжимал сцепление. Когда же тронулись, наступило блаженное облегчение.
Теперь отступать было некуда.
Ехали минут тридцать. Филипп специально выбрал дальний маршрут, в объезд деревни, чтобы в темноте, да под водочку, алкашей разморило. Они действительно быстро уснули, развалившись на задних сиденьях. Гнилой запах окутал салон, и Филипп со злостью размышлял о том, как будет завтра после работы вычищать машину от всего этого.
В деревне Филипп выключил фары, ехал на габаритах. Свернул в безлюдный тупик, остановился у покосившихся старых ворот. Сначала занес в бабкин дом канистру, разлил бензин по комнате и в крохотной кухоньке, где в углу еще стояла дровяная печь. Пару раз ему казалось, что в окнах мелькает силуэт бабы Глаши, но это был всего лишь свет фонаря.
Филипп вернулся к машине, минут десять возился с веревками, связывая спящих алкашей. Связывал неумело, кое-как. Боялся, что кто-то из них проснется – и что делать тогда? Как быть?
Алкаши не проснулись. Филипп взвалил одного на плечо, потащил через двор в дом. Алкаш был щуплый, костлявый. Он похрапывал во сне и пустил слюну, заляпав Филиппу воротник.
Второй тоже был худым и легким. Филипп даже не сбил дыхание, пока нес его.
Он уложил алкашей на пол в комнате. Пару секунд стоял над ними, разглядывая грязные молодые лица. Их было не жалко. Но почему-то Филипп медлил. Не решался.
Ему захотелось вернуться домой и отмыться от грязи, запаха бензина и гнили. Захотелось быстрее оттереть щеткой воспоминания об этой ночи. Тогда Филипп зажег спичку и прислонил ее к шторе. Огонь занялся быстро, пополз к потолку, перекинулся на диван.
Филипп вышел, поджигая скатерть в кухне, огляделся, убеждаясь, что огонь разгорелся вовсю. Показалось, что на полу в комнате заворочались алкаши. Кто-то хрипло закашлял. Но Филиппу уже не было до них дела. Он вернулся в машину и поехал домой.
Перед тем как отправиться под душ, Филипп спустился в подвал.
– Все хорошо, дорогая, – сказал он в темноту, не включая свет. – Скоро мы снова будем вместе, как раньше!
Глава пятая
1
Соня проснулась, будто кто-то вытолкнул ее из дремы, вытащил холодными руками за горло.
Она привыкла к болезни, привыкла, что просыпается вот так – с постоянным ощущением скорой смерти. Иногда ей даже хотелось умереть, чтобы все скорее закончилось.
Болезнь сжирала изнутри несколько лет. Сначала Соня боролась, потом смирилась, потом стала ждать конца. А тут еще вернулась с того света ведьма. Понятно зачем – долги собирать…
Соня закашляла в подушку, зная, что на наволочке останутся кровавые разводы. Надо бы пойти в ванную, умыться холодной водой, сбить накативший внезапно жар. Но не было сил.
В темноте Соня не сразу разглядела силуэт, сидящий на детской койке. Номер в гостинице они сняли дешевый, с одной комнатой на четверых. Хорошо хоть кроватей было три. На одной уложили детей, на двух легли сами.
– Привет.
Голос был знакомый, старческий, из кошмара. Соня приподнялась на локтях, нащупала рукой шнурок выключателя, дернула.
Лучше бы не дергала. Свет прикроватной лампы стряхнул одеяло темноты и обнажил ужас, творившийся в номере.
Егор лежал на кровати поверх одеяла мертвый, выпотрошенный, с кишками наружу, с содранной с лица кожей, утыканный вязальными спицами. Вокруг него все было в крови. Кровь капала с простыней на пол. Кровь была на стене, на подушках. Но Егор был жив. Его глаза хаотично метались в глазницах, кажущихся особенно большими из-за отсутствия век. Грудь поднималась и опускалась.
– Г…господи… – Соня перевела взгляд на детскую кровать, где сидела баба Глаша.
Старуха вязала, мерно двигая спицами. Нить тянулась в карман халата.
Сыновей нигде не было.
– Куда ты их дела? – слова давались с трудом. Пришлось глубоко вздохнуть.
– Забрала, – сказала баба Глаша. – Должок. Нужен был один, а возьму двоих. За то, что ты сделала. За все зло, которое мне принесла.
– Это ты зло несешь. Разве непонятно? Забираешь детей. Старая проклятая ведьма.
– Разве это я к тебе пришла? Нет, дорогая. Ты сама. Приползла, умоляла дать тебе ребеночка. Чтобы здоровый, успешный, умный, красивый. Полный набор, да? А дальше по уговору – один ребенок тебе, один мне. Ничего больше.
Баба Глаша посмотрела на Соню, склонив голову. Щелкнула спицей.
– Умираешь? Это не дело. Я должок, стало быть, заберу, а тебе здоровье верну. Мне лишнего не надо. И мужа своего забирай. Он еще пару дней точно проживет. А ты… не знаю. Лет сто, не меньше. Таким, как ты, много пожить надо, чтобы ума набраться.
– Надо было голову тебе к хренам отрезать, – буркнула Соня, пытаясь разглядеть что-то за спиной старухи.
– Надо было. Но у тебя ж руки дрожали, моя дорогая. Не довела дело до конца.
Баба Глаша рассмеялась, поднялась неторопливо с кровати, и Соня увидела два аккуратных клубка окровавленных нитей и детскую пижамку, валяющуюся у изголовья.
Соня открыла рот, чтобы закричать, но не смогла.
Она вдруг почувствовала, что боль в груди растворилась, а горло больше не закладывает. Тело начало наполняться силой, как заполняется стакан свежей водой. Мысли сделались ясными, не замутненными облаком боли. Сразу же пришло осознание всего, что здесь сейчас произошло.
Бежали, бежали несколько дней. И не убежали…
– Вязь, вязь, перевязь, сделай дело не крестясь, – пробормотала старуха, щелкая спицами. – Доброй и долгой тебе жизни, красавица.
Она вышла из гостиничного номера, прикрыв за собой дверь.
Несколько секунд Соня сидела неподвижно. Потом метнулась к кровати, где должны были лежать дети. Откинула одеяло и громко, пронзительно завыла.
2
Филипп прижался к теплому боку жены, обвил одной рукой ее талию, а второй провел по бедру. Даша нежно мурлыкнула. От нее пахло кокосовым шампунем.
– Олька уже спит, – пробормотал Филипп. – А я ужасно соскучился.
Час назад он приехал из города, куда возил бабу Глашу по делам. Она все еще собирала скопившиеся долги.
– То есть шутка про то, что болит голова, не прокатит? – хихикнула Даша и повернулась к Филиппу.
Ее грудь прижалась к его груди.
Как будто не было этих шести лет сюрреалистичного сна. Будто он отвез Дашу в роддом и забрал уже с шестилетней дочкой, которая спала сейчас в соседней комнате и была самым счастливым ребенком на свете. Конечно, Олька ничего не знала о маме, но сразу поняла, кто это, обняла и приняла. Теперь у них будет много времени, чтобы узнать друг друга лучше.
Даша поцеловала его, провела ладонью по животу, опустилась ниже.
– Вижу, ты сильно скучал.
– Еще бы.
– Я тоже. Все эти годы, что ты спускался в подвал, сидел у кровати, общался со мной, я мечтала о том, как вернусь в твою жизнь.
– И вот вернулась.
Он завозился с ее трусиками, стягивая. Провел языком по Дашиной шее, между грудей, спустился к животу, а потом нащупал в ее пупке что-то… какой-то катышек или узелок. Дотронулся пальцем, потянул. Похоже на нить, которая… застряла, что ли?
– Больно, не тяни, – прошептала Даша. – И вообще, я же говорила, что не люблю, когда ты лезешь мне в пупок!
– Точно, совсем забыл.
У него у самого кольнуло за пупком, будто впился крохотный вязальный крючок.
Все они дети ведьмы – не поспоришь.
Филипп тряхнул головой. Пора выбрасывать из головы неправильные мысли. Пора просыпаться.
Началась счастливая и долгая реальность.
Александр Матюхин
Яко тает дым
1
В том году огромная страна отмечала семидесятилетний юбилей, не ведая, что конец близок, а маленькая Катя Рощина, которой недавно только сравнялось пять, впервые столкнулась с нечистой силой. Случилось это, когда они с мамой навещали бабушку.
Мама не очень любила ездить к бабушке. Наверное, потому, что это была папина мать, а не ее. Своей у нее не было. А вот Катя всегда радовалась этим поездкам. Жизнь у бабушки напоминала сказку, жутковатую и в то же время безумно интересную; даже ее деревянный домик в старой части города у реки, обнесенный высоким забором с калиткой и утопающий в зелени, казался привыкшей к четырехэтажкам Кате избушкой Бабы-яги, разве что курьих ножек не хватало. Бабушка и сама была немного Бабой-ягой – так во всяком случае поговаривали жители окрестных домов, не расплескавшие еще деревенской закваски. Папа вообще говорил, что есть в бабушке частица черта. Мама ни в частицу черта, ни в целых чертей не верила.
Как и положено владениям Бабы-яги (ведь где-то же надо парить заезжих Иван-царевичей!), посреди просторного бабушкиного двора стояла банька – маленький дровяной сруб с торчащей на крыше короткой трубой. Мама смотрела на это богатство с нескрываемой завистью: наверное, единственным приятным воспоминанием из ее приютского детства были походы в городскую баню. А тут – настоящая, деревенская. Но бабушка отчего-то вредничала.
– Обойдешься, Галочка! У тебя дома ванная есть! – насмешливо сказала она, когда мама завела разговор о баньке. И отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Да только мама – детдомовская девчонка, а стало быть – упрямая. И вот однажды, когда бабушка отлучилась, мама взяла мыло, мочалку, пару полотенец и решительно объявила:
– Вот сейчас, Катёна, мы с тобой и попаримся!
Кате уже и самой интересно было: чем это мыться в баньке настолько лучше, чем в ванне? А если бабушка узнает и рассердится – не беда: не съест же она их!
И там действительно оказалось здорово. Понравились Кате и густой полумрак, едва рассеиваемый светом из прорубленного под крышей оконца, и жаркий воздух, напоенный ароматом ошпаренной листвы, и как с шипением валили от печки пушистые белые клубы пара, когда мама плескала мятной настойкой на раскаленные камни. И поливать друг дружку из ковшика тоже было весело, а еще веселей – наотмашь хлестать маму березовым веником. Мама, впрочем, тоже не оставалась в долгу!
Вскоре Катя совсем расшалилась: с веселым визгом она носилась по тесной парной, а мама, раскрасневшаяся, мокрая, звонко хохочущая, норовила огреть ее веником по попе. Рыжие мамины волосы рассыпались влажными прядями по веснушчатым плечам, отчего она стала походить на русалку.
И вот тут-то все и произошло. Из печки вдруг со страшным шипением повалил пар и в считаные мгновения заволок тесное пространство густыми клубами. Катя услышала, как мама со сдавленным криком скатилась с лавки. Стало почти невозможно дышать, а шипение нарастало, разбиваясь на отдельные шепотки, смешки, взвизгиванья, возбужденные, злые, ликующие. Катя с плачем забилась в угол и сквозь слезы, сквозь удушливую белесую пелену разглядела маму, которая отчаянно пыталась прорваться к ней.
Потому что ее не пускали.
Страшные, едва различимые силуэты метались в туманном мареве. Они дергали маму за волосы, хватали за грудь, за ноги, между ног. Взвыв волчицей, мама рванулась к Кате, но угодила ногой в таз с кипятком и с размаху грохнулась на дощатый пол. Со всех сторон грянул глумливый хохот и тени проступили отчетливее, протягивая жадные когтистые руки…
А потом дверь в парную со скрипом распахнулась, луч яркого солнечного света взрезал клубящуюся мглу, и тени с визгом и злобным шипением прянули по углам. Катя увидела в дверях высокий прямой силуэт бабушки, услышала ее гневный окрик…
Следующее, что она помнила – как лежала на печке, закутанная в банный халат, и смотрела на маму, которая ежилась на стуле, стыдливо прикрывая бедра полотенцем, пока бабушка протирала смоченной в спирту тряпицей длинные кровоточащие порезы на ее оголенной груди.
– Повезло же заполучить дуру в невестки! – причитала она. – Кому было сказано не соваться! Опять же, кто ходит в баню не напросившись? Семьдесят лет из людей это выколачивали, да не выколотили, а эта взяла и поперлась! Еще и дочку потащила, ой дура!
– Софья Николаевна, вы опять за свое… – вздохнула мама. – Печку вообще-то проверять надо. Хотя бы раз в год. Извините, конечно, что пошли без спросу, но остальное уже ваша вина, и суеверия ваши тут ни при чем.
– Суеверия, говоришь? – недобро прищурилась бабушка и так надавила тряпицей, что мама ойкнула. – У суеверий длинные когти. И не только когти. Скажи спасибо, что я подоспела вовремя.
– Ба, а что было бы? – робко подала голос Катя.
– А вот это, милая, тебе знать рановато, – как-то странно ухмыльнулась бабушка. – Только потом нашли бы вас с мамашей головою в каменке, с ободранной кожей…
Катя испуганно пискнула, а мама оттолкнула бабушкину руку и встала, обернув полотенце вокруг бедер.
– Ну все, хватит, – сказала она. – С меня довольно. Мы уезжаем из этого дурдома.
– Езжай, Галочка, езжай, – ничуть не огорчилась бабушка. – Всяко целее будете…
И они уехали. Дома мама усадила Катю себе на колени и серьезно поговорила с ней. Оказывается, никто в каменку бы их не засунул и кожу бы не содрал. Потому что, кроме них, в бане никого не было.
Катя попробовала возразить, что сама видела, честно-пречестно… На это мама ответила, что, когда человек задыхается, ему и не такая жуть может привидеться.
– А когти? – спросила Катя.
– А когти мне уже давно пора бы подстричь! – засмеялась мама, помахав пальцами с неровно обгрызенными ногтями (это была первая из двух вредных привычек, приобретенных ею в детдоме; второй было курение). – Понимаешь, Катёна… когда человек задыхается, он иногда невольно начинает раздирать себе ногтями грудь…
Катя вытаращила глаза. Мама погладила ее по голове.
– Да, это страшно, Катёна. Но все лучше, чем черти, верно?
Катя охотно согласилась, что хуже чертей ничего быть не может.
А вечером пришел с работы папа. Катя радостно выбежала ему навстречу, он подхватил ее сильными руками и закружил под самым потолком, а потом посадил на плечо и торжественно понес на кухню, где мама накрывала на стол.
– Ну и как мои Галчонок и Котёнок отдохнули у бабушки? – спросил папа, спуская Катю на пол.
При этих словах улыбка сползла с маминого лица. А Катя радостно сообщила:
– Мы парились в баньке и чуть не угорели!
И не успела мама рта раскрыть, как она уже отбарабанила папе всю историю их приключения.
Папа слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Когда Катя закончила, он положил руку ей на плечо и сказал:
– Котенок, иди к себе в комнату. Нам с мамой нужно серьезно поговорить.
– Но я хочу кушать! – возмутилась Катя.
– Покушаешь, когда позовут, – спокойно ответил папа.
Его рука на плече показалась вдруг Кате тяжелой, как у бронзового памятника Ленину. Она покорно просеменила в детскую, села на кровать и взяла на руки плюшевую собачку Тёпу.
Судя по доносившимся из кухни голосам, разговор у папы с мамой не клеился. И вообще это был не разговор, а один сплошной крик.
– Ты хоть понимаешь, что натворила? – кричал папа. – Идиотка! «Ненаши» теперь от нее не отвяжутся! Никогда не отвяжутся!
– Марк, ты же взрослый человек! – возражала мама. – Какие еще «ненаши», что за детские сказочки? Твоей матери просто надо почаще прочищать печку…
– Мозги тебе надо прочистить! – бушевал папа. – Русским ведь языком было сказано! Не знаю, может тебе на идише объяснять? Или на латыни? А может, ты хорошо понимаешь только на своем родном, овечьем? Ме-е-е-е-е! – проблеял он донельзя противным голосом.
– Перестань вести себя как идиот, – сказала мама. – Ты пугаешь Катёну.
– Пугаю? – тихо переспросил папа. – Ты сегодня чуть не угробила мою дочь, а теперь говоришь, что я ее пугаю?
– Если ты забыл, она и моя дочь тоже, – парировала мама. – И я не позволю ни тебе, ни твоей матери морочить ей голову дурацкими страшилками. Сами верьте во что угодно, но если она опять начнет писаться в постель… я за себя не ручаюсь.
– Страшилками! – невесело рассмеялся папа. – Что бы ты понимала… Короче, завтра же ведем ее в церковь. Если вовремя окрестить…
Кате стало не по себе. Она уже не слишком верила маме. Что за страшилки такие, если даже папа, прошедший Афганистан и награжденный медалью «За отвагу», их боится?
– Марк, ну хватит! – взмолилась мама. – Зачем крестить, что за вздор? Двадцатый век на дворе… Не надо никого крестить. Я ка-те-го-рически против.
– А тебя никто и не спрашивает, Галчонок.
Они продолжали говорить, кричать… Кате все это порядком надоело. Она хотела уже положить Тёпу и зажать уши ладошками, как частенько делала во время семейных ссор, но тут мама вдруг глухо вскрикнула, и что-то грохнуло, зазвенело…
Прижимая Тёпу к груди, Катя пулей влетела на кухню. Папа с виноватым видом повернулся к ней. А за его спиной Катя увидела маму: привалившись спиной к духовке, она зажимала рукою кровоточащий рот.
– Мамочка! – взвизгнула Катя и кинулась к ней. Она поняла: случилось что-то страшное, непоправимое. Может, даже хуже чертей.
– Котенок, – виновато сказал папа, – не пугайся, все хорошо. Мама упала, понимаешь? Споткнулась и упала. Скажи, Галчонок?
– Все хорошо, Катёна, – сказала мама, прижимая ее к себе. – Я упала. Правда, упала. Ничего страшного. Немножко рассадила губу. Это ничего. Честное слово.
Катя всхлипнула и обняла маму, чувствуя, как ту сотрясает мелкая дрожь.
– Завтра утром, Котёнок, мы с тобой пойдем в церковь, – нарочито бодрым голосом сказал папа. – Я тебя с батюшкой познакомлю. Очень добрый батюшка. Будешь золотой крестик на шее носить. Красивый! Тебе очень пойдет. Скажи, Галчонок?
Мама не отвечала. Только исподлобья смотрела на папу. И глаза у нее были страшные. Как будто она хотела, чтобы он умер. Прямо здесь и сейчас.
Но папа умер только семь лет спустя.
2
Его хоронили в разгар черемуховых холодов, серым промозглым утром. Стылый ветер, напоенный ледяной влагой, прощупывал слабые места в одежде, норовя запустить в тело холодные пальцы и перебрать каждую косточку. Прозрачные капли слезами срывались с дрожащих ветвей, и Катя подумала, что больше проливать слезы по папе все равно некому. Этого не собирались делать даже три человека, пришедшие посмотреть, как его опускают в землю.
Хоронили в закрытом гробу, потому что гримеры в морге так и не сумели привести в порядок некогда красивое лицо, да не особо-то и старались. Целый или обезображенный – какая разница? В стародавние времена его непременно зарыли бы за кладбищенской оградой, а то и на перепутье, вбив перед тем в сердце осиновый кол.
Пожалуй, одна лишь Катя не держала на него зла, пусть последние годы они с мамой жили в постоянном страхе, пусть он совершил ужасное, пусть… но об этом Кате и вспоминать не хотелось. Просто в папе жило что-то злое, как тот жуткий длинноволосый дядька из их с мамой любимого сериала «Твин Пикс»: выжирало все хорошее, а взамен подпитывало лишь злобу и горечь, пока не сгубило его совсем.
Так старалась думать Катя.
Вот мама так не умела. Возможно, потому, что была взрослой и того, последнего «пусть» простить не могла. Стоя на краю могилы с тлеющей в пальцах сигаретой, она смотрела на гроб таким взглядом, что, кабы не сырость, он бы наверняка вспыхнул.
Даже бабушка, казалось, не жалеет папу. Не было на ее бледном лице, обрамленном траурным платком, ни горя, ни злости – только усталость. Впрочем, бабушка и не стала бы выставлять чувства напоказ. Обнимая Катю за плечи, она тихо покачивала ее, словно прямо так, стоя, хотела убаюкать.
Они перебрались к бабушке незадолго до папиной смерти: соседи исписали стены в подъезде угрозами и несколько раз поджигали им входную дверь. Бабушку, хоть она и родила папу, и в одиночку воспитывала, оскорблять и запугивать никто не смел.
То, что папа сделал, прогремело в глухой провинции куда громче привычных уже бандитских разборок, громче прошлогодних событий в Москве. Несколько раз отрядам милиции приходилось разгонять толпу, желавшую устроить папе суд Линча (Катя даже немного разочаровалась, узнав, что не того Линча, который снял «Твин Пикс»). Законный же суд так и не состоялся. Вскоре им сообщили, что папа повесился в камере «после конфликта с другими заключенными».
(«Надеюсь, отбили почки сильней, чем он мне», – с ужасным смехом сказала мама одной своей подружке по детдому.)
Яма поглотила гроб. Мама подошла и от души швырнула в могилу пригоршню липкой грязи. Катя с бабушкой бросать не стали. Мама отошла, отряхивая руки, встала рядом с ними и смотрела, как угрюмые небритые мужики закидывают яму землей. Работали они споро, подгоняемые холодом, и минут через двадцать на месте дыры в земле осталась лишь бурая клякса с воткнутой табличкой: «Марк Рощин, 1962–1994». Рабочие закинули лопаты на плечи и побрели прочь, костеря плохую погоду.
– Пойдем, Галя, – промолвила бабушка, тронув маму за плечо. Та вздрогнула и сказала:
– Вы с Катей идите, Софья Николаевна. Я сейчас.
– Хорошо, – согласилась бабушка. – Мы у ворот подождем.
Взяв Катю за руку, она медленно повела ее вниз по аллее, вившейся среди крестов, могильных камней и столиков, на которых лежали, отсыревая, скудные подношения покойным. Шла, устремив взор вперед, словно боялась оглядываться. Катя же, повинуясь порыву, оглянулась – и обмерла: она увидела, как мама плюнула на могилу. Кате представилось, что папа сейчас вырвется из земли, набросится на маму, схватит за взъерошенные рыжие волосы и начнет таскать из стороны в сторону, выкручивая голову, а когда мама, крича, упадет, ударит ногой в живот, и еще раз, и еще, как делал при жизни, только в этот раз изо рта его, вместе с выкриками «Сука! Сука!», будут брызгать грязь и дождевые черви.
Но папа не вылез. Не бить ему больше маму.
Бабушка потянула Катю за руку, и та покорно засеменила за ней.
Галя долго еще стояла возле могилы, глядя на вьющийся в холодном воздухе дымок сигареты. Вспомнились слова: «Яко тает дым, да исчезнут…» Вроде как-то так. Отрывок из молитвы. Где она ее слышала? Должно быть, в кино.
Яко тает дым, да исчезнет Марк Рощин, отец и муж, с лица земли.
Засунув руки в карманы, она прошлась вдоль могилы, поддевая ногами комья грязи.
– Вот ты и подох, – сказала она. Ей хотелось, чтобы он мог ее слышать, чтобы каждое слово разило его словно раскаленный клинок. – Мне все равно, что ты сделал. Плевать, что ты жизнь мою искалечил. Но Катеньку я тебе не прощу. Она же твоя дочь, скотина. Взорвать бы твою могилу ко всем чертям!
Щелчком пальцев она отправила окурок прямо в центр земляной кляксы.
– Э, гражданочка! – гаркнул невесть откуда взявшийся мужичок. – Христа ради, не сорите! Разгребай тут потом за вами…
Взмахнув крыльями, с дерева снялась спугнутая ворона и, каркая, будто в насмешку, закружилась в белесом мареве неба.
3
В комнате у бабушки обстановка была ей под стать – изящная и в то же время сурово очерченная: и кровать у левой стены, и книжный шкаф с застекленными полками у правой, и часы с маятником в углу, отрывисто чеканившие мгновения – так… так… так… – а высокое кресло у окна и вовсе походило на королевский трон. Да и сама бабушка, восседавшая в нем, положа руки на подлокотники, напоминала Кате вдовствующую королеву – или, может, старую графиню из оперы «Пиковая дама», которую они с мамой однажды смотрели по телевизору.
Под мерный стук часов бабушка рассказывала истории. Страшные, злые истории.
«Женщина тут неподалеку жила, и был у нее мальчонка, Степушка – такой сорванец, сладу с ним не было. Вот раз месит она тесто, а он под ногами крутится. Осерчала она, да как крикнет: «Иди ты к черту!» Он вдруг как-то сразу притих, повернулся и молча вышел. Ну, мать дальше занялась тестом. Под вечер хватилась – нету Степушки! Уж она звала-звала… Стала бегать по соседям, и один мальчишка сказал ей, что видел, как Степушка брел к полю, а там его ждал уже какой-то господин в черном костюме и с кривыми ногами; и будто взял он Степушку за руку и повел в сторону леса. С тех пор никто Степушку больше не видел, а мать его с горя через две недели в сарае удавилась…»
И еще много чего рассказывала она; о том, что земля, на которой стоит город, проклята; о том, что надо избегать пылевых столбов на дороге, ибо в них кружат бесы; о том, что многие женщины в их роду знались с нечистой силой… От ее историй Кате часто снились кошмары, но она все равно тянулась к бабушке, как тянутся к сильным слабые.
Когда наскучивало сидеть у бабушки, шла в папину комнату.
Здесь все оставалось нетронутым, словно он никогда и не покидал родного дома. Аккуратно застеленная кровать, книжный шкаф с потрепанными томиками Жюль Верна, Марка Твена, Ефремова и Стругацких, письменный стол. В сундуке в углу пылилась груда старых игрушек, из которой выглядывала облезлая шахматная доска. На стене возле выцветшего плаката с Высоцким висела пара боксерских перчаток, а на тумбочке стояли допотопный патефон и стопка пластинок. Такая комната могла принадлежать только хорошему человеку.
Катя долго считала папу хорошим человеком. Даже когда он впервые ударил маму. Катя не могла понять, почему мама так разозлилась тогда и несколько дней с ним не разговаривала. Можно подумать, она сама не может влепить дочке плюху за непослушание!
А у хорошего человека всегда хватает друзей, и в доме часто собирались веселые и шумные компании. Тихоню маму это совсем не радовало, особенно когда приходил папин друг детства Алексей Дубовик.
Его почти никто не называл по имени: наверное, уж очень внушительно звучала фамилия. Папа, однако, предпочитал называть его детским прозвищем Табаки – сам он в детстве, конечно же, был Шерханом. Катя считала, что папа ни капельки не похож на злобного хромого тигра (ну, только когда сердитый), да и Дубовик совсем не походил на шакала. Скорее на привидение – высокий, худощавый, слегка сутулящийся, с белесыми волосами и прозрачными глазами, да к тому же всегда возникающий неожиданно и некстати. Быть может, именно эта его пронырливость помогла ему устроиться следователем в прокуратуру. Когда папа называл его Табаки, Дубовик кривил толстые губы в усмешке, но в глазах его вспыхивал недобрый огонек. А иногда он бросал странные взгляды на маму – всегда украдкой, словно опасаясь, что друг заметит, – и тогда мама ежилась, словно ей зябко.
И все-таки Дубовик с папой были неразлейвода – и в школе, и в армии, и в Афганистане. За столом они частенько травили афганские байки и скандировали свой армейский девиз: «Чтоб свалить Дубовика, придется вырубить Рощина!» Дружно ругали какого-то минерального секретаря, по милости которого стало невозможно достать нормальную выпивку. Горячо обсуждали перестройку.
Перестройкой дышало всё. Каким-то странным волнением были охвачены все вокруг, предчувствием новой жизни, заманчивой и пугающей одновременно, а в телевизоре молодой человек с грустными раскосыми глазами пел, требуя перемен, и тысячи тысяч вторили ему.
И перемены настали, но едва ли о таких мечтал наивный молодой человек в телевизоре. Полки магазинов пустели, повсюду начали закрываться заводы. Папа, как и очень многие, лишился работы. Зато мама смогла устроиться нянечкой в детском отделении больницы. Платили не ахти, иногда приходилось дежурить в ночную смену, но папа не зарабатывал вовсе, и ощущение собственной никчемности доводило его до белого каления. И он запил горькую, благо грозный минеральный секретарь как раз ушел в отставку.
Папа редко теперь называл маму Галчонком. Слова «сука» и «овца» звучали гораздо чаще.
Хороший человек становился плохим человеком, и постепенно от него отвернулись все друзья… кроме Дубовика.
Он навещал их постоянно. Непременно с чекушкой. За такое подношение папа готов был вытерпеть очень многое. А Дубовик теперь не просто глазел на маму – он заигрывал с ней в открытую, отпуская шуточки до того скользкие, что даже смысл их ускользал, оставляя только ощущение чего-то гнусного. Катя пересказала одну своей лучшей подруге Ленке Карповой, которая слыла докой во взрослых вещах. Ленка долго смеялась, а потом сказала:
– Если твой папа настоящий мужчина, он просто обязан спустить этого Дубовика с лестницы.
Очевидно, папа был ненастоящий мужчина. Поднять руку на своего заступника он не осмеливался. С лестницы Дубовик благополучно спускался сам, и как только он уходил, папа набрасывался с кулаками на маму. Его забирала милиция, но следователь Дубовик всегда готов был выручить старого друга. При условии, что тот и дальше будет ненастоящим мужчиной.
Читать бесплатно другие книги:
