Включить. Выключить Маккалоу Колин
— Съешьте. Это приказ. — У нее пересохли губы, и она облизнула их. — Беспокоиться о финансах нам незачем. Обе семьи оставили нам трастовые фонды, так что необходимости самим зарабатывать на жизнь нет. Ужасная перспектива для двух янки! Трудовая этика неискоренима.
— А ваши сыновья?
— Наши трастовые фонды перейдут к ним. У нас славные мальчишки.
— Почему профессор бьет их?
Она не стала ничего отрицать.
— Опять темная сторона. Честное слово, это бывает редко. Только когда они доводят его, как порой делают дети — топчутся на больной мозоли, не желают смириться с отказом.
— Интересно, хочется ли им поиграть вместе с отцом с железной дорогой?
— Мои сыновья, — четко произнесла Элиза, — скорее умрут, чем войдут в подвал. Боб — страшный эгоист.
— Я заметил, — негромко подтвердил Кармайн.
— Он ни с кем не желает делиться своим увлечением, поэтому мальчишки и устроили в подвале погром — Боб говорил вам, что это была катастрофа?
— Да, объяснил, что на ремонт ушло четыре года.
— Неправда. Чтобы такое натворили двое мальчишек, семилетний и пятилетний? Это чепуха, лейтенант! Никакого ремонта не понадобилось, разве что поднять с пола то, что упало. В тот раз Боб немилосердно избил их, мне пришлось отнимать у него хлыст. И я пригрозила: если он когда-нибудь еще так же изобьет мальчишек, я обращусь в полицию. Он понял, что я не шучу. Правда, он по-прежнему колотил их время от времени. Но уже не так яростно. Садистским наказаниям удалось положить конец. Но Боб не упускает случая напомнить сыновьям, что они в подметки не годятся своей сестре. — Она улыбнулась, но изгиб ее губ остался горьким. — Можете мне поверить, лейтенант, святости в Нэнси было не больше, чем в Бобби или Сэме.
— Вам нелегко вспоминать об этом, миссис Смит.
— Пожалуй, но я справляюсь.
Кармайн доел кексы.
— Шедевр, — со вздохом заключил он. — Расскажите мне об Уолтере Полоновски и его жене.
— Они безнадежно запутались. — Элиза покачала головой. — Она считает, что он не одобряет контрацепцию и убежден, что она никогда не согласится предохраняться. В итоге у них родилось четверо детей, которые никому из них не нужны, тем более теперь, когда они слишком хорошо узнали друг друга. Притираться друг к другу нелегко, особенно если жена за считанные месяцы меняется у тебя на глазах — страдает от тошноты, растет вширь, жалуется, трудится. Паола гораздо моложе Уолта — в юности она была такой хорошенькой! Совсем как Мэриен, новое увлечение Уолта. Паоле надо было закрыть рот на замок, когда она узнала о Мэриен, и держать Уолта при себе как кошелек. А теперь ей придется растить четверых детей на крохи алиментов, потому что ей не до работы. Уолт не даст ей ни цента больше, поэтому он продает дом. Но так как ссуда за дом еще не выплачена, доля Паолы смехотворна. Вдобавок Мэриен тоже беременна. Значит, Уолту придется обеспечивать сразу две семьи. У него лишь один выход — частная практика, и это прискорбно. Он действительно талантливый ученый.
— А вы прагматик, миссис Смит.
— Кто-то же в семье должен быть прагматиком.
— Из нескольких источников до меня дошел слух, — начал он медленно, не глядя на собеседницу, — что Хаг скоро прекратит существование, по крайней мере в нынешнем виде.
— Слухи не солгали, в этом я уверена; следовательно, «хагистам» будет проще принять решение. В первую очередь — Уолту Полоновски. Потом — Мори Финчу. Неудавшееся самоубийство Шиллера и найденный труп бедняжки сломили Мори Финча. Не так, как Боба, но все равно сломили. — Она вздохнула. — Но больше всех я сочувствую Чаку Понсонби.
— Почему? — спросил Кармайн, который не ожидал подобного заключения. Как бы ни изменился Хаг, Понсонби вряд ли пострадает — ведь он преемник Смита.
— Блестящим ученым Чака не назовешь. — Тон Элизы был принужденно-нейтральным. — Боб руководил им с самого открытия Хага. Это Боб направлял его и планировал работу, и оба знают об этом. Между ними существовал заговор. Об этом никто не догадывался, кроме меня.
— Но зачем это понадобилось профессору, миссис Смит?
— Давние узы, лейтенант, очень давние. Все мы янки, выросли в одном кругу — Понсонби, Смиты. Куртене — это моя девичья фамилия. Наши семьи дружат уже не в первом поколении. Боб наблюдал, как прихоть судьбы уничтожила Понсонби, и я вместе с ним.
— Прихоть судьбы?
— Лен Понсонби, отец Чака и Клэр, был баснословно богат, как и его предки. Их мать, Айда, родом из Огайо, из денежной семьи. Лена Понсонби убили. Это случилось в 1930 году, вскоре после краха Уолл-стрит. Возле холломенского вокзала его избила до смерти шайка разбушевавшихся бродяг. Вместе с Леном погибли еще два человека. Все списали на Великую депрессию, на «сухой закон» — на что угодно! Виновников так и не нашли. Банковский крах уничтожил деньги Лена, бедняжка Айда осталась буквально без гроша за душой. Чтобы выжить, она продавала земли Понсонби. Отважная женщина!
— Как вы познакомились с Чаком и Клэр? — спросил Кармайн, мысленно изумляясь тому, какими обманчивыми бывают маски.
— Все мы ходили в местную частную школу. Чак и Боб были на четыре класса старше нас с Клэр.
— С Клэр? Но она же слепая!
— Ослепла, когда ей было четырнадцать. В 1939 году, вскоре после начала войны в Европе. У нее всегда было слабое зрение, а потом на обоих глазах одновременно началось отслоение сетчатки из-за пигментозного ретинита. Она ослепла буквально в один миг. Как это все ужасно! Как будто бедной женщине было мало забот с тремя детьми!
— С тремя?
— Да, с двумя мальчиками и Клэр. Чак старший, потом Мортон и, наконец, Клэр. Мортон был умственно отсталым, он никогда не говорил и никого вокруг не замечал. Просветлений у него не случалось, лейтенант. В его мире царила тьма и никогда не включался свет. И он был предрасположен к насилию. Боб говорит, сейчас ему поставили бы диагноз «аутизм». Поэтому в школе Мортон не учился.
— Вы видели его?
— Изредка. Айда Понсонби боялась, что он впадет в бешенство, и запирала его, когда мы приходили поиграть. Мы к ним старались не ходить — чаще Чак и Клэр навещали меня или Боба.
Погруженный в лихорадочную работу мысли, Кармайн с трудом сохранял внешнее спокойствие и старался не упустить ни единой подробности этой невероятной истории, пусть даже не относящейся к делу напрямую. Брат-дебил! Почему в доме Понсонби он не уловил ничего подозрительного? Потому что ничего подобного и не было, абсолютно ничего! Но едва Элиза Смит упомянула о троих детях, он понял. Все начало становиться на свои места. Чак в Хаге, а его безумный братец в другом месте… Почувствовав на себе проницательный взгляд Элизы, Кармайн заставил себя задать резонный вопрос:
— Как выглядит Мортон? Где он сейчас?
— Выглядел, лейтенант. В прошедшем времени. Казалось, все случилось одновременно, хотя между событиями все-таки был промежуток. Несколько дней, почти неделя. Ослепла Клэр, Айда Понсонби отправила ее в школу для слепых в Кливленд, где жили родные Айды. Имелись и другие связи с этой школой — кажется, фонд. В те времена школ для слепых открывали мало. Но едва Клэр уехала в Кливленд, умер Мортон — если не ошибаюсь, от кровоизлияния в мозг. Разумеется, все мы присутствовали на похоронах. Подумать только, какими черствыми в то время были взрослые! Нам пришлось подойти к открытому гробу, подняться на цыпочки и поцеловать Мортона в щеку. Щека была холодной, липкой и сальной. — Ее передернуло. — В тот день я впервые в жизни почувствовала запах смерти. Бедняга наконец-то упокоился с миром. Как он выглядел? Как Чак и Клэр, все они были похожи. Его похоронили на семейном участке старого кладбища в Яме.
Кармайн переживал гибель новорожденной гипотезы. Рассказ Элизы Смит разрушил ее до основания. История Понсонби выглядела правдоподобно и подтверждала давно известный факт: в некоторые семьи по неизвестным причинам беды приходят одна за другой. Предрасположенность к трагедиям.
— Похоже, в семье были наследственные болезни, — заметил он.
— О да. Боб понял это, когда еще учился в медицинской школе и изучал генетику. Слабоумие и слепота передавались по наследству в семье Айды, а не Понсонби. К концу жизни Айда тоже сошла с ума. Кажется, в последний раз я видела ее на похоронах Мортона. После того как Клэр уехала в Кливленд, я не навещала Понсонби.
— Когда Клэр вернулась домой?
— Когда Айда окончательно обезумела. Чака и Боба в армию так и не призвали, военные годы они провели в медицинском колледже, а потом в школе при университете. Клэр прожила в Огайо два года — достаточно, чтобы освоить систему Брайля и управляться с белой тростью, с какими ходят слепые. Одной из первых в городе она завела собаку-поводыря. Бидди — ее четвертый пес.
Кармайн поднялся, опустошенный разочарованием. Только что он был уверен, что дело раскрыто, что он совершил невозможное и нашел Призраков. И тут выяснилось, что к разгадке он так и не приблизился.
— Спасибо, миссис Смит, что вы просветили меня. Может быть, расскажете еще о ком-нибудь из «хагистов»? О Тамаре? — Он затаил дыхание. — О Дездемоне?
— Убийцы из них такие же, как из Чака и Уолта, лейтенант. Тамара из тех несчастных женщин, которым не попадаются приличные мужчины, а Дездемона… — она засмеялась, — англичанка.
— То есть этим все сказано?
— Для меня — да. Ее накрахмалили еще в детстве.
Расставшись с Элизой, он побрел к «форду».
Однако кое-что он мог и должен был предпринять — повидаться, например, с Клэр Понсонби и выяснить, почему она солгала. А заодно присмотреться к ней — увидеть лицо живой, дышащей трагедии. Семья лишилась отца и состояния, когда Клэр было пять лет, в четырнадцать она потеряла зрение, а вместе с ним — свободу, в шестнадцать вернулась домой ухаживать за свихнувшейся матерью. Обслуживать помешанную старуху ей пришлось двадцать один год. Тем не менее Кармайн не уловил в поведении Клэр ни малейшей жалости к себе. Клэр Понсонби — это личность. Но почему она солгала?
Бидди залаяла в тот момент, когда «форд» свернул на подъездную дорожку. Значит, Клэр дома.
— Лейтенант Дельмонико, — поприветствовала она гостя, открыв дверь и придерживая за ошейник Бидди.
— Откуда вы узнали, что это я? — спросил Кармайн.
— По шуму машины. Мотор, должно быть, очень мощный, потому что ревет на холостом ходу. Проходите в кухню.
Не задев ни единого предмета обстановки, она провела гостя в жарко натопленную кухню с плитой «Ага».
Бидди улеглась в углу, не спуская глаз с Кармайна.
— Я ей не нравлюсь, — заметил он.
— Ей вообще мало кто нравится. Чем могу помочь?
— Рассказать правду. Я только что от миссис Элизы Смит, которая сообщила мне, что вы слепы не от рождения. Зачем понадобилась ложь?
Клэр вздохнула и хлопнула себя по бедрам.
— Верно говорят: все тайное станет явным. Я солгала потому, что терпеть не могу расспросы, которые неизбежны, когда я говорю правду. Сразу начинается: что было с вами, когда вы вдруг лишились зрения? Тяжело перенесли удар? Наверное, это самое страшное событие в вашей жизни? Трудно привыкать к слепоте, если раньше был зрячим? И так далее, и тому подобное. Так вот, отвечаю сразу: слепота для меня была смертным приговором, я думала, что умру, это действительно самое страшное, что было в моей жизни. Вы только что разбередили давние раны, лейтенант, и я истекаю кровью. Надеюсь, теперь вы довольны. — И она отвернулась.
— Прошу прощения, но я должен был задать этот вопрос.
— Да, это я прекрасно понимаю! — Обернувшись, она вдруг расцвела улыбкой. — Теперь мой черед извиняться. Давайте все забудем.
— От миссис Смит я также узнал, что у вас с Чарлзом был брат Мортон, который скоропостижно скончался примерно в то же время, когда вы ослепли.
— Ох и разболталась сегодня Элиза! А вы, должно быть, недурны собой — она падка на симпатичных мужчин. Простите меня, язву, но Элиза получила все, о чем мечтала. В отличие от меня.
— Прощаю, мисс Понсонби.
— Вы же звали меня по имени.
— Я обидел вас и лишился этого права.
— Вы спрашивали о Мортоне. Он умер вскоре после того, как меня отослали в Кливленд. Меня не удосужились привезти домой на похороны, а я хотела бы попрощаться с ним. Смерть была настолько внезапной, что в полиции завели дело и провели вскрытие, поэтому меня вполне могли бы привезти домой — похороны пришлось отложить. Несмотря на слабоумие, Мортон был славным. Как это все печально, печально…
«Сваливай отсюда, Кармайн! Ты злоупотребляешь гостеприимством».
— Спасибо, мисс Понсонби. Большое спасибо, и еще раз простите за все.
Значит, вскрытие было… Стало быть, дело о смерти Мортона Понсонби по-прежнему хранится в архиве на Кейтерби-стрит; надо будет послать за ним кого-нибудь.
По пути в Холломен он заехал на старинное кладбище в Яме, все участки которого были заняты еще девяносто лет назад. На кладбище обнаружились десятки могил Понсонби; возраст некоторых был более почтенным, чем у самых древних картин на кухне Понсонби. Под самыми новыми на вид надгробиями покоились Айда Понсонби, скончавшаяся в ноябре 1963 года, Мортон Понсонби, умерший в октябре 1939 года, а также Леонард Понсонби, жизнь которого оборвалась в январе 1930 года. Три трагедии, о которых не узнает ни один историк из будущего, прочитав скупые и малосодержательные эпитафии. Понсонби не выставляли напоказ свои горести. Как и Смиты. Кармайн убедился в этом, разыскав могилу Нэнси. Краткая бесстрастная надпись о причинах смерти умалчивала.
«Что же будет делать Чак Понсонби без Хага и без советов профессора? — гадал Кармайн, вернувшись в машину. — Займется общей практикой? Нет, Чарлз Понсонби для этого не создан. Слишком уж он высокомерен, слишком строг, слишком кичится своей принадлежностью к элите. Возможно даже, что Чаку не видать другой работы по специальности, а если так, ему нет никакого резона разрушать Хаг».
В кабинет Патрика он вошел с хриплым стоном и сразу повалился в кресло, стоящее в углу.
— Ну что там? — спросил Патрик.
— Лучше не спрашивай. Знаешь, что бы мне сейчас не повредило, Патси?
— Без понятия. Что?
— Славная перестрелка на стоянке у Чабба, предпочтительно с автоматами. Или эффектный арест банды, захватившей Первый национальный банк Холломена. Что-нибудь новое и освежающее.
— Слышу голос копа-бездельника, отсидевшего себе зад.
— И ты прав! Это же не расследование, а говорильня — бесконечная, утомительная, никчемная. И никаких тебе перестрелок и ограблений.
— Я так полагаю, набросок, который Джилл Мензис сделала по словесному описанию покупательницы из «Динь-Динь», ничего не дал?
— Абсолютно. — Кармайн вдруг встрепенулся. — Патси, ты топчешь эту грешную землю на десять лет дольше, чем я. Скажи, ты не помнишь убийство у вокзала в 1930 году? Шайка бродяг забила до смерти трех человек или что-то в этом роде. Я почему спрашиваю: один из погибших был отцом Чарлза и Клэр Понсонби. Мало того, потом оказалось, что при крахе фондового рынка он потерял все фамильное состояние.
Патрик задумался, затем покачал головой:
— Нет, не припоминаю: мама бдительно следила, чтобы я не услышал ничего неподходящего для детских ушей. Но дело об убийстве наверняка погребено где-нибудь в архивах. Ты же знаешь Сильвестри: он скомканной салфетки не выкинет, — и его предшественники были такими же.
— Я собирался отправить кого-нибудь на Кейтерби-стрит за другим делом, но так как мне все равно нечем заняться, съезжу посмотрю сам. Трагедии Понсонби заинтриговали меня. А вдруг и они жертвы Призраков?
До нового похищения оставалось чуть больше недели. Февраль — короткий месяц, и, возможно, Призраки перенесут очередное преступление на начало марта. Охваченный нарастающим страхом, Кармайн отправился в архив. В 1950 году, после перестройки больницы Холломена, один из подвальных этажей целиком был отдан под больничные архивы, поэтому все они хранились в одном месте. Джон Сильвестри, ставший комиссаром полиции в 1960 году, яростно отстаивал право полиции хранить любой клочок бумаги, в том числе относящийся к тем временам, когда весь полицейский штат Холломена составлял единственный констебль, а кража лошади каралась смертью через повешение. Когда обанкротилась местная компания, производящая цемент, у Сильвестри нашлись и деньги, и власть, чтобы выкупить ее собственность — три акра земли на Кейтерби-стрит, которые находились в промышленном районе, грязном и криминальном, и потому не считались лакомым кусочком. Эти три акра со всеми строениями выставили на торги с начальной ценой двенадцать тысяч долларов, и полицейское управление Холломена благополучно выкупило их.
На участке стоял огромный склад, где разорившаяся компания хранила грузовики, запчасти и прочую технику. Как только из склада выгребли грязь и привели в порядок территорию вокруг него, все полицейские архивы перевезли в новое помещение и разложили по стальным стеллажам. Самое главное, в здании не протекала крыша, а два больших потолочных вентилятора обеспечивали проветривание и не давали разрастаться плесени.
Два архивариуса уютно устроились в отдельном трейлере, припаркованном у входа в склад. Недипломированная сотрудница архива носилась с метлой по складу и бегала в ближайший магазин за кофе и чем-нибудь вкусненьким, а обладательница диплома писала диссертацию о развитии криминала в Холломене начиная с 1650 года. Ни одну из них не заинтересовал лейтенант, которому взбрело в голову явиться на Кейтерби-стрит лично. Дипломированная дама-архивариус ограничилась тем, что объяснила посетителю, в каком районе склада вести поиски, и снова засела за диссертацию, а ее подчиненная укатила в полицейском пикапе.
Документами 1930 года было заполнено девятнадцать больших коробок, делами 1939 года — почти столько же: за девять лет уровень преступности резко вырос. Кармайн откопал дело Мортона Понсонби в коробке за октябрь 1939 года, затем принялся рыться в коробках за 1930 год в поисках дела Леонарда Понсонби. За все эти годы форма полицейских документов почти не изменилась: все те же листы большого формата в картонных папках — часть листов скреплена, часть просто вложена. В 1930 году в полиции не было ни скоросшивателей, ни, вероятно, персонала, который обрабатывал бы дела, как только они из текущих превращались в закрытые.
Дело нашлось там, где ему и полагалось быть: «Понсонби, Леонард Синклер, бизнесмен, Понсонби-лейн, дом 6, Холломен, Коннектикут. 35 лет. Женат, трое детей».
Кто-то предусмотрительно поставил стол и конторский стул под большое мансардное окно. Кармайн перенес на стол дела обоих Понсонби и тонкую неподписанную папку с подробностями о двух убийствах на вокзале, произошедших в тот же день.
Сначала он просмотрел все документы, которые относились к Мортону Понсонби. Смерть и вправду была настолько внезапной и неожиданной, что врач Понсонби отказался выдать свидетельство о ней. Впрочем, никакого преступного умысла он не подозревал — просто хотел провести вскрытие и убедиться, что ничего не упустил за годы, когда не могло быть и речи даже об осмотрах Мортона Понсонби, не то что о лечении. Типичный протокол вскрытия начинался тривиальным «труп юноши, довольно упитанного и без каких-либо признаков болезни». Но Элиза Смит ошиблась: причиной смерти не было кровоизлияние в мозг. При вскрытии выявить причину смерти не удалось, поэтому патологоанатом приписал ее остановке сердца вследствие вагального торможения. Дотошностью Патси врач не обладал, но провел всевозможные анализы на яды; ничего не обнаружив, он обратил внимание на душевную болезнь в анамнезе. Но в мозгу не оказалось изменений, указывающих на причины психического расстройства. Врач также заметил, что необрезанный пенис умершего необычно велик, а яички опустились в мошонку лишь частично. Похвальное усердие для 1939 года. У Кармайна не осталось никаких сомнений в том, что Мортон Понсонби был не более и не менее чем беспомощной жертвой семейной предрасположенности к трагедиям. А может, из протокола вскрытия следовало сделать вывод, что генетическое наследие Айды Понсонби ее отпрыску не передалось.
Теперь — Леонард Понсонби. Преступление произошло в середине января 1930 года, когда город занесло полуметровыми сугробами — вероятно, зима выдалась холодной, с январскими метелями. Поезд, вышедший из Вашингтона, отошел от Пенсильвания-стейшн в Нью-Йорке с двухчасовым опозданием из-за сильных морозов и снежных лавин, заваливших рельсы. Пассажиры вызвались расчищать пути. В одном вагоне ехала подвыпившая компания безработных — человек двадцать, надеявшихся найти заработок в Бостоне, последнем пункте назначения поезда. Разгоряченные спиртным, злые, агрессивные, разгребать снег они согласились не сразу, да и то лишь для того, чтобы согреться. В Холломене поезд остановился на четверть часа, чтобы транзитные пассажиры успели перекусить в вокзальном буфете, где кормили дешевле, чем в вагоне-ресторане поезда.
И вот что любопытно: Леонард Понсонби, согласно билету, направлялся в Бостон. Тем не менее он вышел и ждал возле состава, на морозе. По словам одного наблюдательного пассажира, старался никому не попадаться на глаза. Прятался? Понсонби не зашел в теплый зал ожидания, но и не вошел в вагон сразу, как только прибыл поезд. Нет, он почему-то остался на заснеженной платформе.
Время близилось к девяти, в тот день бостонский поезд был последним. Пока он выпускал пар после трудного отрезка пути, вокзальный персонал спешно запирал залы ожидания, дамские и мужские комнаты, чтобы уберечь их от бродяг, колесивших по стране в поисках работы или подачек, — впрочем, двадцать пьянчуг сошли с поезда не в Холломене. Где-то между Хартфордом и границей Массачусетса они выскочили на ходу, потому и попали под подозрение, после бесплодного расследования были объявлены виновниками случившегося.
Леонарда Понсонби нашли в снегу, его лицо и голова от побоев превратились в кровавое месиво, обезображены были и лица трупов женщины и девочки, найденных рядом. Понсонби опознали по содержимому его бумажника, а у женщины и девочки не нашли никаких документов и узнать, кто они такие, не смогли. В старом дешевом кошельке неизвестной обнаружили один доллар и девяносто центов мелочью, в сумочке — мятый носовой платок и два печенья, в саквояже — чистое дешевое белье для женщины и ребенка, носки, чулки, два шарфа, детское платьице. Женщина была довольно молодой, ребенок — примерно шестилетним. Понсонби произвел на следователей впечатление состоятельного, хорошо одетого джентльмена, в его бумажнике нашли две тысячи долларов, на галстуке была бриллиантовая булавка, на каждой платиновой запонке — четыре довольно крупных бриллианта. При виде женщины и ребенка в голову приходило лишь одно слово — «нищета».
Подозрительного Кармайна насторожили все три убийства. Мужчина, состоятельный, путешествующий в одиночестве, женщина, похожая на нищенку, и ребенок. Ограбление как мотив убийства отпадает. Несчастных нашли в снегу в морозную ночь, когда им полагалось бы сидеть под крышей и греть руки у камина. В одном Кармайн не сомневался: пьяная орава из поезда не имеет к убийствам никакого отношения.
Напрашивался вопрос: кто из этих троих был убит преднамеренно? Остальные двое — скорее всего свидетели, погибшие потому, что случайно увидели вооруженного тупым предметом злоумышленника. Он и расправился с ними с особой жестокостью, как отмечалось в полицейском протоколе — довольно сухом, кратком и неряшливом.
Фотографий в деле не оказалось. Все сведения о женщине и девочке, предположительно ее дочери или близкой родственнице, уместились в папку, довольно тощую по сравнению с солидным делом Понсонби. Все трое скончались от ударов тупым предметом по голове, всем размозжили черепа и превратили лица в кровавое месиво, но даже самый неопытный детектив догадался бы, что первым пострадал Понсонби, а женщина с девочкой смотрели на убийцу, парализованные ужасом, пока не пришла их очередь — сначала взрослой, потом малышки. Если бы преступник начал с них, Понсонби ввязался бы в драку, на его теле остались бы следы борьбы. Значит, тот, кто вооружился тупым предметом — Кармайн был готов держать пари, что бейсбольной битой, — подкрался по снегу и оглушил Понсонби прежде, чем тот успел опомниться. Еще один призрак!
Когда Кармайн заглянул к архивариусам, оказалось, что они уже заперли трейлер и разошлись по домам — за полчаса до окончания рабочего дня. Пора, давно пора, Джону Сильвестри взять под бдительный надзор полицейские архивы на Кейтерби-стрит. Все три дела Кармайн унес с собой: архивные крысы не хватятся документов, пока он не вернет их. Равнодушные чинуши, непоколебимо убежденные, что до сохранности архива никому нет дела, пока он не сгорел.
По пути в окружное управление Кармайн заглянул в отдел некрологов «Холломен пост» и узнал, что известие об ужасной и скоропостижной смерти Леонарда Понсонби было вынесено на первую полосу. Бессмысленное насилие, за исключением бытовых преступлений, в 1930 году было неслыханным; газеты вопили о беглецах из сумасшедшего дома. За долгие годы «сухого закона» банды гангстеров совершили немало преступлений, но к категории бессмысленного насилия они не относились. Даже после того как версия с побегом была полностью исключена, «Холломен пост» стояла на своем и утверждала, что убийца — маньяк, пациент одной из психиатрических лечебниц штата.
Увлекшись, Кармайн опоздал на встречу с Дездемоной в «Мальволио».
— Извини, — сказал он, садясь напротив. — Зато теперь ты знаешь, каково встречаться с копом. Сотни отмененных встреч, уйма остывших ужинов. Хорошо, что ты не любишь готовить. Самое разумное для нас — питаться где-нибудь вне дома, и лучше «Мальволио» не найти. Здесь без вопросов дают навынос что угодно — от обеда из трех блюд до куска яблочного пирога.
— Мне нравится встречаться с копом, — улыбнулась Дездемона. — Я уже сделала заказ, но попросила Луиджи не подавать его сразу. Кстати, напрасно ты так расщедрился — мог бы изредка разрешать мне оплачивать хотя бы свою половину счета.
— В моей семье мужчину, который позволит женщине расплатиться самой, могут и линчевать.
— Похоже, у тебя наконец-то выдался удачный день.
— Да, с массой находок. Жаль только, что все они не имеют прямого отношения к делу. Но узнавать новое всегда увлекательно. — Он протянул руку и накрыл пальцы Дездемоны. — В том числе и про тебя.
Она пожала его руку.
— В самую точку, Кармайн.
— Несмотря на это безнадежное дело, мне давно не жилось так хорошо, как в последние дни. Это все вы виноваты, прелестная леди.
Никто и никогда еще не называл ее так. Волна смущения и благодарности затопила ее, залила румянцем щеки, заставила потупить глаза.
Шесть лет назад в Линкольне Дездемона думала, что влюблена в прекрасного человека, врача, пока однажды, проходя мимо закрытой двери, не услышала его голос:
— Кто, Безобразная Дездемона? Дорогой мой, дурнушки всегда бывают настолько благодарными, что ради одного этого стоит приударить за ними. Из них получаются отменные матери, и незачем опасаться, что они заведут шашни с молочником. В конце концов, чтобы согреться у камина, незачем любоваться резьбой на каминной полке, так что я женюсь на Дездемоне. По крайней мере наши дети будут умными. И рослыми.
На следующий день она начала готовиться к эмиграции и поклялась, что больше никогда не станет жертвой безжалостного прагматизма.
И вот теперь она жила в квартире Кармайна и принимала как должное, что их чувства взаимны. Но в какой мере слова Кармайна, обращенные к ней, продиктованы его работой, а в какой — его стремлением защитить и потрясением, когда она чуть не погибла? «О, пожалуйста, Кармайн, только не разочаруй меня!»
Глава 25
Пятница, 25 февраля 1966 г.
Тридцатый день после похищения Фейт Хури наступал через неделю. И никто, в том числе и Кармайн, не верил, что на этот раз у полиции больше шансов предотвратить убийство, чем четыре месяца назад.
Все соглашались, что действовать следует как в предыдущий раз: взять под круглосуточное наблюдение всех подозреваемых начиная с понедельника, 28 февраля, и до пятницы, 4 марта. В Холломене насчитывалось тридцать два подозреваемых. За профессором Смитом, охрана которого пребывала в плачевном состоянии, должны были следить четыре группы сотрудников полиции Бриджпорта. Если профессор не наметил себе жертву там же, в Бриджпорте, ему пришлось бы перебираться через реку Хусатоник, направляясь на восток, или обойти шесть дорожных постов наблюдения, направляясь на запад. В этом и заключалось коренное отличие нового плана от примененного месяц назад: наряду с патрульными машинами и полицейскими в форме штат наводнили сотрудники в штатском на неприметных автомобилях. Вдоль всех дорог были установлены посты. На собрании полицейского управления штата было единодушно решено: если Призраки попадутся дорожному посту еще до того, как совершат похищение, значит, так тому и быть. Появление любого из подозреваемых в зоне наблюдения дорожных постов следовало расценивать как сигнал тревоги и усиливать наблюдение. На февраль — март намечались интенсивные поиски убийц, на март — апрель — внедрение новых методов работы полиции и, возможно, работа с новыми подозреваемыми.
На этот раз Кармайн не собирался сам сидеть в засаде; поскольку в начале марта минусовых температур не ожидалось, он решил, что выберет для себя место, где будет поддерживать радиосвязь с остальными пунктами наблюдения. Два похищения подряд, совершенные на востоке штата, могли означать, что на этот раз Призраки появятся на севере, на западе или юго-западе. Полиция Массачусетса, Нью-Йорка и Род-Айленда согласилась ужесточить патрулирование границы с Коннектикутом, да так, чтобы и муха не пролетела. Войну предполагалось встретить во всеоружии.
Мечтая провести вечер с Дездемоной и хоть на время забыть о затянувшемся расследовании, ближе к вечеру Кармайн отвез дела Понсонби обратно на Кейтерби-стрит.
— Вы до сих пор храните личные вещи, приобщенные к делам 1930 года? — спросил он у дипломированной дамы-архивариуса. Ее коллега отсутствовала. Полицейского пикапа тоже не было видно. Только теперь Кармайн сообразил: закрутившись, он забыл сообщить Сильвестри, что творится в архиве.
— Мы обязаны хранить все личные вещи, вплоть до шляпы Пола Ревира,[6] — саркастически отозвалась дама, которую ничуть не заботила ни судьба архивных документов, самовольно унесенных Кармайном, ни собственное отсутствие на рабочем месте в прошлый понедельник.
— Я хочу видеть личные вещи вот этих двух жертв, — продолжал Кармайн, потрясая тонкой папкой перед носом архивариуса.
Дама зевнула, осмотрела маникюр, бросила взгляд на часы.
— Поздно вы спохватились, лейтенант. Уже пять, мы закрываемся. Приходите завтра, в рабочие часы.
Завтра Сильвестри узнает, как работают сотрудники архива. Но почему бы не устроить стерве бессонную ночь, пока не упал дамоклов меч?
— В таком случае, — любезно отозвался он, — рекомендую для разнообразия завтра утром использовать служебную машину по назначению и доставить личные вещи убитых лейтенанту Кармайну Дельмонико в здание окружного управления. Если упомянутые вещи не будут доставлены, место за вашим столом займет моя племянница Джина. Она охотно пойдет на непыльную государственную службу, чтобы без помех учиться. Кстати, она готовится в ФБР, а там женщины проходят строжайший отбор.
Глава 26
Воскресенье, 27февраля 1966 г.
В одиннадцать часов в воскресенье, незадолго до начала наблюдения за подозреваемыми, Кармайн вошел в окружное управление, изводясь от тоски, беспокойства и напряжения.
Тоскливо ему было оттого, что в прошлую пятницу Дездемона объявила: если погода на выходные окажется сносной, она отправится в поход по Аппалачской тропе, к границе Массачусетса. Поскольку объявление было сделано в постели, Кармайна оно застало врасплох. Дездемона и слушать не хотела, чтобы за ней посылали патрульную машину — доставить ее к началу маршрута, а потом забрать в конечной точке. Кармайна беспокоила ее самостоятельность. Он думал о Дездемоне постоянно, и роль, которую она сыграла в расследовании, была тут ни при чем. Если говорить начистоту, он с нетерпением ждал встреч с ней. Может, он просто постарел: когда он познакомился с Сандрой, ему было всего за двадцать, а сейчас ему уже сорок с лишним. На родительском поприще он не преуспел, с ролью мужа тоже пока не справился. Тем не менее он твердо знал: положение любовницы не для Дездемоны. Брак, они должны вступить в брак. Но хочет ли она этого? Кармайн понятия не имел. Судя по запланированному походу, в нем, Кармайне, Дездемона нуждалась меньше, чем он в ней. И при этом она была такой нежной и ни разу не попрекнула его вечной занятостью. «О, Дездемона, не разочаруй меня! Останься со мной, будь со мной всегда!» — молил он.
Из-за побега Дездемоны у Кармайна оказались свободными два дня; Сильвестри запретил ему совать нос в другие дела — только Призраки! Единственное исключение — расовые конфликты, если они все-таки вспыхнут. Чем занят Мохаммед эль-Неср в это прекрасное теплое воскресенье? Во всяком случае, не пикетами и не демонстрациями. Разгадать его бездействие было нетрудно: как и Кармайн, Мохаммед ждал, что на этой неделе Призраки похитят очередную жертву и поднимут новую волну боли и возмущения. Значит, большой митинг намечен на следующее воскресенье. Придется опять отрывать копов отдела. Для полиции — головная боль, но со стороны Мохаммеда — продуманная стратегия.
Приближался тридцатый день.
— Лейтенант Дельмонико? — окликнул его сержант в приемной.
— Если мне не изменяет память, да, — ухмыльнулся Кармайн.
— Сегодня утром я нашел среди почты коробку со старыми вещдоками. Она не подписана — видимо, поэтому вы ее не получили. Этикетку с вашей фамилией я нашел чудом. — Сержант наклонился и извлек из-под длинного стола большую квадратную коробку, какие давно вышли из употребления.
Вещи женщины и девочки, погибших в 1930 году! Он совсем забыл о них, поглощенный организацией наблюдения. Правда, он успел доложить Сильвестри о самоуправстве архивной стервы и ее коллеги.
— Спасибо, Ларри, я у тебя в долгу, — пробормотал он, подхватил коробку и поспешил к себе в кабинет.
Надо же хоть чем-то заняться в воскресное утро, пока любимая отмахивает километр за километром по мокрой листве.
Свидетельства преступления тридцатишестилетней давности почти не имели запаха. Следователи не сохранили одежду погибших — значит, она была в крови, как и обувь. Никому не пришло в голову измерить расстояние между трупами, поэтому Кармайн полагал, что частично эта кровь могла принадлежать «лежавшему поблизости» Леонарду Понсонби. Никто не потрудился зарисовать относительное расположение трупов. Пришлось довольствоваться туманным определением «поблизости».
Кармайн увидел сумочку. По привычке натянув перчатки, он осторожно извлек ее. Самодельная. Вязаная, как у многих женщин в те времена, когда деньги перепадали редко. Две тростниковые ручки и подкладка из грубой холщовой ткани. Никакой застежки. Эта женщина не могла позволить себе даже сумочку из кожи самой примитивной выделки, не говоря уже о дорогой. В жалком кошелечке — серебряный доллар, три четвертака, одна десятицентовая и одна пятицентовая монетки. Кармайн положил кошелек на стол. Мужской коленкоровый носовой платок, чистый, но неглаженый. На самом дне сумочки — крошки, вероятно, от двух печенин. Скорее всего мать украла их в вокзальном кафе, чтобы хоть чем-нибудь накормить дочку в поезде. Вскрытие обнаружило, что у обеих желудки были пустыми.
Саквояж был небольшим и, судя по виду, настолько древним, что помнил, наверное, Гражданскую войну. Поблекший, испещренный проплешинами, даже новым он не блистал элегантностью. Кармайн почтительно открыл его: нет ничего более трогательного, чем безмолвные свидетельства давно угасшей жизни.
Сверху лежали два длинных шерстяных шарфа, связанных вручную и таких пестрых, словно рукодельница собирала для них обрывки ниток где только могла. Но почему шарфы остались в саквояже в морозный вечер? Запасные? Под шарфами — две пары чистых трусов из неотбеленного муслина и еще две пары поменьше, очевидно, детских. Пара длинных вязаных носков и таких же чулок. А на дне, старательно завернутое в рваную папиросную бумагу, — детское платьице.
У Кармайна перехватило дыхание. Детское платьице из бледно-голубого французского кружева, искусно расшитое мелким речным жемчугом. Пышные рукава-фонарики с узенькими манжетами, перламутровые пуговки на спине, шелковая подкладка, под ней — туго накрахмаленная сетка, благодаря которой юбка держала форму, как пачка балерины. Предшественница нарядов из «Динь-Динь», сохранившаяся с 1930 года, — правда, сшитая вручную. Каждая жемчужинка надежно пришита отдельной ниткой, ни одного машинного шва. Сколько же деталей упустили копы 1930 года! На груди слева темными жемчужинками с лиловым отливом было вышито «Эмма».
Кармайн разложил платье на столе да так и застыл перед ним.
Наконец он сел и поставил саквояж к себе на колени, раскрыв пошире, как только позволили заржавевшие челюсти. Обтрепанная подкладка с одной стороны оторвалась; Кармайн сунул в саквояж обе руки и ощупал его. Есть! Там что-то есть!
Фотография, которой не нашли те, кто складывал вещи в коробку. Этот снятый в фотостудии портрет был вставлен в кремовое паспарту с фамилией фотографа. «Студия Мейхью, Виндзор-Локс». Кто-то написал на обратной стороне дату — кажется, 1928 год, но карандашные линии настолько выцвели, что надпись стала почти незаметной.
На снимке женщина сидела на стуле, ребенок — лет четырех — у нее на коленях. Незнакомка была одета гораздо лучше, на ее шее блестела нитка настоящего жемчуга, в ушах — жемчужные сережки. Платье малышки напоминало найденное в саквояже, на груди отчетливо проступало вышитое имя. И у обеих было одно лицо. То самое лицо! Даже черно-белый снимок не вызывал сомнений, что их кожа имела оттенок кофе с молоком; волнистые волосы были иссиня-черными, глаза — очень темными, губы полными. Кармайну, разглядывающему снимок сквозь слезы, эти лица казались изумительно красивыми. Уничтоженные в цвете юности, превращенные в кровавое месиво.
Преступление страсти. Почему никто не понял этого? Ни один убийца не станет тратить силы на лишние удары, если он не одержим ненавистью. Особенно если под его дубиной трещит череп маленькой девочки. Женщина и девочка имели отношение к Леонарду Понсонби. Они оказались у вокзала потому, что он был там, а он — потому, что там были они.
Значит, все-таки Чарлз Понсонби. Хотя он не подходит по возрасту. Как Мортон и Клэр. Скорее безумная Айда — за десять с лишним лет до того, как обезумела. Следовательно, Леонард и мать Эммы были… любовниками? Родственниками? Возможно, и то и другое. Сколько вопросов сразу! Почему Эмма и ее мать так бедствовали в январе 1930 года, если с ними был Леонард с двумя тысячами долларов в бумажнике и щегольскими бриллиантовыми украшениями? Что было с Эммой и ее матерью в промежутке между фотосъемкой в 1928 году в Виндзор-Локсе и нищетой в январе в 1930 года?
«Хватит, Кармайн, хватит! События тридцатого года могут и подождать, события шестьдесят шестого — никак. Чак Понсонби — Призрак, но проделал ли он все в одиночку? Помогала ли Клэр? Какую вообще помощь она способна оказать? Неужели один Призрак из семьи Понсонби, другой — нет? Клэр слепа. Я точно знаю, что слепа! Чак вполне мог творить что угодно втайне, спрятавшись в звуконепроницаемый подвал, и она ничего не подозревала. Да, подвал звуконепроницаемый. Чтобы заглушить крики, Чарлз Понсонби… Холостяк, домосед, не способный к плодотворной научной работе даже ради спасения собственной жизни. Вечно в чьей-то тени — в тени безумной матери, сумасшедшего брата, слепой сестры, преуспевающего друга. Не удосуживающийся надеть одинаковые носки, причесаться, купить новый твидовый пиджак взамен поношенного. Типичный рассеянный профессор, слишком робкий и потому берущий крыс только в толстых рукавицах, ничем не выдающий радикального распада личности под тонким слоем интеллектуального снобизма.
Неужели этот Чарлз Понсонби и есть серийный насильник и убийца, настолько хитроумный, дерзкий и ловкий, что продолжает обводить нас вокруг пальца даже после того, как мы узнали о его существовании? Невозможно поверить. Беда в том, что о серийных убийцах известно лишь одно — все они мужчины. Следовательно, каждого нового убийцу приходится изучать заново, анализировать, исследовать, как под микроскопом. Его возраст, расовая принадлежность, вероисповедание, внешность, тип жертв, который он выбирает, впечатление, которое он производит на окружающих, подробности из детства, происхождение, симпатии и антипатии — тысячи тысяч факторов. О Чарлзе Понсонби с уверенностью можно сказать только то, что в его роду по материнской линии были безумцы и слепые».
Кармайн сложил все вещи в том же порядке, в котором извлек, и вернул коробку сержанту.
— Ларри, сейчас же отнесите ее на охраняемый склад, — велел он. — И никого к ней не подпускайте.
Ларри не успел ответить: Кармайн уже ушел. Он направлялся к дому номер 6 по Понсонби-лейн.
Вопросы теснились у него в голове, кружились как осы над потревоженным гнездом. Как Чарлз Понсонби ухитрился побывать в школе Тревиса и присутствовать на конференции в Хаге? Прошло тридцать драгоценных минут, прежде чем Дездемона нашла его и остальных шестерых на крыше, но все они клялись, что никто не отлучался надолго — разве что выходил в туалет. Как Понсонби улизнул из своего дома в ночь похищения Фейт Хури, несмотря на пристальное наблюдение? Хватит ли содержимого коробки с вещдоками 1930 года, чтобы выбить из судьи Дугласа Туэйтса ордер на обыск? Вопросы множились с каждой минутой.
К шоссе 133 он приблизился с северо-востока, поэтому сначала оказался на Диэр-лейн. С точки зрения муниципалитета, четыре дома в конце улицы могли обойтись и без асфальтированной дороги: последние пятьсот метров Диэр-лейн были засыпаны щебенкой. В конце улица расширялась, в круглом тупике могло разместиться шесть или семь машин. Со всех сторон к улице подступал лес — разумеется, новые насаждения. Двести лет назад здешний лес вырубили, место расчистили под поля, но поскольку почвы Огайо и западных штатов оказались более плодородными, фермерство перестало приносить прибыль коннектикутским янки. Зато доходной отраслью оказалось точное машиностроение со сборочными линиями, детищем Илая Уитни. Леса вновь разрослись — дубы, клены, буки, березы, платаны и редкие сосны. Весной среди деревьев расцветали кизил, рододендрон. И дикие яблони. И олени вернулись туда, где водились раньше.
Под колесами хрустел щебень, подкрепляя мнение Кармайна: наблюдатели, дежурившие на перекрестке Диэр-лейн и шоссе 133 в ночь похищения Фейт Хури, не могли не услышать этот хруст и не увидеть белый пар из выхлопной трубы. Единственными машинами, припаркованными в ту ночь на Диэр-лейн, были полицейские — без опознавательных знаков. И если бы Чаку Понсонби удалось подняться по склону за домом без фонарика, что бы он стал делать дальше? Машину он мог оставить только на шоссе 133, а если у него был напарник, то и тот не смог бы подъехать ближе. Пешие прогулки при минусовых температурах? В холодильнике и то теплее. Так как же он ухитрился всех обмануть?
У Кармайна был принцип: если уж пришлось выйти на прогулку в ясный день, гуляй поближе к подозреваемому, а если гуляешь в лесу — прихвати с собой бинокль, любоваться птичками. С биноклем на шее Кармайн поднялся по лесистому склону к хребту, откуда открывался вид на дом номер шесть. Ноги по щиколотку утопали в мокрых листьях, растаял снег повсюду, кроме затененных мест под редкими валунами и в расщелинах, куда не проникало тепло солнца. Кармайн спугнул нескольких оленей, но те бежали не торопясь: животные знали, что находятся на защищенной территории заповедника. «Славный уголок, — думал Кармайн, — и здесь особенно тихо в это время года». Летом надсадные завывания газонокосилок, голоса и смех любителей готовить еду на свежем воздухе все испортят. Из рапортов полиции он знал, что в заповеднике никто не рискует нарушить границы стоянок, даже тайные любовники; на двадцати акрах заповедника не было ни пивных банок, ни бутылок, ни пластмассового мусора.
С гребня разглядеть дом Понсонби оказалось на удивление легко. С этой стороны склона деревьев было все наперечет: рощица трехствольных желтых берез, прекрасный старый вяз, десять кленов, расположившихся группой — видимо, особенно живописной осенью, и буйная поросль кизила. Вероятно, лес здесь проредили очень давно — нигде не осталось ни пня.
Поднеся бинокль к глазам, Кармайн увидел дом так отчетливо, словно мог достать до него рукой. Чак, вооруженный стамеской и паяльной лампой, стоял на стремянке, счищая со стен дома старую краску. Клэр уютно устроилась в деревянном садовом кресле на задней веранде, Бидди лежала у ее ног. Ветер почти стих, поэтому пес не почуял чужака. Вдруг Чак позвал сестру. Клэр поднялась и обошла вокруг дома, двигаясь так безошибочно, что Кармайн только ахнул. Но ведь он знал, что Клэр слепа.
Откуда в нем взялась эта уверенность? В расследовании Кармайн не оставлял камня на камне, а слепоту Клэр счел камнем на своем пути. Он обратился за помощью к надзирательнице женской тюрьмы, Кэрри Толлбойс, которая в одиночку растила одаренного сына, поэтому охотно бралась за любые подработки. Кэрри обладала курьезным талантом — так правдоподобно играла всевозможные роли, что у людей в ее присутствии невольно развязывался язык. И Кармайн решил подослать ее к офтальмологу Клэр — знаменитому Картеру Холту. Согласно легенде, Кэрри решила пожертвовать небольшую сумму в фонд пигментозного ретинита, которым страдала ее близкая подруга Клэр Понсонби, пока не ослепла. О, врач прекрасно помнил тот день, когда у Клэр обнаружилось двустороннее отслоение сетчатки — большая редкость, на обоих глазах сразу! Его первый сложный случай. И надо же было болезни оказаться неизлечимой. «Но разве, — возразила Кэрри, — сейчас эту болезнь не лечат?» Доктор Холт тяжело вздохнул. Слепота Клэр Понсонби необратима. Он многократно осматривал ее и сам видел ухудшение. Прискорбно!
Кармайн видел, как слепая Клэр что-то с жаром сказала Чаку. Тот спустился со стремянки, взял сестру под руку и повел ее на заднюю веранду. Пес последовал за ними. В доме негромко зазвучала симфония Брамса. Вот оно что: семейство Понсонби пресытилось свежим воздухом. Впрочем… Так и есть: Чак снова вышел, собрал инструменты и унес их вместе со стремянкой в гараж, а потом вернулся в дом. Значит, ему важно, чтобы вещи лежали на своих местах. Педант. Но вот есть ли одержимость?..
Опустив бинокль, Кармайн направился обратно к Диэр-лейн. Идти вниз по скользким прелым листьям оказалось труднее, даже олени не успели протоптать тропы — обычно они появлялись к лету. Задумавшись о противоречиях Чарлза Понсонби, Кармайн заторопился: ему не терпелось вернуться к себе и не спеша обмозговать очередную загадку. А заодно и перекусить в «Мальволио».
Внезапно нога подвернулась, его бросило вперед, он вытянул обе руки, чтобы смягчить падение. Взметнув неряшливые клочья прошлогодних листьев, он упал на живот. Земля под ладонями издала глухой, полый звук. По инерции его потащило вперед, он зашарил руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Руки ушли глубоко в перегной и оставили в нем две борозды. Наконец скольжение замедлилось, Кармайн перекатился на спину и приподнялся; руки жгло, но, к счастью, ссадины были небольшие. Кармайн сел. Странно.
Почему звук был полым? Любопытный от природы, Кармайн принялся раскапывать одну из борозд, оставленных его ладонью, и на глубине пятнадцати сантиметров наткнулся на доску. Лихорадочно отбрасывая листья вместе с землей, он вскоре увидел поверхность старой двери.
Словно прошитый током, Кармайн забросал дверь листьями, разровнял их и уплотнил, вытирая пот со лба и тяжело отдуваясь. Только убедившись, что все следы его падения исчезли, он отполз задним ходом, поднялся и осмотрел странное место. Нет, так не пойдет. Внимательный наблюдатель наверняка заметит, что здесь кто-то разгребал листву. Стащив куртку, Кармайн отошел подальше и набрал в нее листьев. Вытряхнув их на дверь, разровнял, потом курткой, как широкой метлой, замел следы. Вот теперь он не сомневался, что никто ничего не заподозрит. Потом на четвереньках, засыпая листьями свой путь, он дошел почти до стоянки, прежде чем решился выпрямиться. Если повезет, его следы затопчут олени, которые постоянно бродят по округе в поисках корма.
Забравшись в «форд», он понадеялся, что поразительный слух Клэр не настолько хорош, чтобы уловить рычание мотора на Диэр-лейн. На первой передаче, почти не нажимая на педаль, он свернул за угол. Ему не терпелось поделиться новостью с Сильвестри, Марчиано и Патриком, но он решил, что не стоит отрывать их от воскресных дел. Лучше свернуть на северо-восток и вернуться туда, откуда он прибыл. Он подождет.
«Значит, прогулка при минусовой температуре была совсем короткой, малыш Чаки! И светом фонарика ты себя не выдал, потому что пробирался по подземному ходу, выводящему на территорию заповедника. Кто-то — может, ты сам, а может, кто-то задолго до тебя — прорыл ход в толще хребта и сократил расстояние. В Коннектикуте, в сотнях километрах от линии Мейсона-Диксона, туннель вряд ли предназначался для беглых рабов. Держу пари, ты сам прорыл его, малыш Чаки. В ту ночь, когда ты умыкнул Фейт Хури, тебе удалось выбраться отсюда незамеченным, а когда ты вернулся с добычей, мы уже покинули округу. И в этом одна из наших ошибок. Надо было продолжать наблюдение. Но твое возвращение все равно осталось бы незамеченным — ведь мы следили за Понсонби-лейн и за твоим домом, а про потайной ход ни сном ни духом не знали. Так что в тот раз тебе повезло, малыш Чаки. Но на этот раз удача на нашей стороне. Мы знаем, что есть ход».
Кармайн был голоден как волк, к тому же ему требовалось время, чтобы обдумать увиденное, поэтому перед общим сбором он завернул в «Мальволио».
— Только теперь до меня дошел смысл старого выражения, — сказал он, дождавшись последнего из собравшихся, Патрика.
— Какого?
— «Чреватый последствиями» — попросту говоря, беременный ими.
— Перед тобой сразу три опытных акушерки, давай рожай.
И Кармайн изложил слушателям все, что узнал после встречи с Элизой Смит.
— Это ее рассказ так подействовал на меня. Он стал катализатором. А кульминацией явилось падение со склона — это к вопросу о везении! В этом деле мне везло на каждом шагу, — добавил он, глядя на потрясенных слушателей.
— Нет, это не везение, — возразил Патрик, у которого заблестели глаза от волнения. — Это ослиное упрямство и непреклонная решимость, Кармайн. Кому еще хватило бы терпения расследовать дело об убийстве Леонарда Понсонби? Кто додумался бы покопаться в коробке с вещдоками тридцатишестилетней давности? Ты взялся за нераскрытое убийство, потому что являешься одним из очень немногих людей, которых настораживают два удара молнии в одно и то же место.
— Все это прекрасно и замечательно, Патси, но судью Туэйтса вряд ли убедит. Единственную настоящую улику я нашел по чистой случайности — оступился на скользком склоне.
— Нет, Кармайн. Упал ты, может, и случайно, а вот находка была закономерной. Любой другой на твоем месте встал бы, отряхнулся, — Патрик снял мокрый лист с перепачканной куртки Кармайна, — и похромал прочь. Ты нашел дверь потому, что среагировал на неожиданный звук, а не потому, что заметил ее, когда упал. Это не просто совпадение. Ты бы не оказался на склоне, если бы не нашел знакомое нам лицо на снимке 1928 года. Так что прорывом в расследовании мы обязаны тебе!
— Ладно, пусть так! — Кармайн вскинул руки. — Гораздо важнее решить, что нам теперь делать.
В кабинете Сильвестри воцарилась почти осязаемая атмосфера ликования, ни с чем не сравнимой радости и облегчения, которая наступает в момент, когда дело практически раскрыто. Особенно такое, как дело Призраков — мрачное, почти мистическое, чудовищное. Какими бы ни были дальнейшие препятствия — а все присутствующие были людьми опытными и понимали, что без этих препятствий не обойдется, — в конце туннеля забрезжил свет.
— Во-первых, не будем рассчитывать, что судебная система на нашей стороне, — начал Сильвестри, посасывая сигару. — Не хватало еще, чтобы этот гад сорвался с крючка из-за какой-нибудь технической неувязки, из-за которой его адвокаты потом смогут предъявить обвинения полиции. Всем известно, что обычно тухлые яйца достаются нам. Предстоит громкий судебный процесс с оглаской на всю страну. Значит, защищать Понсонби будет не какая-нибудь пара заштатных адвокатишек, даже если у него туго с деньгами. Любой тип с юридическим образованием, знающий, где находится Коннектикут, и имеющий связи в федеральном суде, будет рыть носом землю, лишь бы попасть в команду защитников Понсонби. И не постесняется смешать нас с грязью. Мы не можем позволить себе ни единой ошибки.
— Ты хочешь сказать, Джон, что если мы получим ордер сейчас и проведем обыск в туннеле Понсонби, то найдем там только смотровой кабинет в доме врача? — вмешался Патрик. — Я, как и Кармайн, убежден, что у нашего приятеля не заляпанный кровью, грязный, как скотобойня, чулан, а настоящий оперблок. И если в своей операционной он оставляет столько же следов, сколько на трупах своих жертв, мы не найдем там ничего предосудительного. Ты ведь это имеешь в виду?
— Вот именно, — кивнул Сильвестри.
— Никаких ошибок, — согласился Марчиано. — Ни единой.
— А у нас их всегда хоть отбавляй, — поддержал Кармайн.
В комнате повисло тягостное молчание, воодушевление улетучилось бесследно. Наконец Марчиано не выдержал:
— Если никто больше не решается, тогда скажу я. Надо взять Понсонби с поличным. И если это наш единственный выход, так тому и быть.
— Господи, Дэнни! — воскликнул Кармайн. — Подвергнуть смертельной опасности еще одну девочку? Заставить ее пережить ужасы похищения? На это я не пойду! Я решительно против!
— Да, она перепугается, но останется жива. Мы ведь знаем, кто он, верно? Знаем, как он действует. Мы выследим его, потому что больше ни за кем следить не придется…
— Так нельзя, Дэнни, — перебил Сильвестри. — Мы установим наблюдение за всеми подозреваемыми, как сделали месяц назад. В противном случае он может насторожиться. Без усиленного наблюдения нам не обойтись.
— Ладно, тут я погорячился. Но мы же знаем, что это он, поэтому сможем взять его под особое наблюдение. Стоит ему сделать шаг, как мы последуем за ним. Вместе с ним мы доберемся до дома жертвы, дождемся, когда она будет у него в руках, и схватим его. Поимка с поличным, туннель и операционная — веские основания, чтобы он не ушел из зала суда свободным, — предложил Марчиано.
— Доказательства у нас большей частью косвенные, в том-то и беда, — проворчал Сильвестри. — Понсонби совершил не менее четырнадцати убийств, а мы насчитали лишь четыре трупа. Мы знаем, что первые десять жертв были кремированы, но как это доказать? Думаешь, Понсонби из тех, кто соглашается на чистосердечное признание? Черта с два. Поскольку шестнадцатилетние девочки ежедневно сбегают из дома, обвинение в десяти убийствах нам ему не предъявить. Значит, остаются Мерседес, Франсина, Маргаретта и Фейт, но логические цепочки, которые связывают Понсонби с ними, хрупки, как дутое стекло. Дэнни прав. Наш единственный шанс — поймать его с поличным. Если арестовать его немедленно, он выкрутится.
Они переглянулись, лица у всех были сердитые и растерянные.
— Есть еще одна проблема, — напомнил Кармайн. — Клэр Понсонби.
Комиссар Сильвестри не одобрял сквернословия, но сегодня, несмотря на воскресенье, нарушил свои правила и выразился от души.
— Как думаешь, Кармайн, что ей известно? — спросил Патрик, косясь на комиссара.
— Даже представить себе не могу, Патси, честное слово. Я знаю, что она действительно слепа — так говорит ее офтальмолог. А он не кто-нибудь, а доктор Картер Холт, ныне профессор офтальмологии Чабба. Но я никогда не видел, чтобы слепой человек был настолько ловким и уверенным. Если Клэр и есть та самая приманка для благонравных шестнадцатилетних девочек, готовых помогать всем и каждому, значит, она соучастница насилия и убийств, даже если никогда не ступала в операционную Понсонби. Найдется ли приманка лучше, чем слепая женщина? Однако на слепых многие обращают внимание, поэтому версия представляется мне сомнительной. Насколько быстро она способна передвигаться в незнакомом месте? Как она выбирает цель, если рядом нет Чака? Сегодня мне все утро не давали покоя мысли о Клэр! Я представлял ее у школы Святой Марфы в Норуолке — помните, где весь тротуар в ямах после прошлогоднего ремонта труб? Если бы в одном и том же месте исчезли две девочки, кто-нибудь да заметил бы Клэр. На мой взгляд, ей пришлось бы долго тренироваться, чтобы научиться ходить по неровному тротуару. Словом, я пришел к заключению, что Клэр для Чака — скорее обуза, чем подмога. Она могла придерживать жертву, пока Чак вез ее в свое логово, но и это маловероятно. Ему был необходим зрячий сообщник — например, кто играл роль шофера лимузина?
Читать бесплатно другие книги:
