Включить. Выключить Маккалоу Колин
Вынужденный прервать пробежки из-за потопа и страдающий от боли в мышцах ног, Аддисон Форбс в понедельник на рассвете решил пробежаться вокруг Восточного Холломена, а затем по набережной до причала. Возле причала он выстроил когда-то сарай для своей яхты, которую выводил в гавань Холломена лишь изредка, под настроение. В последние три года отдых, с точки зрения Аддисона Форбса, был греховным, если не преступным занятием.
Патрульная машина припарковалась подозрительно близко от крутой подъездной дорожки у дома Форбсов. Сидящие в машине дружески помахали пробегающему мимо Аддисону, который твердо решил завершить пробежку. Обливаясь потом, он свернул с дороги и потрусил вниз по склону, лавируя между кустами. Трехдневный ливень смыл снег, чем и вызвал потоп во всем штате, под спортивными туфлями Форбса скользила напитанная водой почва. Много лет назад он посадил форзиции у подножия холма — как живописно они выглядели, когда с началом весны покрывались желтыми цветами!
Но сейчас, в феврале, живая изгородь напоминала охапку голых прутьев от метлы, поэтому Форбс сразу заметил на земле броское сиреневое пятно и остановился. Не прошло и секунды, как он разглядел торчащие из этого пятна руки и ноги, и сердце предательски заколотилось. Он схватился за грудь, разжал обветренные губы, чтобы закричать, но не смог. Господи, у него шок! Сейчас у него будет еще один приступ — такое зрелище неизбежно спровоцирует его! Схватившись за спинку старой садовой скамьи, которую Робин перетащила сюда, чтобы «понежиться и помечтать», Форбс мелкими шажками обошел вокруг нее, сел и стал ждать боли, привычным жестом сжимая и разжимая левый кулак в предчувствии, что боль вот-вот стрельнет в руку. Он сидел с выпученными глазами и разинутым ртом и ждал. «Я умираю, я умираю…»
Прошло десять минут, боль так и не возникла, грохот сердца стих. Пульс замедлился, как после любой пробежки, и самочувствие было сносным. Сильный спазм прошил его от макушки до пяток, но и он не вызвал боли. Аддисон Форбс повернулся к сиреневому пятну, затем встал и направился к дому ритмичными шагами, чувствуя, как в нем вскипает радость.
— Ее труп у самой воды, — сообщил он, входя в кухню. — Позвони в полицию, Робин.
Она вскрикнула и задрожала, но позвонила, а затем бросилась к нему, пытаясь нащупать пульс.
— Я в порядке, — раздраженно отмахнулся он. — Не суетись, говорю же — я в порядке! Я только что пережил колоссальный шок, но сердце меня не подвело. — Мечтательная улыбка заиграла на его губах. — Есть хочу, готовь завтрак. Яичницу с беконом, тост с изюмом, масла побольше и кофе со сливками! Ну же, Робин, поскорее!
— Нас надули, — объявил Кармайн, стоя у кромки воды рядом с Эйбом и Кори. — Надо же было так промахнуться! Мы следили за всеми дорогами, а про гавань не подумали. Нас опять обвели вокруг пальца — приплыли в лодке.
— До субботнего вечера весь восточный берег покрывал лед, — возразил Эйб. — Значит, они очень спешили. Не может быть, чтобы они с самого начала задумали бросить ее здесь.
— Ну да, не может! Оттепель только облегчила им задачу. Если бы лед не растаял, они прошли бы по нему от улицы, на которой нет наших патрулей. А так они приплыли в весельной лодке, подвели ее к самому берегу и выкинули труп. На берег они не ступали.
— Она насквозь промерзла, — сказал подошедший Патрик. — Сиреневое праздничное платье расшито жемчугом, а не блестками. Такую кружевную ткань я вижу впервые — это не настоящее кружево. Платье сидит лучше, чем на Маргаретте, по длине — как раз. Я еще не переворачивал ее, не знаю, может, пуговицы на спине не застегнуты. Никаких лигатур, чистый разрез на шее. Труп совершенно чистый, если не считать нескольких прилипших листьев.
— Поскольку на берег они не выходили, искать здесь нечего. Ладно, Патси, оставляю тебя здесь. Идем, ребята, — позвал Кармайн Эйба и Кори, — придется обойти все дома у набережной, расспросить, не заметили ли они чего-нибудь прошлой ночью. А ты, Кори, поможешь нам пошире раскинуть сети. Бери полицейский катер, сплавай к танкерам и грузовым судам в гавани. Может, там кому-нибудь надоело сидеть в каюте, он выбрался на палубу подышать свежим воздухом и увидел лодку. Матрос не мог ее не приметить.
— Точное повторение сценария с Маргареттой, — объявил Патрик собравшимся Сильвестри, Марчиано, Кармайну и Эйбу; Кори все еще метался по гавани на полицейском катере. — У Фейт плечи узкие, маленькая грудь, поэтому платье удалось застегнуть. На трупе никаких следов — видимо, его везли, завернув в водонепроницаемый нейлон. Или во что-нибудь более тонкое и гладкое, чем обычный брезент. В любой лодке на дне скапливается вода, но платье абсолютно сухое и чистое.
— Как она умерла? — спросил Марчиано.
— Так же, как Маргаретта. Как только Фейт умерла, ее поместили в морозильник, но не обычный, домашний, — скорее, магазинный, достаточно высокий и настолько широкий, что тела обеих девочек разложили, раскинув им руки и ноги. Обеих одели уже после того, как они стали тверже камня. Трусики на Фейт такие же скромные, как на Маргаретте, но не розовые, а сиреневые. Голые ноги, голые руки. Два пальца левой ноги Фейт искривлены после давнего перелома. Поэтому опознать ее будет легко, если родные возьмут себя в руки.
— Думаешь, оба платья сшил один и тот же человек? — спросил Сильвестри. — Да, они похожи, но при этом совершенно разные.
— По нарядным платьям я не спец. Думаю, пассия Кармайна нам все объяснит, — подмигнул Патрик.
Кармайн вспыхнул. «Неужели у меня все на лбу написано? Но если и так, что с того? Мы в свободной стране, и я надеюсь, что показания Дездемоны нам не понадобятся, чтобы прижать к ногтю этих подонков. Любой юрист, конечно, в два счета докажет мне, что Дездемона — самая серьезная ошибка, которую я допустил в этом деле, но я готов довериться инстинкту, который подсказывает, что она тут ни при чем. Любовь не лишила меня полицейского чутья. Господи, как же я ее люблю! Когда она появилась у меня на балконе, я понял, насколько она мне дорога. Она — луч света в моей жизни…»
— А как насчет розового платья, Кармайн? — спросил Дэнни Марчиано.
— Я объехал все магазины штата, торгующие детской одеждой, но, похоже, стодолларовые нарядные платья жителям Коннектикута не по карману. Странно, если вспомнить, что в Коннектикуте находятся одни из самых богатых районов страны.
— Богатые мамаши девочек ездят на своих «кадиллаках» из одного торгового центра в другой, — сказал Сильвестри. — Они могут и в бостонский «Файлин» сгонять! И на Манхэттен.
— Логично, — усмехнулся Кармайн. — Мы уже изучаем магазины всей округи, от Мэна до Вашингтона. Кто со мной за оладьями с беконом и сиропом?
«По крайней мере к нему вернулся аппетит, — думал Патрик, согласно кивая. — Бог знает, что он нашел в этой долговязой англичанке, но на его бывшую она ни капли не похожа. Во второй раз он не стал выбирать красотку, но чем чаще я ее вижу, тем лучше понимаю: нет, она не дурнушка. И мозги у нее есть, и она умеет ими пользоваться. Этого достаточно, чтобы очаровать такого парня, как Кармайн».
— А Аддисон уже уехал в Хаг! — приветливо прощебетала Робин Форбс вернувшемуся Кармайну.
— У вас счастливый вид, — заметил он.
— Лейтенант, последние три года я прожила, как в аду, — призналась она, легко порхая по кухне. — После сильного сердечного приступа Аддисон пришел к выводу, что он живет дольше, чем ему отпущено. Как же он боялся! Бегал трусцой, не ел ничего, кроме сырых овощей и фруктов; мне приходилось гонять аж на Род-Айленд, чтобы найти рыбу посвежее. Он не сомневался, что любое потрясение убьет его, поэтому избегал малейших волнений. А сегодня утром он нашел эту бедняжку и испытал настоящий шок. Но никакой боли не почувствовал и остался жив. — Ее глаза заискрились, она улыбнулась. — Мы снова живем как прежде!
Не подозревая, что Аддисон Форбс ненавидит свою жену, Кармайн еще раз обошел вокруг дома, думая, что нет худа без добра. Отныне доктор Аддисон Форбс будет радоваться — по крайней мере пока юристы Роджера Парсона-младшего не найдут какой-нибудь сомнительный пункт в завещании дяди Уильяма. Неужели в планы Призраков входило не только убийство красивых девушек, но и уничтожение Хага? И если да, зачем? Может, уничтожая Хаг, они на самом деле вредили профессору Роберту Морденту Смиту? Они почти добились успеха. А как вписывается в эту картину Дездемона? Завтракая с ней, Кармайн подверг ее «допросу с пристрастием», как умеют только в полиции: не видела ли она что-нибудь, впоследствии погребенное в глубинах подсознания, не очутилась ли ненароком в момент похищения одной из девочек на той же улице, не считал ли кто-нибудь ее присутствие в Хаге неуместным, не замечала ли она раньше чего-нибудь необычного? Она терпеливо вынесла вопросы, даже обдумала каждый, но на все до единого ответила отрицательно.
После бесплодных шатаний по Хагу Кармайн на машине отправился в лечебницу, где лежал профессор. Он поехал по автостраде Мерритт, которая вела до самого Нью-Йорка и проходила через Бриджпорт со стороны Трамбулла. Он не надеялся, что ему разрешат повидать Смита, но ему хотелось лично осмотреть Марш-Манор и убедиться в том, что уже узнал от полиции Бриджпорта: сбежать из лечебницы проще простого.
«Да, — решил он, сворачивая к внушительным воротам с ананасами на столбах, — в Марш-Маноре пациентов держит не охрана, а агорафобия. Потому что охраны здесь нет совсем».
Дальше — семейство Чандра. Их поместье находится неподалеку от Уилбур-Кросса, где шоссе тянется среди ферм, амбаров, живописных полей и яблоневых садов. В Хаге увидеться с Нуром Чандра уже не доведется: в прошлую пятницу он вышел на работу в последний раз, как и Сесил.
Дом Чандра напомнил Кармайну поселок на Кейп-Коде — несколько домов, прихотливо разбросанных по территории. Впрочем, здесь, на десятиакровом участке, было попросторнее. Кармайна поразили усилия, затраченные на роскошную жизнь супружеской пары и нескольких детей. Семейству явно некуда было девать деньги. Несомненно, у супругов Чандра был и управляющий, и помощник управляющего, и секретарь, не говоря уже о множестве слуг в чалмах. Весь этот механизм был настолько отлаженным, что Чандре не приходилось даже задумываться о том, как он действует. Пресловутый щелчок пальцами — и любое желание исполняется мгновенно.
— Это чрезвычайно неудобно, — объяснил доктор Hyp Чандра, принявший Кармайна во внушительной библиотеке, — но необходимо, лейтенант. Хаг идеально отвечает моим потребностям, вплоть до такого помощника, как Сесил.
— Зачем же тогда уезжать? — спросил Кармайн.
Чандра брезгливо поморщился.
— Бросьте, любезный, неужели вы сами не видите, что с Хагом покончено? Роберт Смит не вернется; мне сказали, что правление Парсонов уже ищет способы отказаться от финансирования Хага. Так что лучше уйти сейчас, пока еще можно, чем ждать, когда придется перешагивать через трупы. Мне необходимо очутиться как можно дальше от этого Монстра, продолжающего убивать, чтобы на меня не пала тень подозрений. Потому что вы его не ловите, лейтенант.
— Все это звучит разумно и логично, доктор Чандра, но я подозреваю, что истинная причина вашего поспешного отъезда связана с обезьянами. В нынешней неразберихе у вас гораздо больше шансов увезти их с собой, чем после того, как положение Хага привлечет внимание Парсонов не только в связи с завещанием. В сущности, вы увозите принадлежащую Хагу собственность стоимостью почти миллион долларов, что бы там ни значилось в вашем контракте.
— Проницательное замечание, лейтенант! — оценил Чандра. — Именно поэтому я и собираюсь уехать. Как только я увезу с собой макак, можно считать, что моя цель достигнута. Разбираться в этой путанице в юридическом и прочих отношениях было бы ужасно.
— Макаки до сих пор в Хаге?
— Нет, они здесь, во временном помещении. Вместе с Сесилом Поттером.
— Когда вы уезжаете в Массачусетс?
— Переезд уже начался. Я сам с женой и детьми выезжаю в пятницу, Сесил с макаками — завтра.
— Я слышал, вы приобрели неплохое поместье под Бостоном.
— Да. Очень похожее на это.
Вошла Сурина Чандра в алом сари, расшитом блестками и золотыми нитями, на ее руках, шее и в волосах сверкали драгоценности. За ее спиной прятались две девочки лет семи. «Близнецы», — подумал Кармайн, пораженный их прелестью, но в ту же секунду забыл обо всем, уставившись на их одежду. Одинаковые кружевные платьица, усыпанные блестками, накрахмаленные пышные юбки, рукава-фонарики. Оба изумительного зеленоватого оттенка.
Кармайн кое-как выдержал церемонию знакомства. У застенчивых близняшек Лилы и Нуру были огромные черные глаза и туго заплетенные толстые косички, спускающиеся ниже плеч. Как и от матери, от них исходил аромат каких-то восточных благовоний, которые Кармайн недолюбливал — мускусный, тяжелый, тропический. Сияние бриллиантов в мочках ушей малышек затмевало блестки.
— Красивые платья, — похвалил Кармайн, присев на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочками, но не приближаясь к ним.
— Да, просто прелесть, — согласилась Сурина, — В Америке такая детская одежда — редкость. Конечно, нам присылают наряды из дома, но как только мы увидели эти, то сразу же купили.
— Простите за любопытство, миссис Чандра, где вы приобрели эти платья?
— В торговом центре недалеко отсюда. Там есть чудесный магазин для девочек, такого я больше нигде в Коннектикуте не видела.
— Вы не подскажете, что это за торговый центр?
— Ох, боюсь, не смогу. Для меня все они одинаковы, я даже не знаю, где именно он находится.
— Значит, и название магазина вы не помните?
Она засмеялась, сверкнув белоснежными зубами.
— Как же не помнить! Ведь я выросла на книжках Барри и Кеннета Грэма. Магазин называется «Динь-Динь».
И все трое удалились. Близнецы на прощание робко помахали руками.
— Вы понравились моим детям, — заметил Чандра.
Кармайн вежливо улыбнулся.
— Можно воспользоваться вашим телефоном, доктор?
— Конечно, лейтенант. Не буду вам мешать.
«Да, в манерах им не откажешь, пусть даже этика у них другая», — думал Кармайн, трясущейся рукой набирая номер Марчиано.
— Я знаю, откуда взялись платья, — без предисловий выпалил он. — Из «Динь-Динь». «Динь-Динь», два слова. Это магазин в торговом центре возле Бостона, а может, и целая сеть. Приступайте к поискам.
— Магазинов с такими названиями два, — сообщил Марчиано вошедшему Кармайну. — В Бостоне и Уайт-Плейнс, оба в шикарных торговых центрах. Ты уверен, что это именно те?
— Более чем. Две дочери Чандры носят точные копии платья Маргаретты, только зеленые. Остается выяснить, какой из магазинов облюбовали наши Призраки.
— В Уайт-Плейнс. До него ближе, если, конечно, они не живут на границе Массачусетса. Такое тоже возможно.
— В таком случае Эйб завтра съездит в Бостон, а я — в Уайт-Плейнс. Господи, Дэнни, наконец-то у нас есть зацепка!
Глава 23
Вторник, 15 февраля 1966 г.
Магазин «Динь-Динь» в Уайт-Плейнс арендовал помещение в торговом центре, где бутики и мебельные салоны соседствовали с неизбежными гастрономическими отделами, фаст-фудами, аптеками и химчистками.
Здесь же располагалось несколько ресторанов, где посетители чаще обедали, чем ужинали. К торговому центру недавно сделали двухэтажную пристройку, но хозяева магазина «Динь-Динь» продуманно выбрали место на первом этаже, неподалеку от входа.
Разглядывая витрину снаружи, Кармайн отметил, что магазин очень большой и что продают в нем только одежду для девочек. Как раз шла распродажа зимних вещей — никакого дешевого нейлона, только натуральные ткани. В одной из секций под аркой с надписью «Мех для детей» продавали даже настоящие меха. Несмотря на ранний час, вдоль вешалок бродили покупательницы, некоторые — с детьми. И ни одного мужчины. Интересно, часто ли здесь случаются кражи?
Он вошел в магазин с подчеркнуто уверенным видом, чувствуя свое присутствие здесь совершенно неуместным. Видимо, на лбу у него мерцала неоновая вывеска «Коп», потому что покупательницы поспешили отойти, а продавцы сбились в стайку.
— Будьте добры, пригласите управляющего, — попросил он незадачливую продавщицу, не успевшую присоединиться к остальным.
Девушка провела его в глубину зала и постучала в дверь без табличек.
Миссис Жизель Добчик пригласила Кармайна в тесный закуток, заставленный картонными коробками и каталожными шкафами; сейф занимал угол письменного стола, стулу для посетителей не нашлось места. Демонстрация полицейского жетона хозяйку кабинета не удивила и не взволновала, но к этому моменту Кармайн уже понял: миссис Добчик не из тех, кто волнуется по поводу и без него. Эта сорокапятилетняя блондинка была прекрасно одета, щеголяла алым маникюром, но подстригала ногти коротко, чтобы не попортить товар.
— Вам знакома эта вещь, мэм? — спросил Кармайн, вынимая из портфеля нежно-розовое кружевное платье. Следом было извлечено сиреневое платье Фейт. — Или вот эта?
— Их почти наверняка приобрели в «Динь-Динь», — сказала миссис Добчик. Она осмотрела внутренние швы платьев и нахмурилась. — Этикетки спороты, и все-таки платья были куплены здесь. У нас свои секреты пришивания бисера и бус.
— Полагаю, узнать, кто их купил, невозможно?
— Это мог сделать кто угодно, лейтенант. Оба платья десятого размера, то есть предназначены для девочек десяти — двенадцати лет. Девочки старше двенадцати лет предпочитают быть похожими на Аннетт Фуничелло,[5] а не на фею. Мы всегда держим на складе по одному платью каждой модели. Цвет платьев разный, двух одинаковых не найти. Сейчас вы сами убедитесь.
Выйдя следом за миссис Добчик из кабинета, Кармайн попал в большое помещение, где длинные вешалки сгибались под тяжестью нарядных платьев всех цветов радуги, в блестках и оборочках. Кармайн сразу понял, что имела в виду его спутница, говоря, что среди платьев не найти одинаковых. На складе насчитывалось не менее двух тысяч изделий различных цветов и оттенков, от белого до бордового, расшитых блестками, жемчужинками или переливчатым бисером.
— Шесть размеров, на возраст от трех до двенадцати лет, двадцать моделей, двадцать расцветок, — отчеканила миссис Добчик. — Этими платьями мы прославились на всю округу — новые партии расходятся в два счета. — Она засмеялась. — Нельзя же допустить, чтобы на вечеринке встретились две девочки в платьях одного фасона и одного цвета! Одежда из «Динь-Динь» — статусный символ. Спросите любую маму или девочку из округа Уэстчестер. В Коннектикуте нас знают повсюду, покупатели приезжают даже из округов Фэйрфилд и Литчфилд.
— Разрешите забрать мои платья и портфель, миссис Добчик, и пригласить вас на обед. Или на чашку кофе. Здесь я чувствую себя слоном в посудной лавке, никак не могу сосредоточиться.
— Спасибо, с удовольствием устрою себе перерыв, — отозвалась миссис Добчик.
— Знаете, из ваших пояснений я понял, что вы ведете подробный учет товара, — начал Кармайн, потягивая через соломинку шоколадный коктейль — чересчур детский для него напиток.
— О да, приходится. Модели, которые вы мне показали, мы продаем уже несколько лет, они раскуплены в большом количестве. Розовые кружевные платья поступают в продажу пять лет подряд, сиреневые — четыре. Ваши платья настолько потрепаны, что трудно определить, когда они были изготовлены.
— Где их шьют?
Она пощипывала витую булочку, явно наслаждаясь ролью эксперта.
— У нас есть маленькая фабрика в Вустере. Моя сестра управляет филиалом в Бостоне, я — в Уайт-Плейнс, наш брат — фабрикой. Это семейный бизнес, мы его единственные владельцы.
— У вас бывают покупатели-мужчины?
— Изредка, лейтенант, но основная масса посетителей «Динь-Динь» — женщины. Выбрать белье для жен мужчины еще могут, но от покупки праздничных туалетов для дочерей стараются отвертеться.
— Вам случалось в один день продавать два платья одного размера и цвета одной и той же покупательнице? Например, для близнецов?
— Да, но обычно покупателям приходится ждать: второе платье мы доставляем на следующий день. Мамы близнецов делают заказы заранее.
— А что вы можете сказать о покупателях моих платьев — розового кружевного и сиреневого с этой, как ее…
— Вышивкой ришелье, — подсказала миссис Добчик.
— Спасибо, сейчас запишу. Кто-нибудь покупал две модели разных цветов, но одного размера в один и тот же день?
— Только один раз, — ответила она со счастливым вздохом. — Вот это была продажа так продажа! Двенадцать платьев десятого — двенадцатого размера, все разных моделей и цветов.
Волосы у Кармайна встали дыбом.
— Когда это было?
— Кажется, в конце 1963 года. Я могу уточнить.
— Буду признателен, миссис Добчик, но сначала скажите: вы запомнили покупательницу? Как она выглядела?
— Я прекрасно ее помню, — сообщила идеальная свидетельница. — Увы, фамилии не знаю — она расплатилась наличными. Но по возрасту она годилась нашим типичным покупательницам в бабушки, ей было лет пятьдесят пять. Соболья шуба, модная соболья шапочка, подсиненная седина, тщательный, но неброский макияж, крупный нос, голубые глаза, бифокальные очки в элегантной оправе, приятный голос и манеры. Сумочка и туфли в тон, от Шарля Журдана, длинные лайковые перчатки того же благородного темно-коричневого оттенка, что и туфли с сумочкой. Шофер в форме отнес ее покупки в лимузин. Черный «линкольн».
— Похоже, в льготных продовольственных талонах она не нуждается.
— Боже ты мой, ну конечно, нет! Ни до, ни после у нас ни разу не было такой покупки. Каждое платье по сто пятьдесят, всего тысяча восемьсот. Стодолларовые купюры она отсчитывала от увесистой пачки.
— А вы, случайно, не поинтересовались, зачем ей столько платьев одного размера?
— Само собой, спросила — а кто бы на моем месте удержался? Она улыбнулась и объяснила, что представляет одну благотворительную организацию, которая решила отправить платья в сиротский приют в Буффало, в подарок на Рождество.
— И вы ей поверили?
Жизель Добчик усмехнулась:
— Это было несложно, ведь двенадцать платьев одного размера она на самом деле купила.
— Ясно.
Они вернулись в «Динь-Динь», где миссис Добчик подняла записи о продажах. Фамилии щедрой покупательницы не нашлось, в уплату были приняты наличные.
— Вы записали номера купюр, — заметил Кармайн. — Зачем?
— Как раз в то время нас предупредили о хождении фальшивых купюр, вот я и созвонилась с банком, пока девочки упаковывали покупки.
— И купюры оказались настоящими?
— Самыми что ни на есть, но в банке заинтересовались ими, потому что купюры были выпущены в тридцать третьем, сразу после отмены золотого стандарта, а выглядели как новенькие. — Миссис Добчик пожала плечами. — Но мне-то какое дело? Это законное платежное средство. Управляющий в нашем банке решил, что их прятали на черный день.
Кармайн пробежал глазами список из восемнадцати номеров.
— Согласен: номера идут один за другим. Редкое явление, но, увы, для меня бесполезное.
— Расследуете какое-нибудь большое и запутанное дело? — спросила миссис Добчик, провожая его до двери.
— К сожалению, нет, мэм. Очередная подделка стодолларовых купюр.
— …Итак, мы знаем, что Призраки запланировали вторую серию убийств еще до того, как приступили к первой, — объявил Кармайн заинтригованным слушателям. — Платья были приобретены в декабре 1963 года, задолго до похищения самой первой жертвы, Розиты Эсперансы. Призраки выбрали двенадцать девочек, намереваясь похищать их в течение двух лет, по одной каждые два месяца, а двенадцать платьев из «Динь-Динь» лежали и ждали дня, когда они потребуются. Кем бы ни были эти Призраки, они подчиняются не лунному циклу, как считают психиатры, поскольку похищения происходят каждые тридцать дней. Луна над ними не властна. Их цикл — солнечный: двенадцать, двенадцать и еще раз двенадцать.
— Сведения из «Динь-Динь» пригодятся? — спросил Сильвестри.
— Только когда дело дойдет до суда.
— Но сначала надо найти убийц, — напомнил Марчиано. — Как, по-твоему, Кармайн, кто эта бабушка?
— Кто-то из них.
— Но ты же говорил, что женщины не совершают серийные убийства.
— И готов повторить, Дэнни. Но мужчине предстать пожилой дамой гораздо проще, чем молодой: никто не обратит внимания на грубоватую кожу и морщины.
— Реквизит блестящий, — сухо заметил Сильвестри. — Соболья шуба, шофер и лимузин. Может, попробуем поискать машину?
— Завтра отправлю Кори на поиски, Джон, но без особой надежды. Насколько я понимаю, шофер — второй Призрак. Забавно получилось: миссис Добчик запомнила внешность бабушки до последней детали, вплоть до бифокальных очков, а от образа шофера в памяти у нее остались лишь черный костюм, фуражка и кожаные перчатки.
— Напротив, все логично, — возразил Патрик. — Твоя миссис Добчик торгует одеждой, ежедневно сталкивается с богатыми женщинами, а с работающими мужчинами — гораздо реже. Поэтому она и запоминает в первую очередь женщин, разбирается в мехах, наперечет знает французские марки сумочек и туфель. Ручаюсь, старушенция ни на секунду не сняла свои лайковые перчатки, даже когда вертела пачкой сотенных перед носом у продавцов.
— Ты прав, Патси. Деньги она отсчитывала в перчатках.
Сильвестри хмыкнул.
— Значит, к убийцам мы не приблизились ни на шаг.
— В целом — да, Джон, и все-таки это уже шаг вперед. Поскольку Призраки не оставляли улик, мы искали иголку в стоге сена. Сколько жителей в Коннектикуте — три миллиона? Для штата он невелик — ни одного крупного города, десяток средних, сотня мелких. Вот он, наш стог сена. Но я еще в самом начале расследования понял, что эту иголку можно искать разными способами. Даже если сейчас платья из «Динь-Динь» выглядят тупиком, это обманчивое впечатление. На самом деле платья — еще один гвоздь в крышке гроба, очередная улика. Она говорит прежде всего о том, что Призраки подпустили нас поближе.
Кармайн подался вперед, увлеченный идеей.
— Во-первых, убийца уже не один — их двое. Во-вторых, они близки, как братья. Не знаю, какой цвет кожи они предпочитают, но у них есть общее пристрастие — лицо. Не что-нибудь, а именно лицо. Такие лица у чистокровных белых не встретишь, у чернокожих девочек они встречаются редко. Призраки работают как слаженная команда в истинном смысле слова: у каждого свой круг задач, своя сфера компетенции. Мысль о насилии заводит их, но для этого жертва должна быть девственна: вертихвостки их не прельщают. Подозреваю, что убийство совершает Призрак, занимающий подчиненное положение. Он же заметает следы. Головы они хранят только ради лиц, а это значит одно: вместе с Призраками мы найдем и головы всех похищенных, начиная с Розиты Эсперансы. Пока полиция не знала о действиях Призраков, они похищали девочек средь бела дня, но, начиная с Франсины Мюррей, они струсили. Сдается мне, что они стали орудовать из-за полиции, а не потому, что сознательно выбрали новый метод. Ночные похищения менее рискованны, вот и все.
Патрик прищурился, словно разглядывал нечто микроскопическое.
— Лицо… — произнес он. — Впервые слышу, что ты сбрасываешь со счетов остальные критерии. С чего ты взял, что дело именно в лице? Почему не в цвете кожи, вероисповедании, расовой принадлежности, росте, невинности, наконец?
— Патси, ты же знаешь, сколько я размышлял над всеми этими критериями — вместе взятыми и каждым отдельно, и наконец выбрал лицо. До меня вдруг дошло, пока я вел машину. — Он ударил кулаком по своей ладони. — Подсказала Маргаретта Бьюли. Черная жемчужина после десятка кремовых. Что объединяет ее с остальными девочками? Ответ прост: лицо. И ничего, кроме лица. Оно ничем не отличается от остальных лиц.
— А невинность? — вставил Марчиано. — Еще одно сходство.
— Да, само собой разумеющееся. Но отнюдь не невинность побудила нашу парочку похищать тщательно выбранных девочек, а лицо. Призраков не интересуют девочки с иной внешностью, будь они хоть трижды девственницы. — Он умолк и нахмурился.
— Продолжай, Кармайн, — заинтересовался Сильвестри.
— Призраки, а может, кто-то один из них, знают человека с точно таким же лицом. Этого человека они ненавидят больше, чем все человечество, вместе взятое.
Он уронил голову в ладони и взъерошил волосы.
— Так один или оба? Доминирующий — это точно, а подчиняющемуся, возможно, просто предложили поучаствовать в захватывающем приключении — он слуга, он ненавидит того же, кого и доминирующий Призрак. Патси, когда ты сказал мне, что к груди Призраки равнодушны, заполнился еще один пробел в неизвестности. Плоская грудь, выщипанная растительность… И то и другое должно указывать, что обладательница злополучного лица еще не достигла половой зрелости. Но почему они тогда не похищают девочек помладше? Значит, девушку с таким лицом один из Призраков знал с детства и до ранней юности. И ненавидел скорее как женщину, нежели как ребенка. Над этой загадкой я бьюсь до сих пор.
Сильвестри в запале выплюнул сигару.
— Кармайн, похищенных из второй дюжины они даже превратили в детей. Вспомни детские платья!
— Если мы поймем, чьим было это лицо, то узнаем, кто такие Призраки. Всю обратную дорогу из Уайт-Плейнс я мысленно возвращался в дома «хагистов», искал это лицо на фотографиях, но его нигде нет.
— Ты по-прежнему убежден в причастности Хага? — спросил Марчиано.
— Один из убийц определенно «хагист». Второй — нет. Именно он выслеживает жертвы, некоторые похищения он совершил самостоятельно. Но без «хагиста» в этом деле не обошлось, Дэнни. Да, ты можешь возразить, что трупы было проще простого подбросить в холодильник вивария медицинской школы, но где, кроме как в Хаге, можно перетащить из багажника машины в холодильник от двух до десяти увесистых пакетов и остаться незамеченным? Если перевезти меньше пакетов за одну поездку, понадобится больше ездок. Возле медицинской школы днем и ночью клубится народ, а стоянка у Хага огорожена, там замок с карточкой-ключом и в пять часов утра обычно безлюдно. Я заметил, что у задней стены Хага оставляют на цепи вместительную магазинную тележку — в ней ученые перевозят свои книги и бумаги. Я не хочу сказать, что Призраки не могли воспользоваться другими холодильниками — просто думаю, что холодильник Хага наиболее доступен.
— Доступный — значит, предпочтительный, — сказал Сильвестри. — Остановимся на Хаге.
— Молись, чтобы это оказалась не Дездемона, Кармайн, — посоветовал Патрик.
— О, я абсолютно уверен: это не Дездемона.
— Та-ак! — насторожился Патрик. — Ты кого-то подозреваешь!
Кармайн тяжело вздохнул.
— Никого я не подозреваю, и это меня беспокоит сильнее всего. Я ведь должен подозревать хоть кого-нибудь. Меня не покидает ощущение, что я упускаю то, что происходит у меня прямо под носом. Во сне все видится кристально ясно, а проснусь — и все исчезает. Остается шевелить мозгами.
— Поговори с Элизой Смит, — посоветовала Дездемона, положив голову на плечо Кармайна; на следующий день после удачного побега она переселилась к нему. — Знаю, ты скрываешь от меня что-то важное, но, по-моему, ты считаешь, что Призрак — «хагист». Элиза в курсе дел Хага, и хотя она никогда не сует нос куда не следует, ей известно то, о чем другие не подозревают. Профессор иногда советуется с ней, особенно в случае неприятностей с персоналом, — у Тамары истерики, у Уолта Полоновски очередные заскоки, не говоря уже о Курте Шиллере. Элиза специализировалась по психологии, а диссертацию защищала в Чаббе. Я не поклонница психологов, но профессор с большим уважением относится к мнению Элизы. Поезжай к ней и поговори.
— А Смиту когда-нибудь приходилось советоваться с Элизой насчет тебя?
— Разумеется, нет! В каком-то смысле я на другой орбите — и со всеми, и в то же время сама по себе. Меня считают не ученым, а бухгалтером, поэтому профессору до меня нет дела. — Она поерзала и придвинулась ближе. — Я серьезно, Кармайн. Поговори с Элизой Смит. Сам понимаешь, в разговорах иногда бывают такие нюансы, которые могут многое объяснить.
Глава 24
Понедельник, 21 февраля 1966 г.
Последствия оттепели не давали Кармайну встретиться с Элизой Смит еще неделю. Да он и не очень надеялся на помощь миссис Смит, особенно теперь, когда прошел слух, что в Хаг профессор не вернется.
Температура поднялась, ветер утих, заморозки отступили, установилась почти идеальная погода: довольно прохладная, но приятная. Слой льда, сковывающий расовые беспорядки, быстро растаял, волнения начались повсюду.
В Холломене Мохаммед эль-Неср строго запретил бунтовать: в его планы не входил арест и санкции на обыск. Единственная среди группировок «черная бригада» не довольствовалась оружием, украденным из магазинов и частных домов, а располагала внушительным арсеналом. И время пускать этот арсенал в ход еще не пришло. И пока Мохаммед организовывал демонстрации — повсюду, где рассчитывал собрать толпу побольше, чтобы покричать, повыбрасывать в воздух кулаки, пощекотать нервы полиции. Собирались возле зданий муниципалитета и окружного управления, возле администрации Чабба, железнодорожного и автовокзала, официальной резиденции Макинтоша и, конечно, возле Хага. Все плакаты были посвящены Коннектикутскому Монстру, его неуловимости и расовой избирательности.
— В конце концов, — с жаром доказывал Мохаммеду Уэсли-Али, — мы хотим привлечь внимание к проблеме расовой дискриминации. Белых девчонок никто не трогает, но всем цветным грозит опасность — это понимают даже в губернаторских кругах. В каждом промышленном городе Коннектикута черные составляют не меньше восьмидесяти процентов населения — значит, нам везет.
Мохаммед эль-Неср походил на орла, в честь которого был назван, — величественный, гордый, горбоносый, высокого роста и крепкого сложения, со стрижеными волосами, спрятанными под головным убором собственного изобретения — чалма, но с плоским верхом. Поначалу он отпустил было бородку, но затем решил, что это излишество на таком лице. Белый кулак на его куртке был вышит, а не намалеван по трафарету; он носил куртку поверх полевой формы и двигался с уверенностью бывшего военного. Как Питер Шайнберг, он дослужился в армии США до «птички» — звания полковника, то есть и вправду был орлом. Орлом с двумя юридическими степенями.
В доме номер 18 по Пятнадцатой улице его матрасы были набиты книгами — он жадно читал литературу по праву, политике и истории, фанатично изучал Коран и знал, что он прирожденный лидер. Тем не менее он до сих пор не мог найти верный путь для решающего выступления: несмотря на преобладание чернокожего населения в крупных промышленных центрах, страна принадлежала белым, которые жили отнюдь не в больших городах. Сначала Мохаммед хотел пополнить «черную бригаду» чернокожими служащими армии, однако обнаружил, что лишь немногие негры готовы пойти за ним, какие бы чувства втайне они ни питали к белым. После демобилизации — да еще какой почетной! — Мохаммед перебрался в Холломен, рассчитав, что в этом городишке будет легче всколыхнуть население гетто. И что круги от камня, брошенного им в стоячую воду холломенского пруда, разойдутся во все стороны и достигнут крупных центров. Превосходный оратор, он охотно принимал приглашения выступить на митингах в Нью-Йорке, Чикаго, Лос-Анджелесе. Но повсюду местные лидеры пеклись только о своих интересах и ни в грош не ставили Мохаммеда эль-Несра. К пятидесяти двум годам он понял, что ему недостает денег и широкой сети организаций, чтобы сплотить свой народ. Как и многие другие диктаторы, он обнаружил, что люди не хотят идти за ним туда, куда он готов их вести. Народ охотнее следовал за Мартином Лютером Кингом, пацифистом и христианином.
И вот теперь этот тощий оборванец из Луизианы дает ему советы — как он мог допустить такое?
— Я вот о чем думал, — лопотал Уэсли-Али. — Помнишь, о чем мы говорили? Ты еще сказал, что нам нужен мученик. Я думаю об этой идее.
— Хорошо, Али, продолжай. А пока займись своим детищем — Хагом. И Одиннадцатой улицей.
— Как пройдет митинг в следующее воскресенье?
— С блеском. Похоже, мы все-таки соберем пятьдесят тысяч черных братьев на Лужайке. А теперь иди — мне еще речь писать.
Как и было приказано, Уэсли-Али отправился на Одиннадцатую улицу: пустить слух, что сам Мохаммед эль-Неср выступит в следующее воскресенье на холломенской Лужайке. Явка не то чтобы обязательна, но каждый должен уговорить прийти своих друзей и соседей. Мохаммед был блистательным, харизматичным оратором, которого стоило послушать. Любой чернокожей девочке грозит опасность, но Мохаммед эль-Неср знает, что делать.
Однако в дальнем уголке вечно занятого ума Уэсли-Али теплилась мысль, что лучшего мученика, чем сам Мохаммед, не найти. Жаль, что никто из белых не додумается пристрелить Мохаммеда. Но добропорядочный Коннектикут — это не Юг и не Запад: здесь нет ни неонацистов, ни членов ку-клукс-клана, даже воинствующих обывателей — и тех нет. Это рай для всех, кто ценит свободу слова.
Что бы там ни думал Уэсли-Али, Кармайн знал, что в Коннектикуте есть и неонацисты, и куклуксклановцы, и агрессивные обыватели, а еще он помнил, что почти все они способны лишь трепать языками. Но за каждым расистом-фанатиком бдительно присматривали: Кармайн решил, что никому не позволит всадить в Мохаммеда эль-Несра пулю. Пока Мохаммед организовывал митинг, Кармайн соображал, как защитить его: где разместить полицейских снайперов, сколько копов в штатском подослать в толпу, охваченную ненавистью к белым. Не хватало еще, чтобы пуля срезала Мохаммеда эль-Несра на взлете и превратила в мученика.
Но в субботу вечером начался снегопад, февральская буря за ночь намела полуметровые сугробы, а ледяной ветер довершил ее работу — позаботился о том, чтобы митинг на холломенской Лужайке не состоялся. Уже в который раз погода спасла людей.
А у Кармайна наконец выдалось свободное время, чтобы съездить на шоссе номер 133 и выяснить, дома ли миссис Элиза Смит. Она была дома.
— Мальчики ушли в школу разочарованные. Если бы снег не закончился вчера ночью, сегодня уроки бы отменили.
— Им можно посочувствовать, зато мне повезло, миссис Смит.
— Вы о митинге чернокожих?
— Вот именно.
— Бог любит мир, — просто сказала она.
— Почему же не защищает его? — возразил ветеран военной и гражданской службы.
— Потому что он создал нас и удалился куда-то в другое место бесконечной Вселенной. Наверное, создавая нас, он предусмотрел в своем создании особый винтик, делающий нас миролюбивыми существами. Но со временем винтик истерся — и вот результат! Бог даже вернуться не успел, было уже слишком поздно.
— Любопытная теория, — заметил Кармайн.
— Я испекла кексы-«бабочки», — сообщила Элиза, направляясь на кухню. — Хотите попробовать? Я сварю кофе.
«Бабочки» оказались маленькими подрумяненными кексами, с которых Элиза срезала верхушки, заполняла выемки сладкими взбитыми сливками, затем разрезала верхушки пополам и вставляла их в крем под углом, так что получалось два крыла. На вкус кексы были просто изумительными.
— Уберите их, пожалуйста, — взмолился Кармайн, проглотив четыре штуки. — Иначе я не уйду, пока не съем все.
— Как скажете. — Она перенесла кексы на кухонный стол и вернулась на место. — Итак, что привело вас сюда, лейтенант?
— Дездемона Дюпре. Она сказала, что я должен поговорить с вами о сотрудниках Хага, потому что вы знаете их, как никто другой. Так вы просветите меня или выставите за дверь?
— Три месяца назад выставила бы, но с тех пор все изменилось. — Она повертела на столе свою кофейную чашку. — Вы знаете, что Боб не вернется в Хаг?
— Да. Видимо, об этом уже знают все сотрудники центра.
— Это трагедия, лейтенант. Он конченый человек. В нем всегда была темная сторона, и поскольку мы знакомы всю жизнь, я знала и про нее.
— Что вы подразумеваете под темной стороной, миссис Смит?
— Полную депрессию. Зияющую бездну. Так называл ее сам Боб. Первый приступ случился у него после смерти нашей дочери Нэнси. От лейкемии.
— Искренне сожалею.
— И мы тоже. — Она сморгнула слезы. — Нэнси была старшей, умерла в семь лет. Сейчас ей было бы шестнадцать.
— У вас есть ее снимки?
— Множество, но я прячу их — из-за депрессии Боба. Подождите минутку. — Она ушла и вскоре вернулась с цветной фотографией без рамки. Прелестная девочка. Кудрявые светлые волосы, огромные голубые глаза и довольно тонкие материнские губы.
— Спасибо. — Кармайн перевернул снимок и положил на стол. — Насколько я понимаю, от той депрессии ваш муж оправился?
— Да, благодаря Хагу. Он держался на плаву, пока пестовал Хаг. Но на этот раз ничего не вышло. Он окончательно сдался.
— Как же у вас теперь будет с финансами? — спросил Кармайн, не замечая, что с вожделением поглядывает на кексы.
Она встала, чтобы подлить ему кофе, и положила на его тарелку еще два кекса.
Читать бесплатно другие книги:
