Включить. Выключить Маккалоу Колин
Профессор окаменел, в его глазах появилось выражение, от которого Кармайна охватил озноб: несмотря на то что профессор привык жить как в сказке, под его депрессией и сибаритством скрывалась стальная воля.
— Моим сыновьям запрещено входить сюда, — сказал он. — Когда они были младше и дверь в подвал не запиралась, они устроили здесь разгром. Буквально все разнесли! На ремонт у меня ушло четыре года. Они разбили мне сердце.
На языке Кармайна уже вертелось резонное возражение: с тех пор мальчики повзрослели и теперь наверняка отнесутся к поездам с должной почтительностью, но лезть в семейные дела Смита он не стал.
— Как же вы дотягиваетесь до середины стола? — спросил он, щурясь от яркого света. — Ставите какие-нибудь мостки?
— Нет, лезу под стол. Он состоит из отдельных маленьких частей. Специалист по гидравлике установил здесь систему, благодаря которой я могу поднять нужную секцию и передвинуть ее к краю стола, в удобное для меня место. Впрочем, чистить дорогу приходится гораздо чаще, чем чинить. А когда я перехожу с дизельных на паровые двигатели, просто подвожу поезд к краю — видите?
«Суперчиф» миновал несколько развязок, где остальные поезда притормаживали или сворачивали в сторону, и остановился возле края стола. Кармайн почти услышал лязг колес и шипение тормозов.
— Можно мне взглянуть на вашу гидравлическую систему, профессор?
— Пожалуйста. Вот возьмите, под столом темно. — И профессор подал ему ручной фонарик.
Пространство под столом заполняли поршни, цилиндры и стержни, но сколько Кармайн ни ползал среди них на четвереньках, не нашел ни люка в полу, ни тайников в столе. Пол был бетонным, очень чистым, и увлечение поездами никак не вязалось с пристрастием к юным девушкам.
Вспоминая детство, Кармайн с радостью провел бы остаток дня в гостях у Смита, но едва убедился, что в подвале нет ничего, кроме поездов, он решил уйти. По просьбе Кармайна Элиза провела его по всему дому. Единственным предметом, которого она, по-видимому, стеснялась, оказался хлыст с размочаленным концом, лежащий на стенной панели в гостиной. «Значит, Смит лупит сыновей, притом без жалости. Ну что ж, — рассудил Кармайн, — мой папаша, злобный коротышка, тоже был не прочь вбить мне ума в задние ворота, пока я не вырос и не научился отбиваться. После этого вынести муштру армейских сержантов оказалось проще простого».
От Смитов он отправился к живущим неподалеку Понсонби, но дома никого не застал. В открытом гараже стоял алый «мустанг», а «универсал», который Кармайн часто видел на стоянке возле Хага, отсутствовал. Как ни странно, есть еще в мире люди, которые предпочитают водить кабриолеты с восьмицилиндровыми двигателями! Сначала Дездемона, теперь вот Чарлз Понсонби. Должно быть, сегодня он уехал на «универсале», в котором хватало место и сестре, и ее собаке-поводырю.
Навещать Полоновски Кармайн передумал. Он остановился у телефонной будки и позвонил Марчиано.
— Дэнни, отправь кого-нибудь на север штата, к охотничьему домику Уолтера Полоновски. Если он там с Мэриен, не тревожьте их, но если Уолтер один или его там вообще нет, пусть ребята осмотрятся — главное, чтобы Полоновски не вспомнил про ордер на обыск.
— Что скажешь по поводу гротонского похищения, Кармайн?
— Это определенно наш старый знакомый, но доказать это будет нелегко. Он изменил своим привычкам, будто с нового года решил начать все заново. Поговори с Патриком, как только он вернется. Я объезжаю дома «хагистов»… Да не паникуй ты! Просто проверяю, дома ли они. И если дома, прошу разрешения осмотреть подвалы и чердаки. Дэнни, видел бы ты, что в подвале у Смита! Блеск!
Из той же будки Кармайн попытался дозвониться Финчу, но у того никто не брал трубку. Форбсы пользовались службой передачи сообщений — вероятно, из-за многочисленных пациентов. Воркующим голосом телефонистка известила Кармайна, что доктор Форбс уехал на выходные в Бостон, и назвала его бостонский номер. Звонок Кармайна вызвал у Аддисона Форбса явное раздражение.
— Я только что узнал, что похищена еще одна девушка, — сообщил Форбс, — но я тут ни при чем, лейтенант. Мы с женой привезли нашу дочь Роберту. Ее только что положили в акушерский стационар.
«Подозреваемых все меньше», — подумал Кармайн, повесил трубку и вернулся к «форду».
Уже в Холломене, свернув на Сикамор-стрит, он решил выяснить, как проводит праздники Тамара Вилич.
Разглядев, кто стоит за застекленной дверью, Тамара распахнула ее и предстала перед гостем в неожиданном наряде: струящемся, из прозрачного алого шелка, с высокими разрезами на бедрах, немыслимо сексуальном и не оставляющем никакого простора воображению. «Она из тех женщин, которые не любят носить белье, — понял Кармайн. — Эксгибиционистка».
— Похоже, вам не повредит чашка кофе. Заходите, — с улыбкой пригласила она. Алое одеяние придавало ее хамелеоньим глазам красноватый отблеск.
— У вас уютно, — заметил Кармайн, оглядевшись по сторонам.
— Довольно избитый, и потому неискренний комплимент, — оценила она.
— Считайте, что он был сказан из вежливости.
— Побудьте пока здесь, а я сварю кофе.
Тамара удалилась на кухню, предоставив Кармайну возможность без помех изучить интерьер. Она предпочитала ультра-модерн: ослепительные краски, качественную кожу, хром и стекло вместо дерева. Но на мебель Кармайн почти не обратил внимания: его поразили картины. На самом видном месте красовался триптих. На его левой панели обнаженная особа малинового цвета, с гротескно уродливым лицом стояла на коленях в позе преклонения перед напоминающей фаллос статуэткой. На центральной панели она лежала на спине, широко раскинув руки и сжимая статуэтку в левой руке, на правой — использовала статуэтку в эротических видениях, и ее лицо разлеталось на куски, как от разрывной пули.
Кармайна передернуло от отвращения, и он выбрал место, откуда отвратительная мазня была не видна.
Остальные картины пронизывал скорее дух насилия и гнева, нежели непристойности, однако ни одну из них Кармайн не повесил бы у себя дома. Слабый запах масляной краски и скипидара подсказывал, что автор полотен — Тамара. Но что заставило ее выбрать именно эти сюжеты? Гниющий труп мужчины, повешенного за ноги, почти нечеловеческое, оскаленное и слюнявое лицо, стиснутый кулак, между пальцами сочится кровь… Чарлз Понсонби мог бы одобрить их, но, с точки зрения Кармайна, глаз которого был достаточно наметанным, техника Тамары оставляла желать лучшего. Нет, такой разборчивый знаток, как Чак, не проявил бы к этим полотнам никакого интереса. Они служили лишь одной цели: оскорблять взгляд.
«Либо она больна, либо еще более цинична, чем я предполагал», — подумал Кармайн.
— Нравятся мои работы? — спросила вернувшаяся Тамара.
— Нет. По-моему, это бред.
Запрокинув голову, она весело расхохоталась.
— Вы превратно поняли мои мотивы, лейтенант. Я пишу вещи, спрос на которые есть в определенных кругах. Увы, техникой я владею не так хорошо, как настоящие мастера, вот мне и приходится продавать в основном сюжеты.
— Иными словами, сбывать свои работы за бесценок. Я прав?
— Да. Но надеюсь, когда-нибудь я смогу зарабатывать живописью себе на жизнь. Настоящие деньги приносят литографии, выпущенные ограниченным тиражом, а этой техникой я вообще не владею. Мне надо учиться, но это непозволительная роскошь.
— Все еще расплачиваетесь за растрату в Хаге?
Развернувшись как пружина, она молча скрылась на кухне.
Ее кофе оказался отменным; Кармайн с жадностью опустошил чашку и закусил свежайшим яблочным пирогом.
— Как я понимаю, этот дом принадлежит вам, — взбодрившись, перешел он к делу.
— Выясняете, как мы живем?
— Именно. По долгу службы.
— Тем не менее вам хватает наглости оценивать мои работы. Да, — продолжала она, поглаживая себя по шее длинными изящными пальцами, — это мой дом. Второй этаж я сдаю стажеру из радиологии и его жене-медсестре, верхний — парочке лесбиянок, орнитологов из корпуса Берка. Арендная плата — мой единственный доход с тех пор, как я… слегка оплошала.
— Профессор Смит говорил, что вас подбил на это бывший муж.
Она подалась вперед, поджала под себя ноги и презрительно вздернула губу.
— Говорят, никто не заставит человека сделать то, чего он не хочет сам. Что скажете?
— Что вы потеряли голову от любви к нему.
— Как вы проницательны, лейтенант! Возможно, так все и было, но давным-давно.
— Ваши арендаторы могут пользоваться подвалом? — спросил Кармайн.
Ее сливочно-белые веки опустились, губы слегка изогнулись.
— Нет, я не разрешаю. Подвал мой.
— Ордера у меня нет, но, может быть, вы разрешите мне осмотреть дом?
Под тонкой тканью ее соски мгновенно набухли, точно она вдруг озябла.
— Почему? Что случилось?
— Очередное похищение. Вчера ночью, в Гротоне.
— Думаете, если я пишу такие картины, значит, я психопатка и в подвале у меня рекой льется кровь? Смотрите где хотите, мне плевать, — отрезала она и направилась в комнату — видимо, когда-то служившую второй спальней, а теперь переделанную в студию.
Кармайн воспользовался разрешением, спустился в подвал, но не нашел там ничего, кроме сдохшей в капкане крысы. Если бы Тамара нравилась ему, он убрал бы хвостатый труп, но эта женщина внушала ему неприязнь, и он оставил крысу на прежнем месте.
Спальня Тамары представляла примечательное зрелище: черная кожа, черные атласные простыни, прочная кровать с прутьями, через которые удобно перебрасывать цепочки наручников, шкура зебры на черном ковре — вместе с головой и светящимися глазами из красного стекла. «Готов поклясться, — думал Кармайн, бесшумно расхаживая по комнате, — что это не тебя стегают плеткой, дорогуша. Ты по натуре госпожа. Интересно, кто твои рабы?»
На тумбочке у кровати стояла фотография в узорной серебряной рамке: пожилая чопорная женщина, похожая на Тамару, — вероятно, мать. Кармайн взял снимок, приготовив невозмутимое выражение лица на случай, если неожиданно войдет хозяйка, и быстро вынул фотографию из рамки. Так и есть! Примитивный тайник: в ту же рамку был вставлен снимок Кита Кайнтона — во весь рост, абсолютно голого, великолепно сложенного и возбужденного. Еще тридцать секунд — и фотография строгой мамы вернулась на прежнее место. Неужели так трудно догадаться, что снимки, спрятанные под другими снимками, — древнейший прием из арсенала обманов? «Теперь я знаю про тебя все, Тамара Вилич. Ты бьешь всех, кроме Кита, — это неизбежно отразилось бы на его работе. Значит, вы играете? Ты одеваешь его ребенком и шлепаешь за провинности? Наряжаешься медсестрой и ставишь ему клизму? Наказываешь его, как строгая учительница? Изображаешь проститутку, цепляющую клиента в баре? Ну-ну».
Ехать больше было некуда, пора возвращаться домой. Но, уже поднимаясь в лифте к себе, он остановил кабину на десятом этаже и позвонил в квартиру Дездемоны. Ее голос прозвучал бесстрастно: по вине техники, а не характера.
— Еще одно похищение, — без лишних церемоний сообщил Кармайн, снимая верхнюю одежду.
— Не может быть! Прошел всего месяц!
Он огляделся, заметил рабочую корзинку и очередную скатерть, работа над которой продвигалась быстрее, чем в те дни, когда Дездемона часто выходила из дома.
— Почему вы такая скупая, Дездемона? — выпалил Кармайн, у которого безнадежно испортилось настроение и поэтому хотелось на ком-нибудь сорвать злость. — Почему вы не тратите деньги на себя? К чему эта бережливость? Неужели нельзя купить себе хотя бы приличную одежду?
Она замерла, ее сжатые губы превратились в тонкую белую черту, в глазах появилась печаль, которой Кармайн раньше не замечал, даже после гибели Чарли.
— Я старая дева, поэтому откладываю деньги на старость, — бесстрастно произнесла она, — и не только. Еще пять лет — и я уеду домой, туда, где нет насилия, вооруженных копов и Коннектикутского Монстра. Вот и все.
— Извините, я не имел права спрашивать. Простите меня.
— Не сегодня, и скорее всего — никогда, — отозвалась Дездемона и распахнула дверь. Верхняя одежда Кармайна перелетела через порог и кучей легла на пол. — Всего хорошего, лейтенант Дельмонико.
Глава 15
Вторник, 4 января 1966 г.
Первый рабочий день нового года выдался ветреным и снежным, но погода не помешала неизвестным разрисовать здание Хага граффити — надписи «Убийцы, расисты, свиньи, фашисты», «Холломенский ку-клукс-клан» и свастики красовались на фасаде.
Явившись на службу и увидев, что стало с его исследовательским центром, профессор не выдержал. Его добил не инфаркт: Роберт Мордент Смит лишился силы духа. «Скорая» приехала быстро, бригада медиков справилась со своей задачей, прекрасно понимая, что по приезде в больницу звать на помощь придется не кардиологов, а психиатров. Смит рыдал, стонал, метался, бормотал, нес полнейшую чепуху.
Кармайн лично явился в Хаг, утешаясь, подобно Джону Сильвестри, лишь тем, что зима выдалась суровая, — значит, настоящие расовые волнения начнутся не раньше весны. Только двое чернокожих, невзирая на холод, переминались у здания Хага и потрясали транспарантами, уже изрядно потрепанными ветром. Лицо одного показалось Кармайну знакомым; остановившись у дверей, он присмотрелся. Человек был невысоким, худым, невзрачным, темнокожим, начисто лишенным обаяния. Но где он видел этого негра, где, где? Давним воспоминаниям свойственно всплывать неожиданно: в обширной памяти Кармайна многое хранилось в ожидании какого-нибудь события. Так и есть — племянник жены Отиса Грина. Уэсли Леклерк.
Кармайн направился прямиком к Леклерку и его напарнику, тоже ничем не примечательному, разве что менее решительному, чем Уэсли.
— Ступайте домой, ребята, — дружески посоветовал Кармайн, — иначе придется нам отправить вас по домам или задержать. Только сначала поговорим, мистер Леклерк. Зайдем в вестибюль. Я не собираюсь арестовывать вас, просто хочу поговорить, честное скаутское.
К удивлению Кармайна, Уэсли послушно последовал за ним, а его спутник улепетнул, словно школьник, отпущенный с уроков.
— Ты ведь Уэсли Леклерк? — уточнил Кармайн, когда они вошли в здание и затопали ногами, стряхивая с обуви снег.
— А хоть бы и так, что с того?
— Племянник миссис Грин из Луизианы.
— Ага, и приводы у меня есть, можете не проверять. Я известный нарушитель общественного порядка. Другими словами, беспокойный чернокожий.
— Давно ты в этой организации, Уэс?
— Уже пять лет. Колпаки с колес я не ворую, в вооруженных грабежах не участвую. Только не даю спуска подонкам, которые ненавидят черных.
— Чем ты занимаешься в Холломене? Участвуешь в мирных демонстрациях протеста, носишь куртку «черной бригады», а что еще?
— Делаю всякие медицинские инструменты в компании Парсона.
— Хорошая работа, требует физических и умственных навыков.
По сравнению с рослым Кармайном Уэсли казался задиристым птенцом рядом с боевым петухом.
— Да вам-то какое дело до моей работы? Думаете, это я здесь стены размалевал?
— Не прикидывайся идиотом, Уэс, — устало попросил Кармайн. — Граффити — дело рук детишек из школы Тревиса, а не «черной бригады». А ты думал, мы не знаем? Лучше скажи, зачем ты здесь морозишь задницу в такую погоду. Зрителей сегодня все равно не соберешь.
— А пусть белые знают, что спокойные времена остались позади, мистер хитрый полицейский. Вы не ловите убийцу потому, что не хотите. Можно подумать, вы сами убиваете негритянок.
— Нет, Уэс, не я. — Кармайн прислонился к стене и с нескрываемым сочувствием посмотрел на Уэсли. — Брось ты своего Мохаммеда! Ничего хорошего из этого не выйдет. Лучшей жизни для чернокожих надо добиваться не насилием, что бы там ни говорил Ленин насчет террора. Вспомни, сколько белых терроризировали чернокожих американцев почти двести лет, но разве им удалось сломить негритянский дух? Выучись, Уэс, получи диплом юриста. Этим ты поможешь своим соплеменникам больше, чем Мохаммед эль-Неср.
— Ну да, как же! А деньги где взять?
— Заработать, делая инструменты в компании Парсона. В Холломене есть хорошие вечерние школы, в городе найдется множество людей, готовых помочь.
— Пусть белые заткнут милостыню себе в зад!
— А с чего ты взял, что я говорю о белых? Найдутся покровители и среди чернокожих. Бизнесмены, профессионалы. Не знаю, есть ли такие в Луизиане, но в Коннектикуте их немало, и ни один не похож на дядю Тома. Все трудятся для блага своего народа.
Уэсли Леклерк круто развернулся и пошел прочь, напоследок выбросив в воздух правый кулак.
— Спасибо, хоть кукиш не показал, — усмехнулся Кармайн в удаляющуюся спину Уэсли.
Ковыляя сквозь усилившуюся метель, Уэсли Леклерк вспоминал разговор с лейтенантом Кармайном Дельмонико. «Голова у него варит, да еще как. Он слишком умен и уверен в себе и не оправдывает гонения и дискриминацию; он умеет словом развеять гнев. Но не на этот раз. И не мой гнев. Через Отиса я добываю сведения, которые понадобятся Мохаммеду, когда придет весна. Мохаммед уже относится ко мне уважительнее, чем прежде, — посмотрим, что он скажет, когда узнает, что холломенские легавые по-прежнему вертятся вокруг Хага. Значит, там и надо искать ответ. Дельмонико знает это так же хорошо, как и я. Искать среди богатых белых. Когда все чернокожие Америки встанут под знамена Мохаммеда эль-Несра, все переменится».
— Наш путь труден, — изрек Мохаммед эль-Неср, обращаясь к Али эль-Кади. — Слишком многим черным братьям промыли мозги, они стали падки на главное оружие белых — наркотики и выпивку. Даже теперь, когда Монстр похитил настоящую чернокожую, наши ряды растут медленно.
— Наш народ надо подтолкнуть, — отозвался Али эль-Кади — такое имя выбрал себе Уэсли Леклерк, когда принял ислам.
— Нет, — отрезал Мохаммед, — не наш народ, а «черную бригаду». И не подтолкнуть. Нам нужен мученик, Али. Герой, который подаст пример десяткам тысяч мужчин. — И он похлопал Уэсли-Али по руке. — А пока делай свое дело, работай на совесть. Вербуй наших сторонников в вечерней школе. Подружись с этим неверным, Дельмонико. И вытяни из него все, что сможешь.
Супруги Форбс собирались пробыть в Бостоне до тех пор, пока не расчистят дороги. Ферму Финчей совсем занесло снегом. Уолт Полоновски провел праздничные дни в охотничьем домике, но не один, а в обществе Мэриен. Полицейские, которых направил туда Дэнни Марчиано, не стали оповещать обитателей охотничьего домика о своем присутствии: в намерения Кармайна не входило осложнять и без того нелегкую жизнь «хагистов». Следовательно, тайна Полоновски должна была остаться тайной — по крайней мере пока.
Патрик не нашел в доме на Даблин-роуд абсолютно никаких улик, которые подтвердили бы или опровергли предположение, что Маргаретту похитил Монстр, но продолжал утверждать, что девушку усыпили эфиром.
— Он надевает какой-то защитный костюм, — объяснял Патрик брату, — сделанный из ткани, которая не оставляет волокон, подошва его обуви совершенно гладкая, поэтому мы и не находим следов на земле. Плотно прилегающий капюшон или головной убор полностью закрывает волосы, на руки он надевает перчатки. Очевидно, готовясь к ночному похищению, он оделся во все черное. Может, даже лицо загримировал черным гримом. По моим предположением, костюм резиновый и плотно облегающий тело, вроде водолазного.
— Патси, в них же неудобно двигаться.
— В наше время производят костюмы, не стесняющие движений.
— Да, он может позволить себе самое лучшее — по-моему, денег у него хватает.
Расспросы жителей Гротона, предпринятые Кори и Эйбом, ничего не дали: как всегда, Новый год в районе отмечали бурно.
— Спасибо, ребята, — сказал подчиненным Кармайн.
Никто ни словом не упомянул об очевидном: новые улики появятся в деле, лишь когда будет найден труп Маргаретты.
Вечером Кармайн поднялся в лифте на самый верх здания «Мускат», в пентхаус к доктору Хидеки Сацуме. И принят был радушно.
— У вас красиво, — заметил Кармайн, оглядываясь по сторонам. — Я заходил к вам вчера, доктор, но не застал вас дома.
— Да, я был в своем доме в Кейп-Коде. В Четеме. Услышал прогноз погоды и решил повременить с возвращением.
Значит, у Сацумы есть дом в Четеме? В трех часах езды отсюда на бордовом «феррари». Из Гротона путь еще короче.
— Ваш дворик с садом бесподобен. — Кармайн приник к стеклянной стене комнаты.
— Раньше он был хорош, но теперь равновесие нарушилось. Я пытаюсь восстановить его, лейтенант, но пока не удается. Может, все дело в голливудском кипарисе — это не японское дерево. Я посадил его здесь, думая, что символ Америки придется кстати, и, наверное, ошибся.
— А по-моему, доктор, он служит стержнем для всего сада — рослый, с двойной спиралью. Без такого высокого растения верх стен слишком бросался бы в глаза, да и симметрия пострадала бы.
— В ваших словах есть логика.
«Но ты ее все равно не видишь, — подумал Кармайн. — Что может знать коп о японских садах камней, в которых заключен целый мир?»
— Сэр, вы разрешите осмотреть ваш дом в Кейп-Коде?
— Нет, лейтенант Дельмонико, не разрешу. И если вы хотя бы попытаетесь это сделать, подам в суд.
Так бездарно закончился понедельник.
Во вторник вечером, ровно в шесть, Кармайн стоял перед домом по Понсонби-лейн, рассчитывая застать семейство Понсонби на месте. Заглушив двигатель, он услышал басовитый лай большой собаки. Чарлз Понсонби открыл дверь, придерживая пса за ошейник.
— Впервые вижу такую породу, — признался Кармайн, отряхиваясь на крыльце, прежде чем войти.
— Помесь золотистого лабрадора с немецкой овчаркой, — объяснил Чарлз, вешая его одежду. — Мы окрестили эту породу лабровчаркой, а самого пса — Бидди. Все в порядке, милый, лейтенант свой.
Но собака в этом сомневалась и упорно продолжала следовать за гостем по пятам, не спуская с него настороженных глаз.
— Мы устроились в кухне, готовим бетховенский ужин. Под Третью, Пятую и Седьмую симфонии — у Бетховена нечетные номера мы всегда предпочитаем четным. Проходите. Не возражаете, если мы примем вас на кухне?
— Буду рад присесть где угодно, доктор Понсонби.
— Зовите меня Чаком, а я, ради соблюдения формальностей, буду обращаться к вам по званию. Клэр всегда зовет меня Чарлзом.
Он познакомил Кармайна с домом, построенным два с половиной века назад, — с прогнувшимися балками и выщербленными полами. За более современной столовой располагалась старинная кухня. Здесь и червоточины, и поблекшая краска, и занозистое дерево были подлинными — на зависть миссис Элизе Смит.
— Должно быть, раньше кухня была отделена от дома, — заметил Кармайн, обмениваясь рукопожатиями с женщиной лет под сорок, похожей на брата вплоть до водянистого оттенка глаз.
— Присаживайтесь, лейтенант, — предложила она голосом Лорен Баколл, указывая на виндзорский стул. — Да, кухня помещалась во флигеле. Раньше кухни отделяли от жилых помещений, боясь пожаров. Ведь мог сгореть весь дом. Мыс Чарлзом соединили кухню с домом столовой — ох, сколько головной боли доставил нам этот ремонт!
— Почему? — спросил Кармайн, принимая бокал хереса из рук Чарлза.
— Согласно правилам нам требовалась древесина такой же давности, как в доме, — объяснил Чарлз, усаживаясь напротив Кармайна. — Наконец мне удалось разыскать два старых амбара на севере Нью-Йорка и купить оба. Лишнюю древесину мы сохранили для будущих ремонтов. Отличный, прочный дуб.
Клэр стояла в профиль к Кармайну; умело орудуя ножом с тонким широким лезвием, она резала два толстых куска филе. Чуть ли не с благоговением Кармайн наблюдал, как ее ловкие пальцы подводят нож под сухожилие и срезают его, не задев мясо: даже он не справился бы с этой задачей лучше.
— Вы любите Бетховена? — спросила Клэр.
— Да, очень.
— В таком случае почему бы вам не перекусить с нами? Еды на всех хватит, можете мне поверить, лейтенант, — сказала она, прополаскивая нож под медным краном над мраморной раковиной. — Сначала будет сырное суфле со шпинатом, потом лимонный шербет, чтобы смыть послевкусие, говядина под беарнским соусом с молодым картофелем, тушенном в домашнем бульоне, и зеленым горошком.
— Звучит аппетитно, но времени у меня в обрез. — Кармайн пригубил херес и обнаружил, что тот великолепен.
— Чарлз говорит, пропала еще одна девушка.
— Да, мисс Понсонби.
— Зовите меня Клэр. — Она вздохнула, отложила нож и села за стол, взяв бокал хереса так уверенно, будто видела его.
За пару веков кухня, должно быть, почти не изменилась, только большой дымоход, который раньше был подведен к печи восемнадцатого века с вертелами, крюками и духовкой, теперь служил вытяжкой для массивной плиты. В кухне, по мнению Кармайна, было слишком жарко.
— Плита «Ага»? Не думал, что увижу здесь такую, — сказал он, допивая херес.
— Мы купили ее в Англии много лет назад, когда совершали очередную авантюрную поездку, — объяснил Чарли. — Духовка слаба, чтобы каждый день печь хлеб, зато прекрасно подходит для сдобы и французской выпечки. А зимой на плите мы греем воду.
— Топите мазутом?
— Нет, дровами.
— Не слишком ли дорого выходит? Галлон мазута для отопления стоит всего девять центов. А дрова наверняка гораздо больше.
— Да, если бы мы покупали их, лейтенант, но нам не приходится. У нас двадцать акров леса за парком Слипин-Джайент, дров в лесу всегда хватает. Этот лес — наши последние земельные владения, не считая пяти акров, на которых построен дом. Каждую весну мы осматриваем деревья, вырубаем сушняк, сажаем новые.
«Господи, ну вот опять! — Кармайн приуныл. — У скольких еще «хагистов» обнаружатся тайные убежища? Придется Эйбу и Кори завтра же отправиться в этот лес и прочесать все двадцать акров — не представляю, как они справятся в таком снегу! Морг гробовщика Бенджамина Либмана оказался настолько чистым, что нам даже придраться было не к чему. У Смита в подвале железная дорога, а тут еще этот треклятый лес!..»
После второго бокала хереса Кармайн вспомнил, что сегодня не завтракал и не обедал. Пора было прощаться.
— Клэр, не сочтите за грубость, но вы слепы с рождения?
— О да, — спокойно ответила она. — Я из тех инкубаторских малышей, которым давали дышать чистым кислородом. Так что я жертва невежества.
Прилив жалости заставил Кармайна отвернуться. Он увидел на стене несколько фотографий в рамках, а среди них — старинные дагерротипы в тонах сепии. Лица были отмечены печатью семейного сходства: волевые, резкие черты, дерзкие изломы бровей, густые темные волосы. Отличалась только пожилая женщина на фотографиях недавнего времени, очень похожая на Чарлза и Клэр и пушистыми волосами, и блеклыми глазами, и даже вытянутым печальным лицом. Их мать?
— Моя мама, — сообщила Клэр, демонстрируя поразительную способность угадывать, что происходит в мире зрячих. — Не придавайте значения моей проницательности, лейтенант. В сущности, это жульничество.
— Я так и понял, что это ваша мать. Вы оба похожи скорее на нее, чем на родственников со стороны Понсонби.
— Мамина девичья фамилия — Саннингтон, она из Кливленда. Да, мы и вправду пошли в Саннингтонов. Мама умерла три года назад — что называется, отмучилась. Впала в полный маразм. Но так как она состояла в обществе «Дочери американской революции», о том, чтобы сдать ее в дом престарелых, и речи быть не могло, вот я и ухаживала за ней до печального финала. Правда, власти округа не оставили нас без помощи.
«Так это дом людей, способных претендовать на место в организации «Дочери американской революции», — подумал Кармайн. — Вероятно, Понсонби и его сестра голосуют разве что за прямых потомков Чингисхана».
Он поднялся и ощутил, как закружилась голова: у Понсонби херес подавали не в стопках, а в винных бокалах.
— Благодарю за теплый прием. — Он перевел взгляд на собаку, которая по-прежнему не сводила с него глаз. — Пока, Бидди. Рад был познакомиться с тобой.
— Как тебе славный лейтенант Дельмонико? — спросил Чарлз Понсонби у сестры, вернувшись в кухню.
— Он ничего не упускает, — отозвалась Клэр, вливая взбитые яичные белки в сырный соус.
— Верно. Завтра же наш лес прочешут вдоль и поперек.
— Ты недоволен?
— Ничуть. — Чарлз разровнял суфле в форме и сунул ее в горячую духовку. — Впрочем, мне их даже жаль. Ничто не раздражает так, как бесплодные поиски.
Глава 16
Четверг, 13 января 1966 г.
— Кармайн осунулся, — прошептал Марчиано Патрику.
— Они с Дездемоной не разговаривают.
Комиссар Сильвестри откашлялся.
— Итак, кто отказался давать разрешение на осмотр без санкции?
— В целом все были готовы сотрудничать с нами, — объяснил Кармайн, у которого действительно был изнуренный вид. — Мне разрешили осмотреть все, что я хотел, но я старался, чтобы осмотр проводился в присутствии кого-нибудь из хозяев. Разрешения у Чарлза Понсонби осмотреть его лес я не просил, так как не видел в этом необходимости. Если бы Кори и Эйб нашли в снегу свежие следы или доказательства, что эти следы замели, я бы обратился к Понсонби. Но я готов поручиться, что все двадцать акров девственно-чисты, так зачем тревожить Чака и Клэр попусту?
— Тебе понравилась Клэр Понсонби, — констатировал Сильвестри.
— Да. Удивительная женщина — не жалуется на судьбу, не ноет. — И он сменил тему: — Кстати, отвечаю на предыдущий вопрос: до сих пор мне отказали только иностранцы — Сацума, Чандра и Шиллер. Держу пари, через десять секунд после моего ухода Сацума отправил своего верного пажа Эйдо в Кейп-Код. Чандра — спесивый ублюдок, но как единственного наследника махараджи его можно понять. Даже если мы ухитримся получить ордер, он пожалуется в посольство Индии, а индийцы — на редкость агрессивный и обидчивый народ. Шиллер жалок. Я подозреваю его разве что в хранении коллекции фотографий с обнаженными юношами, но настаивать все равно не стал — из-за попытки самоубийства. Он не бил на жалость, а действительно хотел покончить с собой.
Кармайн сделал паузу и усмехнулся:
— Кстати, о голых юношах: в спальне Тамары Вилич, рядом с наручниками, кожей и плетками, я кое-что нашел. Ни за что не угадаете — снимок нашего амбициозного нейрохирурга Кита Кайнтона, который без одежды затмит любую модель. Говорят, по закону компенсации у мускулистых парней хозяйство мелкое, но Кайнтон — исключение из этого правила. Природа одарила его щедрее, чем порнозвезду.
— И что отсюда следует? — спросил Марчиано, откидываясь на стуле, чтобы оказаться подальше от сигары Сильвестри — неужели обязательно совать ее другим в нос? — Кайнтоны исключены? Или Тамара Вилич?
— Не совсем, Дэнни. — Впрочем, я никогда и не ставил их на первое место в списке подозреваемых. Она пишет тошнотворные картины и предпочитает доминировать в сексе.
— Значит, малыш Кит — любитель порки?
— Видимо, да. Но Тамара, похоже, старается не оставлять следов, чтобы его любящая женушка ничего не заподозрила. Больше всех мне жаль его мать.
— Опять у тебя симпатии, — заметил Сильвестри.
— Причины для беспокойства появятся, когда я окончательно разучусь сочувствовать людям.
— И как же ты намерен поступить теперь? — спросил Марчиано.
— Шантажировать Тамару Кайнтоном.
— Ну, тут ты справишься и раскаиваться не станешь. Ведь она тебе даже не симпатична.
* * *
Тамару он загнал в угол в ее кабинете.
— Под снимком вашей матери я нашел фотографию доктора Кита Кайнтона, — напрямик заявил он, восхищаясь ее выдержкой: Тамара бесстрашно устремила глаза оттенка хаки прямо ему в лицо.
— Секс не убийство, лейтенант, — возразила она. — А когда им занимаются взрослые люди по обоюдному согласию, это вообще не преступление.
— Ваша половая жизнь меня не интересует, мисс Вилич. Я хочу знать только, где вы ею занимаетесь.
— У меня дома, в моей квартире.
— В районе, где половина соседей работает в медицинской школе Чабба или в Естественнонаучном корпусе? Там, где все знают Кайнтона и его машину и рано или поздно заметят ее? Сдается мне, вы где-то прячетесь.
— Ошибаетесь, даже не пытаемся. Я одинока, живу одна, Кит старается проскользнуть незаметно, если приезжает до темноты. Правда, он заявляется ко мне попозже, когда уже темно. Поэтому я и люблю зиму.
— А как же взгляды из-за кружевных занавесок? Из-за вас доктор Кайнтон привязан к Хагу вдвое крепче: там служат и его жена, и любовница. Жена знает?
— Она живет в полном неведении, но вы, думаю, всем раззвоните про нас с Китом, — мрачно предположила Тамара.
— Не раззвоню, мисс Вилич, но поговорю с Китом Кайнтоном — чтобы убедиться, что у вас нет другого места для встреч. Ваши отношения неразрывно связаны с насилием, а для насилия, как правило, требуется надежное убежище.
— Где никто не услышит крики? Лейтенант, мы никогда не заходим так далеко, просто разыгрываем какой-нибудь сценарий, — объяснила она. — Например, строгая учительница и скверный мальчишка, женщина-полицейский с наручником и резиновой дубинкой… и так далее. — Она переменилась в лице и прерывисто вздохнула. — Он меня бросит. Что же мне делать? Что я буду делать, когда он меня бросит?
«Вот живое доказательство тому, какими обманчивыми бывают предположения и впечатления, — думал Кармайн. — Я считал, что она не любит никого, кроме себя, а она влюблена в этого надутого индюка Кита Кайнтона — может, этим и объясняются ее картины. Она отразила свое отношение к любви — обидно, должно быть, ненавидеть любовь! Потому что Тамара знает, что Кит приезжает к ней только за сексом. А любит Хилду — если вообще способен любить».
Тамара догнала его у лифта.
— Если вы поспешите, лейтенант, то застанете доктора Кайнтона в перерыве между операциями, — сообщила она. — В больнице Холломена, на десятом этаже. Пройдите по подземному переходу, так будет быстрее.
Подземный переход, похожий на туннель, был жутковатым, как все туннели; побывав в лабиринте таких убежищ, прорытых японцами на тихоокеанских островах во время войны, Кармайн боялся их — настолько, что с трудом заставил себя спуститься в лондонскую подземку и ходить по переходам между станциями. В туннелях ощущался гнев и скрежет земли, разъяренной вторжением, и они вселяли в Кармайна ужас. Пройдя сотню метров, он повернул на развилке направо, и подземный ход вывел его в подвал больницы, неподалеку от прачечной.
Все операционные располагались на десятом этаже, но доктор Кит Кайнтон, облаченный во все зеленое, с повязкой, болтающейся на шее, ждал посетителя возле лифтов.
— Конфиденциальность! Я настаиваю на конфиденциальности, — шепотом заявил он. — Сюда, скорее!
Читать бесплатно другие книги:
