Стеклянные дети Ронина Елена

И все, и все замолчали. У нее ж «по-женски». Дальше спросить не моги. Опять же стыдно.

А раньше и врач наш, отечественный, советовал после операции по удалению матки мужу не говорить. А то будет брезговать. То есть тут не только в подружках дело: в общей безграмотности. И мужа в том числе. И еще в отношениях. В привязанностях, в любви, в доверии и симпатии друг к другу.

Вот Майка его, она всегда была ему приятна и симпатична. И даже про то, что не надо становиться гинекологом, он воспринял как милую шутку. Ну, пусть будет так.

– А кем бы ты хотела, чтоб я был? Детским врачом?

– Хирургом! – Майка тогда сказала совершенно уверенно, ни секунды не раздумывая.

– Так гинеколог и есть хирург.

– Может, лучше сердце будешь оперировать? – тихо спросила Майя.

– Нет, не буду, ни сердце, ни мозг, ни позвоночник. Но ты про это не думай. А подружкам говори – хирург, и главное, ведь не соврешь!

Кирилл не очень задумывался про романтику в отношениях с женой. Они жили дружно и правильно. Когда родилась Полина, Майка вся с головой ушла в воспитание дочери. Иногда Кириллу казалось, что он тут лишний. Как-то его не очень вовлекали в их «женские» дела. Они что-то вместе шили, вышивали, как-то увлеклись поделкой кукол; когда Кирилл входил в комнату, замолкали, выключали телевизор. Иногда он взрывался:

– Вы что-то скрываете!

Майка пугалась:

– Ты что, мы просто не хотим тебя беспокоить, ты же устал!

Это правда, уставал он страшно. Тем более когда замаячила тема ЭКО. Уставал и одновременно весь погрузился в новую тему. А жена – да, она отдалилась, и время от времени его мысли занимала какая-нибудь другая. Но так, частичку мыслей. Основной темой его размышлений оставалась гинекология. И семью свою он никогда и ни на что менять не собирался.

34

Обычно после внематочной в больнице держат ночь, на следующий день можно и восвояси. У Инги резко упал гемоглобин.

– Не можем вас отпустить. Еще понаблюдаем пару дней, поделаем капельницы. Тем более что вам торопиться особо не к кому.

– Ну, вообще-то у меня отпуск.

– Это да, но вам сейчас ни на солнце, ни в море.

Доктор улыбнулся, дружелюбно похлопал по руке и быстро удалился. Через минуту появилась медсестра с тележкой для капельницы.

– Как у нас с венами?

Инга вздохнула в ответ.

– И чего вздыхаешь? Лежи, отдыхай, расслабляйся, спи. Сегодня у тебя аж целых три капельницы. Бабочку в вене оставим, чтобы не колоть тебя лишний раз. Давай окошко откроем. Смотри, какой воздух.

Про что говорит эта добрая женщина? Какой воздух? Она опять потеряла ребенка. Сейчас, конечно, нет того жуткого ужаса, когда вот она, беременность, была, а сейчас ее уже нет. Но все равно беременность была возможна. Глаза сами собой наполнились слезами, Инга осторожно отвернулась к стене, как только могла позволить капельница, и незаметно для себя уснула.

Доктор Кольцов приходил ежедневно, приносил с собой боржоми и яблоки.

– Железо и витамины, вам сейчас надо. Завтра утром сдаем анализы, и к обеду я вас выпишу.

– Думаете, уже все в порядке?

– Уверен, по цвету кожи можно определить.

– Можно заказать такси?

– Конечно, но я завтра не работаю, так что могу и сам вас отвезти.

– А не лучше ли вам в свой выходной побыть дома?

– Лучше, – легко согласился Кирилл, – только я все равно утром должен забежать в клинику, проверить состояние пациенток после ночи. Это не сложно, я живу тут рядом, а семья моя уехала к родным в Петербург, так что время у меня есть. А если хотите, я вам покажу свою лабораторию. Хотите?

Инга благодарно улыбнулась. Почему, собственно, нет.

Анализы действительно показали практически норму. Не то чтобы совсем, но на нижних границах.

Кирилл довез ее достаточно быстро. Небольшой город, все рядом. Он по-хозяйски открыл дверь ключом, который ему передала Инга, первым прошел в съемную однокомнатную квартиру, открыл окно, заглянул зачем-то в туалет, потом открыл холодильник на кухне.

– А тут очень даже симпатично! И даже кое-какие продукты, как я погляжу, имеются. Словом, отдыхайте, и, если вы не против, я заеду вечерком, отвезу вас куда-нибудь поужинать. Сегодня больше никуда вас сопровождать не могу. После обеда вынужден поехать в клинику. Так складывается. А завтра обязательно покажу вам свою лабораторию.

И хорошо, у молодой женщины действительно ни на что не было сил. Это, лежа в больнице, думаешь, что можешь горы свернуть. Оказавшись дома, вдруг ясно понимаешь: и слабость, и голова кружится, и вообще ни до чего. И вообще лучше опять лечь спать.

Она позвонила Глебу, удостоверилась, что тот жив-здоров, о себе, естественно, просила не волноваться и тут же заснула. Разбудил ее телефонный звонок.

– Инга, как вы?

Инга не сразу сообразила, что она, где она и кто говорит. С трудом подняла тяжелую голову от подушки.

– Спали? Я вас разбудил? Вот и хорошо. Собирайтесь. Я заеду за вами через полчаса.

– Хорошо, – охрипшим со сна голосом пробормотала женщина, еще не очень соображая, куда ей нужно сейчас собираться.

Стоя под струями воды и наслаждаясь нормальным душем (не дома, но все равно хорошо), думала: кто такой этот Кирилл и что ему от нее надо? Курортное приключение? Это после ее-то операции? И с его знаниями об этом? И потом, он вроде женат. И про жену говорит не то чтобы тепло, но без раздражения. Просто человеку нечего делать? А почему бы, собственно, и нет? И у нее абсолютно тот же вариант. Ей тоже, в общем, делать нечего, а одиночества ей вполне хватило в больничной палате.

Инга достала из шкафа легкий сарафан в ярких желтых подсолнухах на желтых же лямках, по подолу зеленая кайма. Сарафан немного оттенил все еще бледное, немного осунувшееся лицо. Инга наложила немного румян, чтобы уж совсем не походить на вампира, подкрасила губы розовым. Ну, вроде неплохо. Захватила теплую кофту, все же идут в вечер, и вышла из подъезда.

Кирилл уже прогуливался возле своей машины. Инга практически впервые видела его без халата и врачебной шапочки. И еще раз подумала, как спецодежда меняет человека. Офицерская форма из любого мужчины делает подтянутого красавца. Даже живот убирает. Ах, ну да, форма же всегда шьется на заказ. Как-то Инга переводила на французский статью про офицерский мундир. Ее прямо-таки поразило, что все швы запротоколированы и утверждены, и все должно быть сшито в соответствии с фигурой и ростом. Она тогда даже сохранила тот перевод, и они с Глебом внимательно и с удивлением читали материал. Глеб постоянно комментировал:

– Ты смотри, все прописано, и сколько пуговиц, и на каком расстоянии, и каким клеем что приклеивать. Вот ведь люди. И живут по приказу, и одеваются в то, что сшито в соответствии с уставом. Как непросто им, однако, живется. «Мундир застегивается на эти пуговицы посредством просечных, обметанных петель, имеющихся на левом борте, в соответственных пуговицам местах», – вот это к чему было регламентировать? Так, что ли, не ясно?

Врачебный халат не добавляет ни стати, ни стройности. Всегда мешковатый, всегда большеватый. Еще и вечные оттопыренные карманы, и шапочка эта, уж кто как привык носить: у кого на лоб надвинута, у кого-то на макушке, да еще и с дурацким бантиком-петелькой.

Точно такой же халат носил Кирилл, и единственное, что его отличало, это великанский рост. Инга никогда не видела раньше врачей высокого роста. Ей казалось, все великаны подались в баскетбол, зачем им осваивать вторую профессию? Ей нравилось, как Кирилл входил в палату: с небольшим поклоном выдвигаясь в дверной проем и тут же вытягиваясь в полный рост, слегка расправляя плечи. Разговаривая с пациенткой, слегка наклонял голову, вроде как прислушиваясь: ясно же, с такой высоты можно и недослышать. И была в нем какая-то кошачья мягкость, неторопливость. И это вызывало особое доверие и притягивало, что уж там говорить.

Старенькая «Ауди» была практически в идеальном состоянии. Характер мужчины можно определить по состоянию салона машины. Что у него там: хлев или, наоборот, операционная. Ингу раздражало и то и другое. Она одинаково не любила ни педантов, ни нерях.

У Кирилла был просто чистый и аккуратный салон.

– Присаживайтесь, едем в рыбный ресторан. Вы давно ели барабульку? А рапанов? Вот сейчас попробуете. Собственно, почему я и заехал на машине, нужно немного отъехать от города, зато попробуете настоящую качественную пищу, практически у рыбаков. С утреннего улова. Это называется «свежая рыба». Не просто не замороженная, а сегодняшнего улова. Чувствуете разницу?

Какой легкий и приятный человек, думала Инга на протяжении всей поездки. Они больше молчали. И молчалось тоже легко, без напряжения. Не нужно было вымучивать разговоры ни о чем: о природе, о погоде. Кирилл сосредоточенно смотрел на дорогу, думал о своем, ни о чем не спрашивая Ингу. Она сначала ждала какого-то разговора, искала ответную тему, а потом расслабилась и сама уже наслаждалась просто поездкой вдоль берега моря. Немного пахло тиной, немного – морским ветром и южной зеленью. Солнце уже садилось, жара спала, дышалось легко и приятно.

Рыбный ресторанчик «Рыбацкая изба» и внешне больше походил на старую избу. А может, так и было на самом деле?

Не успели они занять уютный столик у окна, как к ним уже быстро семенил согнутый старик.

– Михалыч, у нас гостья из Москвы. Давай, что вы там сегодня наловили? На закуску нам рапанов, потом, естественно, уху, ну и барабулечку. Пить будем лимонад. И немного кагора. Нашей гостье нужно гемоглобин восстанавливать.

Кирилл ничего не спрашивал у Инги; заказывал, общался с Михалычем. Инга практически утонула в продавленном кресле, откинулась на мягкие подушки и наконец расслабилась. Она глядела на тихое море, на сиреневатый закат, старалась вдохнуть поглубже. Слезы прорвались сами собой. Она улыбалась и плакала. Текло из глаз, из носа, она и смеялась почти, и слезы лились с еще большей силой.

– Ну ты что? Зачем? – Инга не сразу поняла, что он перешел на «ты», просто подхватила этот тон как нечто само собой разумеющееся. Закат, море, этот столик с клеенчатой скатертью и хлебницей, полной свежих булок: все было такое настоящее, такое реальное, такое «здесь и сейчас», что на минуту ей захотелось остаться насовсем на этом хемингуэевском морском побережье. Она переживала мгновение счастья, то редкое совпадение мечты и реальности, которое можно ощутить. Насладиться и запомнить.

– Не обращай внимания, это стресс выходит, надежда. Опять ведь, дура, надеялась. Нужно как-то дальше жить и понять, что моя жизнь – она другая. И нечего Бога гневить. Кто сказал, что я живу плохо? Спасибо, что ты меня привез сюда. Жизнь прекрасна, счастье же не только в детях.

Кирилл мгновенно посерьезнел.

– Инга, не только в детях, это точно. Быть счастливым – это работа. Удивляешься? Недавно прочел в одной статье высказывание немецкой ученой Эдит Штайн. Слышала о такой?

– Нет.

– Она войну прошла, много чего в жизни повидала. Так вот, мне очень понравилось то, что она сказала. «Задача каждого человека – прийти к самому себе».

Инга достала из сумочки зеркальце.

– Прости, я, наверное, ужасно выгляжу, – она улыбнулась Кириллу. – Так, значит, Эдит Штайн, и что же?

– Польская еврейка. Сначала изучала философию, потом ушла в религию. Причем в католичество. Она пыталась разобраться в чужом сознании, узнать, что чувствует человек, когда испытывает боль, страдание. Она преподавала в Мюнстере, в Высшем германском научно-педагогическом институте, до тех пор, пока Гитлер не запретил евреям занимать любые общественные должности. Страшная трагедия, между прочим. Немецкую, вернее, еврейскую интеллигенцию выкидывали на улицу, отбирали бизнес, увольняли повсеместно. Эдит решила уйти в монастырь, такой вызов обществу. Но свои научные изыскания не прекращала. Католические монастыри другие, там можно заниматься наукой, да, собственно, любой деятельностью, которая тебе по душе. Именно в монастыре были написаны важные статьи, которые до сих пор известны в теологии. Жизнь ее была трагичной, в итоге Эдит погибла в газовой камере концлагеря. Понимаешь, Инга, она как раз много писала о страданиях, предлагала их принять, изучала их историю. В итоге сама приняла все страдания.

Кирилл достал платок и, приобняв Ингу, вытер ей слезы.

– К чему я это все. Никогда не надо думать и предполагать про то, какая жизнь без детей. Дети у женщины должны быть, так природой предначертано. Это не надо ставить во главу угла, но про это не надо забывать и к этому нужно идти. Завтра я тебе покажу нашу лабораторию. Мы там занимаемся ЭКО. Слышала про такое?

– Да, конечно, только я этого для себя не хочу.

– Почему?

Инга слегка напряглась, у женщины тут же высохли слезы.

– Ты только не подумай, что я тебя тут на что-то уговаривать собираюсь. Ни в коем случае. Мне просто интересен другой взгляд. Только давай сегодня не будем про это, хорошо? Мне очень хочется, чтобы ты просто отдохнула, подышала морским воздухом, вкусно поела. Договорились?

Инга улыбнулась в ответ. Михалыч уже сервировал стол тяжелой фаянсовой посудой коричневого цвета. Не сказать, что красивой, скорее, наоборот, немного побитой, немного почерневшей, но от этого еда казалась еще более аппетитной.

– Все сегодняшнее, утренний улов. Все свежайшее. Кушайте, кушайте.

Инге было невероятно тепло и от этого ласкового «кушайте», и от странного доктора, как он сам подчеркивал, акушера-гинеколога, который опять вселяет в нее надежду, но говорит об этом так спокойно-буднично, совершенно по-другому расставляя акценты. А еще она поняла, что рядом сидит сильный красивый мужчина, который забирает сейчас всю ее боль, предлагает крепкую ладонь, на которую хочется опереться. Вложить в нее свою маленькую ладошку и уже больше никуда отсюда не уходить. О чем это она? В Москве ее ждет муж, у Кольцова нормальная счастливая семья. Она просто пациентка для него. Или все-таки нет? И в этот момент ей ужасно захотелось, чтобы было «все-таки нет». Она видела взгляд мужчины, это не был взгляд доктора. Это был взгляд чувственный и многообещающий. Ищущий ответного чувства. Инга готова была ответить.

А Кирилла действительно вдруг захватило чувство невероятной нежности к этой женщине. Он так хорошо понимал ее состояние, как будто это был его ребенок, его жена. Или его судьба? Редко, когда так начинаешь чувствовать человека. Не просто читаешь его, а испытываешь те же самые эмоции, те же страхи, те же страдания. Он не зря вспомнил ту немецкую медсестру-кармелитку. Статья, которая попалась ему на глаза, была просто прочитана, он не очень глубоко проникся, и вдруг он так явно понял, о чем шла речь. «Задача каждого человека – прийти к самому себе». В работе он себя нашел. А вот в личной жизни?

Майка всегда была для него не то чтобы закрытой книгой, а книгой, которую читать неинтересно. Это была его жена, его семья, но не интересная для него литература. А вот Инга – интересная. Как хочется вместе с ней по жизни читать эту книгу, идти вперед, взявшись за руки. Кирилл смотрел в усталые глаза сидящей перед ним женщины и находил в них те же самые мысли и некоторый восторг от той химии, которая их окутывала.

В углу, рядом с барной стойкой, заиграла гитара. Музыка объединяет, добавляет чувства и романтики. Эти двое даже не сразу заметили молодого гитариста. Да он и не очень обращал на себя внимание. Так, что-то наигрывал, перебирал струны, периодически откладывал гитару в сторону, отпивал пиво из высокой кружки, что-то обсуждал с Михалычем, негромко смеялся, а потом опять играл, проникая в самую душу, еще больше укрепляя тех двоих в их неясных помыслах.

35

Они договорились, что Инга сама придет к нему в лабораторию к пяти часам. С утра женщина наконец-то отправилась гулять по городу. Она давно хотела побывать в Феодосии. И дело было даже не в море и климате и не в многочисленных архитектурных памятниках, коих было в городе достаточно. Все-таки – такая история! И Глеб как раз намеревался посетить и Генуэзскую крепость, и Башню святого Константина, конечно же, музей Айвазовского. А вот Ингу интересовал Грин. Грин и Цветаева. Она никак не могла решить, с какого музея начать, с музея Александра Грина или сестер Цветаевых? Решила все же с Грина. Спасибо сестрам Цветаевым. «В любимой Грином Феодосии, в доме, где он жил, открыт волшебный музей… Музей парусников и шхун, где из угла выступает нос корабля, где живут морские фонари, канаты и подзорные трубы, унося с собой посетителей в карту Гринландии с новыми мысами и проливами, с городами Гель-Гью, Лисс, Зурбаган…» (Анастасия Цветаева). Как же после таких строк не загореться идеей скорее идти в музей! Ну и, конечно же, не хотелось разрушать тот романтичный настрой, который окутал ее вчера.

Увидев бригантину на Доме-музее Грина, сразу поняла, что решение было верным. «Я поселился в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы… за доком, – место корабельного хлама и тишины, нарушаемой, не слишком назойливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня» («Бегущая по волнам»). Наверное, все же Александр Грин рассказывал здесь о себе, о квартире, где он поселился в сентябре 1924 года и прожил несколько лет, где были написаны лучшие его книги.

Романтик, творец с непростой судьбой, непонятый, неоцененный, в какой-то момент просто голодавший. Музей, созданный с любовью и с глубоким смыслом, рассказывающий о писателе и человеке, о судьбе и творчестве. Все мы родом из детства. А можно сказать, из книг детства. Что вы читали в детстве? Какие книжки любили? Может быть, именно здесь заложены первые кирпичики характера и судьбы. Для Грина первой книжкой стало «Путешествие Гулливера». Наверное, это и определило что-то в дальнейшем. Инга ходила по залам, рассматривала шхуны и паруса и погружалась в сказочный мир грез, где все желания исполняются. Главное – очень верить. И в голове крутились слова, которые знала наизусть с юности: «Не знаю, сколько пройдет лет, но однажды настанет день, когда расцветет одна сказка, памятная надолго. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом».

Все утро Инга провела в музее Грина, а после обеда поехала на автобусе на другой конец города.

Какой же приятный городок Феодосия; город, наполненный запахом моря и можжевельника. Стройные кипарисы, белые колонны и улыбающиеся люди, все сплошь одетые в светлое. А еще семьи. Постоянно она видела компании папа-мама-ребятишки. Один за руку с мамой, второй на плечах у папы. И первый раз за долгое время эти картинки вызывали у нее радость, хотелось улыбаться вместе с этими дружными семьями.

Женщина не отдавала себе отчета в том, что произошло вчера. Она не хотела спугнуть ощущение счастья, новизны и не хотела выкидывать его из своего «я». Пусть оно продлится подольше – вот все, о чем думалось.

Лаборатория, которую возглавлял Кирилл, находилась на пятом этаже административного здания. На кнопке лифта был приклеен указатель – «Ромашка». Надо же, ромашка. Откуда такое название?

Лаборатория «Ромашка» занимала пол- этажа. Инга позвонила в звоночек, ей открыла приятная девушка в белом халате.

– Моя фамилия Соколова. Я к Кольцову.

– Кирилл Евгеньевич предупреждал. Он немного задерживается. Присядьте вот здесь. Посмотрите журналы. Хотите, я вам чай сделаю?

– Нет, спасибо.

– Давайте сделаю. Кирилл Евгеньевич обязательно просил вас чаем напоить. У нас хороший, липовый.

– Ну, давайте, – Инга осмотрелась по сторонам.

Симпатично и совсем даже не провинциально. Крашеные обои приятного желтого цвета. Широкие потолочные плинтуса голубого цвета с оранжевым орнаментом. Такие же голубые диванчики перемежались стеклянными круглыми журнальными столиками. На столиках, естественно, журналы про детей, для будущих мам. Народу в зале не было. Инга была одна.

Девушка с ресепшен принесла чай. И кружка тоже была синей, с оранжевой каемкой. Печенье, сахар. Ну надо же.

– Пейте, у нас вкусный чай. Сейчас затишье, лето, с сентября опять очереди пойдут.

– А что, прямо очереди?

– Конечно, наш центр в городе один. Надежда для людей.

– И многим помогаете?

– Двадцать пять процентов. Это очень высокий результат.

– А как же те семьдесят пять?

– Есть такое дело. Но, во-первых, нужно думать про двадцать пять, это обязательно. И потом, мы же лечить начинаем те пары, где уже нет других вариантов. Так что или ничего, или все-таки есть шанс. Мне кажется, если хоть один процент есть, нужно пробовать.

Девушка улыбнулась. Инга отметила про себя: хорошо так, открыто, без жалости, без снисхождения. И это не была дежурная уловка, безразличная.

– А вы у нас ЭКО будете делать?

– Нет, я на экскурсию. Я москвичка.

– Значит, у вас все в порядке, ну и слава богу.

– Да нет, у меня как раз не все в порядке. Но я всегда была против ЭКО.

– Почему? – девушка села на соседний диванчик.

– Как-то это против Бога.

– А вы верующая?

– Да нет, конечно, нет; просто мне кажется, что мы внедряемся во что-то, а можно ли? Все же, что ни случается, от Бога. А здесь мы ломаем карму, что ли.

– Неправильно вы говорите, – девушка возражала спокойно, но твердо. – Если вас послушать, то и операции делать не нужно?

– Нет-нет, конечно. Но все же здесь другое, согласитесь?

– Соглашусь, – поддержала девушка, – конечно, мы даем жизнь. Но эта жизнь в женщине есть изначально, мы помогаем ей выйти наружу, что же тут плохого. А про веру. Знаете, у меня дядя – священник. Да, так бывает. Папин брат пошел вот по такой линии, выбрал для себя другой путь. Их папа, коммунист, мой дед, сначала даже перестал с сыном общаться. Сейчас уже все нормально, но видимся мы, правда, редко. Как-то у нас с дядей зашел разговор на эту тему. Причем я сама задала вопрос: почему священнослужители против детей из пробирки? Так оказалось, на это есть реальное объяснение. Они считают, что бесплодие дано женщине как наказание за ее грех, за аборты. То есть если бесплодие идет просто от болезни, то и ладно, они не против.

– А если причина именно в этом?

Девушка почувствовала, как внутренне напряглась Инга.

– А вот тут никто женщине не судья. Раз прошла через этот ад, выхода у нее другого не было! – девушка сказала эти слова жестко и глядя прямо Инге в глаза. Потом внезапно опять улыбнулась: – Вы пейте чай! И если соберетесь делать ЭКО, не сомневайтесь. Ребеночек уже в вас! И ему просто нужно помочь. И все будет хорошо!

Инга быстро заморгала и виновато улыбнулась. Нужно пить чай.

– Пойду, займусь документами. Извините, я вас заболтала.

Девушка быстро прошла за свою стойку. Только она заняла свое место, как дверь распахнулась, и, бросив в сторону девушки: «Привет, все в порядке?» – к Инге устремился Кирилл.

– Чай? Правильно. Он у нас целебный. Пойдем, я тебе покажу наше хозяйство!

36

Потом они ужинали в соседнем ресторане, и Кирилл рассказывал о своих первых попытках ЭКО.

– Понимаешь, я действительно мечтал стать акушером-гинекологом. Почему? Хотел помочь женщине, хотел избавить ее от проблем. А какая проблема самая первая? Это когда она не может родить ребенка. ЭКО – это революция, это наконец-то сказать проблеме «нет», сделать жизнь женщины счастливой. И саму женщину сделать счастливой.

Инга слушала этого увлеченного человека и радовалась, что такие доктора есть на свете.

– Никогда не забуду, как проводил первую стимуляцию гормональными препаратами, по тем меркам очень дорогими. Переживал страшно, и все мне казалось, что что-то идет не так. Теоретически знал все, а практики не было, спросить не у кого, а вопросы росли, как грибы после дождя. Начал стимуляцию, но вижу, что-то пошло не так, не нравится картинка на УЗИ, то есть не так, как было в теории. Но мне тогда повезло, мне попалась удивительная пациентка. Она верила мне безгранично, постоянно меня подбадривала: «Доктор, вы не переживайте, все будет у меня хорошо. Вы спокойно делайте свое дело. Я вам верю. Вы плохо не сделаете». Мы шли дальше, я опять нервничал, мне опять казалось, что все зря, не того результата ожидал и как последний дурак делился своими сомнениями с пациенткой, а она: «Не переживайте. Все будет хорошо. Продолжаем». Это просто чудо какое-то: я был не один. Вообще-то это, наверное, самое сложное в работе врача. Ты всегда с проблемой один на один, тебе советоваться не с кем, и невозможно это. Только ТЫ принимаешь решение, на тебе огромная ответственность. Ну, представь, врач оперирует, но ведь, только вскрыв больного, ты видишь настоящую картину. С кем советоваться? С операционной сестрой? Больного будить? Кстати, именно поэтому перед операцией больной подписывает разные справки. Ну, а потом только доверие врачу. Тогда я не мог справиться с нервами. Уж слишком ответственно. Меня просто съедала изнутри та неизвестность, в которую я шел. Так что просто Бог послал мне ту пациентку. И в какой-то момент сам себе уже сказал: «Работай с холодной головой и выполняй строго технологию проведения эмбриологического этапа». Мы получили два эмбриона на стадии шесть и восемь бластомеров (если образно сказать, то эмбрионы были на «хорошо» и «отлично» по школьной пятибалльной шкале). А дальше нужно было ждать. Наступит беременность или нет. 14 дней. По-моему, я тогда и спать, и есть перестал. Через 14 дней пациентка позвонила и сказала, что тест на беременность положительный. А уже через неделю мы увидели на УЗИ два плодных яйца в полости матки. На что пациентка мне после осмотра сказала: вот видите, доктор, я же говорила вам, что все будет хорошо, и не надо волноваться, я верила в вас. Вот это последнее «я верила в вас» было самым важным и главным.

Кирилл говорил, забываясь, вставлял слишком много научных терминов; про ЭКО он мог говорить бесконечно, и очень сложно заменять термины на что-то другое, более человеческое! Но Инге это не мешало, она все понимала.

– Как же все непросто. Это я сейчас про ответственность. Как-то не задумывалась об этом.

– Конечно, в этом тоже залог успеха! Ты четко осознаешь свою уникальность, что ли. Или ты, или никто. Это очень мобилизует. И еще. Из важного. Может, даже самого важного. Всегда нужно установить такой контакт с пациенткой, который не позволял бы ей сомневаться в твоих профессиональных качествах. И очень важно, чтобы пациент верил своему врачу, а врач работал с холодной головой. И тут важно наладить эмоциональный контакт. Что греха таить, у нас пациенты приходят подкованные: лучше врача все знают, учить тебя начинают. Это одна сторона. А другая сторона: врачи есть безразличные. Вы пришли? Вы спросили? Я вам ответил, лечение предложил. Вам что-то не нравится? Не согласны? Ваше дело. Не мое. Не хотите – не лечитесь. И даже осуждать такого врача не берусь, хотя… Все же, на мой взгляд, мы обязаны достучаться до каждого, убедить, найти подход. Да, именно установить тот самый эмоциональный контакт.

Какие важные слова. Верить в себя, верить врачу. Да. Но его еще нужно найти, этого врача.

Оставшуюся неделю отпуска Инги в Феодосии они виделись каждый день. Вернее, вечер. Днем Инга отсыпалась, гуляла, ходила по музеям или просто сидела у раскрытого окна и читала книгу. Правда, сложно это было назвать чтением, в основном она пыталась разобраться в своих чувствах, думала о Кирилле: и о мужчине, и о докторе. И каждый раз говорила себе: у него есть семья. Но зачем-то Бог его ей послал? Мужчину с жизненным стержнем, с новыми знаниями и советами. Что там Кольцов говорил про эмоциональный контакт? Он точно есть. И доктор как раз-таки до нее достучался. Его мысли и идеи ей стали близки и понятны, она поверила. У нее теперь все будет по-другому. Да, не с этим мужчиной, но с его жизненным зарядом, с его программой.

Инга удивлялась самой себе. Да, ей нравился Кирилл. Всего одна неделя, проведенная вместе, вдруг изменила все вокруг. Что это? Зачем? Рано или поздно все станет понятно.

Инга ждала Кирилла с работы, он старался освободиться пораньше, заезжал за ней, сажал в свою «Ауди», и они ехали к морю, в какую-нибудь близлежащую деревушку.

Кирилл и Инга бродили по пустынному пляжу, в какой-то момент уже взявшись за руки, иногда молча, иногда что-то друг другу рассказывая, больше из детства, из юности. Им не хотелось трогать время сегодняшнее, они как будто уплыли вместе из этой жизни на красивой бригантине, очутились на острове под названием «мечта». Только вдвоем, зная, что нужно возвращаться и все, что случилось, – временно, сон, но почему бы не случиться сказке в жизни? Как там у Грина? «Чудеса нужно делать своими руками».

Какая разница, что впереди? Все за кормой. Важно только сегодня. Ты и я. И этот берег, и этот закат. И не важно, что прохладно, спасти может твой пиджак или даже рубашка. И вот уже рядом красивый мужской торс, привыкший к морскому ветру. Ветер надувает парусом рубашку. И как со всем этим быть? Поддаться… Их уберег от более близких отношений только диагноз Инги. Все-таки Кирилл был врачом и не мог себе позволить лишнего. И, возможно, именно поэтому чувства Инги были еще сильнее. Кто это сказал, «секс заканчивается в постели»? Именно тогда Кирилл сделал те фантастические снимки. Женщина и море. Она чувствовала себя практически морской нимфой. Позировала с удовольствием, ничего не стеснялась, ей хотелось чувственности, раскованности, быть желанной. А ответа на ее желание у фотографа было хоть отбавляй.

Совместный снимок для них сделал Михалыч. Инга, сама того не желая, подвинулась к Кириллу очень близко и прислонила голову к его плечу.

– Если получится что-нибудь достойное, я пришлю.

– Не стоит…

– Это же только фотографии. Где ты живешь в Москве?

– В Брюсовом переулке.

Удивительно, что Кирилл не стал охать про центр.

– Это тот Брюс, который все начинал сначала?

– Не знаю, вроде нет. Ты о ком?

– Подожди, я тебе расскажу. Это важно. Я много про этого Брюса думаю, если хочешь, он для меня своеобразный символ. Есть такая легенда. Роберт Брюс – один из самых почитаемых в народе правителей и борцов за независимость Шотландии. Заметь, король! И что интересно, на всех его изображениях всегда рядом паук. И это не случайно. Есть такая старинная шотландская легенда о Роберте Брюсе и пауке! В начале XIV столетия после ряда неудач Роберт Брюс был вынужден бежать от захвативших Шотландию англичан и укрылся на маленьком острове близ побережья Ирландии, где он провел около года. На родине его уже давно считали погибшим, а его дело безнадежно проигранным. И вот однажды Брюс лежал в хижине и размышлял о том, что все кончено, как ему ни жаль. Именно в этот момент он обратил внимание на паука, который раз за разом безуспешно пытался закрепить свою паутину на потолочной балке. Когда сорвалась его шестая попытка, Брюс сказал пауку: «Посмотрим, что ты будешь делать сейчас. Я тоже шесть раз пытался стать королем и все время терпел неудачу». Паук предпринял седьмую попытку, и она оказалась успешной. Вот такая легенда.

– И что же Брюс?

– У Брюса все получилось, он вернулся победителем.

– То есть главное – верить и не сдаваться?

– Главное – что-то делать. А потом верить и не сдаваться.

– Нет, наш Брюс другой! Московский Брюс!

Кирилл отпускал Ингу тяжело. Он увидел в ней женщину, увидел совершенно новый образ, который ему еще не встречался. Была жена – данность, которая порой раздражала, порой удивляла, порой бесила своей въедливостью, непониманием, другими взглядами на жизнь. Но она всегда оставалась женой. Если он ненадолго уходил от Майки налево, то всегда с радостью возвращался. С удовольствием уходил и с удовольствием возвращался. А Ингу он отпускал с сильной внутренней тоской, с пониманием, что это его кусок жизни, но почему-то его сейчас отрезают. Нарастет на этом месте что-то новое, и останется рубец, который всегда будет о себе напоминать. И все-таки она совершенно нездешняя.

Кирилл видел вопрос в глазах Инги, но не попытался удержать. Испугался – будем честными перед самими собой. В основном сворачивал на медицинскую тему. Дурак. Какой дурак, они бы могли родить их общего ребенка. Он потом столько думал об этом. Почему он не разрешил себе тогда? Поставил запрет? Посчитал себя недостойным? Боялся, не вытянет? Комплекс провинциальности. Но именно Инга тогда дала толчок ко всей его новой и успешной жизни, карьере. Ему хотелось быть достойным ее, а может, хотелось доказать: я еще не то могу! И получше твоего мужа!

37

Инга вернулась в Москву окрыленная, много рассказывала про Кирилла, про клинику, про ЭКО; убедила Глеба, что только так, и никак по-другому. Глеб видел возбужденность жены, но ни про какие там чувства ничего не подумал, списал все на состояние здоровья, на предчувствие новых возможностей.

А потом началась тема ЭКО, и постоянно всплывало имя доктора из южного городка. «Кирилл Кольцов сказал. Кирилл Кольцов считает так, уверен в том, доказывает это». Инга сама не замечала, сколько раз на дню возникало это имя в ее высказываниях. Пока мама не сказала:

– У тебя там что-нибудь было?

– С чего ты взяла?

– А ты себя послушай. И Глеб, по-моему, уже напрягается. Ты давай поаккуратнее.

– Мама, не выдумывай.

Хотя мама, как всегда, оказалась права. Откуда это у нее? Всех чувствовала, одним своим резким суждением могла припечатать любого, причем высказывалась всегда коротко и всегда по сути.

– Будь умнее, – как бы между прочим кидала через плечо, – не обязательно всей Москве знать про твой роман. Ясно, что Глебу в голову не придет, она у него для этого не слишком сообразительная, но кто-нибудь ему может и расшифровать.

– Мама, ничего не было.

– А я в этом и не сомневаюсь, – легко согласилась Ксения Рудольфовна. – Только я прекрасно знаю свою дочь. Не обязательно, чтобы было. Главное, что у тебя загорелся глаз. А «было» – это не главное. Может, и хорошо, что не было, ты сразу разочаровалась бы, а так остались мечты. И кажется, что там что-то этакое. Он ведь женат, ты вроде говорила.

– Это имеет значение? Да. И что?

– И то. И опять слава богу. А ЭКО сделай. А вдруг. Дети нужны. Без них никак.

И они начали заниматься ЭКО. Виток за витком, день за днем. Бесконечные сборы анализов, процедуры, уколы, стимуляции. И потом как приговор:

– Опять нет. Опять мимо.

Вот тогда Глеб и возненавидел Кирилла. Он сделал виноватым именно его. Жили себе спокойно, ну нет детей, ну у многих их нет, и что? У них активная, интересная жизнь. Они оба занимаются тем, что им нравится в жизни. И между собой прекрасные отношения. Вполне можно жить без детей. Конечно, Глеб лукавил, он хоть и редко, но регулярно общался с сыном, пытался вникнуть в его жизнь и с возрастом понимал, что скучает, что те редкие часы, которые он проводит с Игорьком, дают ему заряд бодрости, силы на хорошее настроение, на позитивность мышления.

Инга? Ее вроде бы все устраивало. Глеб видел: жену напрягают вопросы о детях, но как-то все это было без истерик. И тут вдруг ее как прорвало. Кирилл дал надежду. И каждый провал был равносилен падению в бездну. Инга впадала в тяжелейшую депрессию. Выходила из нее с трудом, пока в один день Глеб не сказал: хватит. Больше этого в нашей жизни не будет. Услышу еще хоть раз это имя в своем доме – вызову его на дуэль, так и знай.

Ну и еще, конечно, те фотографии. Они пришли бесконечно поздно. На конверте был указан неправильный адрес. И тем не менее адресата пыльный конверт со многочисленными штемпелями нашел. Аж через пол- года.

Глеб тряс перед Ингой фотографиями, которые пришли по почте: Инга в развевающемся шарфе на фоне неспокойного моря. Рядом – высокий здоровый мужчина с довольной, слишком широкой и слишком наглой улыбкой. Глеб, только увидев эти фотографии, наконец, задумался: а что делала его жена в Феодосии?! И откуда эта упорная мысль, что нужно делать ЭКО?! Она так хочет детей или ей важно доказать что-то этому медведю? Он тогда поговорил с женой жестко, встряхнул ее. Инга на какое-то время даже испугалась: так и мужа можно потерять. Она ведь о Кирилле думала как о принце под алыми парусами; причем не о том, как приплыл, а о том, про кого мечталось, про того, кто дает надежду.

Со временем страсти поутихли, жизнь вошла в привычное русло. Можно сказать, что она была счастливой для всех. Как казалось Глебу, Инга совершенно успокоилась после последнего ЭКО в Петербурге. И вот тебе на! «Дай мне еще одну попытку…»

А Инга вдруг опять снова и снова вспоминала короля Брюса, для которого только седьмая попытка оказалась успешной. Но для этого нужно было потерпеть шесть неудач. Московский Брюс никакого отношения к королю не имел. Хотя он и не имел никакого отношения к Брюсову переулку. Здесь жил всего лишь его родственник. А сам Брюс – сподвижник Петра I, ученый и алхимик. Кто такой «алхимик»? Волшебник? Пытался воплотить в жизнь мечту. Значит, чем-то они похожи, два Брюса, жившие в разных странах и в разные века, с разницей почти в 400 лет. Они верили и делали. И такие примеры Инге сегодня были очень нужны.

38

«А был ли мальчик?..» Самая знаменитая крылатая фраза Горького. Безусловно, еще со школы мы все помним:

«Безумство храбрых – вот мудрость жизни».

«Человек – это звучит гордо».

«Рожденный ползать летать не может».

В подростковом возрасте Инга увлекалась Горьким. Горьким и Маяковским. Потом Горький отъехал на второй, а то и на пятый план. Пришло время влюбленностей и обожествления предмета. Толстой, Достоевский, Тургенев. Сначала нужен был масштаб, потом – душу оголить, потом захотелось любви. Но в какой-то момент Инга решила перечитать Горького и поняла, что все же неправильно нас в школе учат литературе. Навязывают мнение до тошноты, не дают каждому увидеть свое. А ведь писатель – он кто? Он тот, кто с тобой разговаривает. Здесь и сейчас. И здесь посредники не нужны. Это совершенно прямое и очень интимное общение. А при интимном общении людей много быть не может, а лучше, чтобы их и вообще оставалось двое. И только тогда можно расслышать и попытаться почувствовать, а что же хотел сказать автор. Вот современная беллетристика, та, которая на одно прочтение, потому и на одно, что там нет подтекста, нет второго дна, нет глубины. А классик – он потому и классик, что, сколько бы десятилетий ни прошло до момента, как его перечитаешь, все равно будут возникать новые мысли в голове.

– Классик, он кто? Как стать классиком? Почему вот этот классик, а этот – нет?

Такие вопросы маленькая Инга задавала всем – родителям, учителям, и, как ей казалось, никто не давал ей внятного ответа. Отвечали, но она не понимала. Видимо, не зря говорят, что возраст – это не только опыт, но и мудрость, поэтому в зрелом возрасте мы опять испытываем непреодолимое желание перечитывать классиков.

Именно Горького читала, выходя из кризиса после последнего ЭКО. На Толстого не было сил; Достоевский мог и без того подавленную Ингу еще глубже погрузить в самокопание; про тургеневскую любовь тем более читать не хотелось. А вот Горький ее зацепил своим смачным языком, своей оголенной правдой, реализмом описаний, граничащим с порнографией. Она видела в произведениях Горького любимых первопроходцев Джека Лондона, нищих обитателей сырых подвалов Драйзера и, конечно же, безысходность ситуаций, в которые попадали герои Достоевского. Только здесь выход был! Пусть сильнее грянет буря! И гордый буревестник все равно помчится вперед! И иногда отвратительные описания, черные своей неприглядностью, вызывали не протест, а, наоборот, толкали к свету, и это была какая-то мистика. И абсолютная правда. Правда, и только правда. Она продиралась через сплошной текст без глав и отступлений, сама выбирала внешность героев, которых автор не всегда трудился нам описывать, и удивлялась образности и точности. И отходила от всего того, что с ней произошло в последнее время. Все повторяя: а был ли мальчик? И успокаивалась. И еще и еще раз соглашалась с Горьким: «Счастье с женщиной возможно лишь при условии полной искренности».

Но, выйдя из кризиса, она поставила Горького на книжную полку и практически про него забыла. И, только увидев Кирилла на кладбище, опять вспомнила: «А был ли мальчик?» – но только уже совершенно по другому поводу.

39

Как люди уживаются в одном коллективе? Почему кто-то выбивается в начальники, кто-то рвется наверх, но у него ничего не получается, а кто-то совершенно доволен должностью исполнителя?

Есть люди команды, есть одиночки, есть лидеры. Это совершенно разные типажи. И что характерно, никакое дело не обойдется ни без тех, ни без других. Одиночкам все равно, что там происходит в команде, у кого какое настроение и кто что делает. Они с удовольствием выполняют свою работу, им интересны только они сами. Как правило, одиночки – эгоисты в хорошем смысле этого слова.

Люди команды хорошо (или плохо) выполняют данные им поручения. Беда, если человек не понимает, что он всего лишь человек команды, и рвется на руководящую должность. В итоге, если рвется, обязательно вырвется, но при этом погубит команду.

И есть лидеры. Лидер может решать проблемы, находить пути выхода из любой сложной ситуации, и, главное, он берет на себя ответственность. В лидерах есть все: они прекрасные профессионалы, они умеют делать многое что сами, они прекрасно работают в команде, знают команду изнутри, понимают психологию каждого участника, поэтому способны повести за собой. Это очень редкие люди, штучные, что называется. Компания будет успешной, если ее возглавит такой человек.

Как понять человеку, что он не лидер? Как понять свое предназначение? И как понять, что это и есть твоя миссия? Как узнать и согласиться со своим местом в коллективе? Это непросто. У нас у всех есть амбиции. Нас с детства приучали быть отличниками. Причем лучше круглыми отличниками и еще лучше медалистами. То есть ты должен обязательно быть «на пять» во всем! Почему, зачем? К чему быть обязательно лучшим во всем? Можно же в чем-то одном! Во всем лучшими пусть будут гении.

Правда, есть просто организаторы. Вот умеет человек организовать процесс. Вот такой продавец услуг. И ему все равно, что продавать: сосиски или элитарную литературу. Но это все сиюминутное. Все же хорошо бы разобраться в процессе. И почитать ту литературу или на конвейере постоять, где сосиски производятся.

Глеб, конечно же, был человеком команды, хотя и прошедшим несколько витков, управляющим большим звеном. И все же он всегда был подконтрольным и никогда не хотел открыть свое дело, четко про себя понимая: не его, будет тяготить, может не справиться. А вот Кирилл, конечно, был лидером. Он про свое дело знал все и четко понимал, как лучше его организовать и что для этого нужно, какие специалисты, какое помещение и сколько финансовых средств.

Мечтой Кирилла всегда было обрести свободу. Он давно для себя эту свободу определил так: найти свою нишу, чувствовать себя в ней комфортно и независимо, самому принимать решения, не зависеть ни от кого, делать только то, что нравится. Причем он в этот момент думал только о работе, о деле, которому он служит. Он был уверен: вот создаст он свою клинику, наберет команду из тех, кто так же одержим и верен делу, и все пойдет как он хочет. И он встал на этот путь в поисках мечты.

В какой-то момент стало понятно, что это невозможно. Он никогда не сможет быть свободным. Он сделал свою клинику, к нему пришел работать замечательный персонал. Все единомышленники, все болели за результат. Но над врачом довлели законы, постановления, бесконечные проверки, которые не давали просто делать свое дело, помогать людям. При этом он никогда и ничего не нарушал, но тема, которой он занимался, часто требовала специального подхода. Невозможно все сложные индивидуальные случаи подвести под одну гребенку. И порой он рисковал и брал на себя ответственность. Уж какая тут свобода!

Да и про персонал. Прав был Станиславский, говоря, что раз в десять лет труппу нужно менять. Как бы слаженно ни работал коллектив, люди уставали от одного места, где-то случался служебный роман, а где-то склока. А им потом вместе идти в операционную. Блажен, кто верует. И Кирилл шел вперед. Пускай в полной мере задуманное и не осуществилось, значит, он будет искать счастье в моментах. А их было предостаточно.

Кирилл уже знал, что Инга записана на прием, и ждал ее. Он умел держать себя в руках и сумел сохранить лицо, когда увидел ее на похоронах Веры. Хотя сердце ухнуло в пятки. Да, Инга была особенной. Что греха таить, Кирилл любил женщин, умел ухаживать и порой влюблялся в пациенток. А невозможно не влюбиться, когда женщина смотрит на тебя с таким восторгом, с таким откровенным восхищением и, не стесняясь, говорит об этом. Если сказать уж совсем прямо и начистоту, буквально предлагает себя. Отказываться? Обидеть женщину. Естественно, врач держит дистанцию. Обязан держать. Для этого есть определенные врачебные уловки. И фразы специальные, которые должны настроить женщину на то, что перед ней не мужчина, а доктор, тут и терминология включается специальная, чтобы охладить пыл, настроить даму на медицинскую волну. Опять же время на прием должно быть регламентировано. Извините, у меня следующая пациентка. НО! Иногда хотелось послать к черту весь регламент и банально пойти навстречу чувству.

Инга была особенной. Он просто никогда в своей жизни таких не встречал. Загадка. Кирилла к ней тянуло, он пытался понять, прочитать ее. Как будто с другой планеты. Непонятная, непохожая, закрытая. «Нездешняя». Опять всплыло то безотчетное определение, которое тогда так к ней подошло. Он не понимал, что у нее за жизнь и кто в этой жизни ценен. И что там за муж? Он сам не заметил, как по уши влюбился. Причем каким-то возвышенно-платоническим чувством. Зная, что тут ничего нельзя. Просто поставить на пьедестал, молиться, служить и не разбить то хрупкое, которое в себе первый раз почувствовал.

И как стать ей интересным? Вот он и начал рассказывать про то, что знал. Инга слушала с придыханием, кивала вроде бы с восторгом, а потом внезапно улетела решать свои задачи. Не с ним, а опираясь на его знания. Если бы тогда у нее все получилось, она бы вернулась. Он точно знал. Но все пошло не так. Ей не встретились правильные врачи или организм не был готов. Все это сложно. И связь прервалась. Причем даже с какой-то обидой.

За годы, которые они не виделись, Инга стала еще интереснее. Женщина к сорока трем годам может очень сильно измениться. Уж Кирилл про это знал как никто другой. Этот возраст для женщины критический. Она может враз постареть, обвиснуть, стать неприятной. И характер портится, и это все физиология. Ни одна женщина не проходит мимо такого возраста, назовем все своими именами: климактерического, и многие покоряются природе, становятся злобными тетками, завистливыми, недовольными судьбой, обвиняющими всех в том, что их времена прошли, и ненавидящими всех молодых, проходящих мимо. Господин Климакс!

Как-то попалась ему статья в киношном журнале о Вере Марецкой. Та в молодости обожала играть старух. Причем всегда играла без грима. Весь образ создавала при помощи походки, голоса, потухших глаз. И вот ей предложили роль в фильме «Сельская учительница». Марецкой – сорок, а играть нужно шестнадцатилетнюю девочку. И вот тут Вера самой себе сказала: если я могла без грима играть старух, глазами и походкой, то почему нельзя перевернуть эту историю и взять на вооружение те же приемы. И у нее все получилось: лучистый, светящийся взгляд, полный надежды, прямая спина, легкая походка – и зрители поверили. Перед ними была молодая девушка, у которой вся жизнь впереди. Им и невдомек было, что помощник режиссера постоянно ползал на коленках вокруг Веры Петровны, чтобы, не дай бог, не попасть в кадр: «Летящая походка, летящая!»

Конечно, невозможно навсегда остаться молодой, да это и не нужно. Но можно заставить возраст работать на себя. Некоторым такое подвластно. Редко, но удается. Инга – тому пример. Она опять смогла поразить Кирилла. Своей простотой, своей органичностью, невероятным чувством вкуса, меры. Женщина из высшего общества. Королева по крови. И еще появилась невероятная уверенность в себе. Раньше этого не было. Королева – она же подневольна, зависима. Нельзя ей ничего по любви. А эта королева стала свободной. И на этот раз она пришла к доктору со своим решением, с уверенностью, что все получится. Кирилл даже испугался такого напора. А вдруг нет? И тут же отогнал от себя всякие негативные мысли. Доктор не может ничего такого думать. Только вперед, работа только на положительный результат.

Он понимал, что вряд ли они пойдут на донорство. Ну а следующее – только суррогатное материнство. Это, конечно, в случае Инги как последний шанс. Более того, при трех неудачных ЭКО суррогатное материнство показано, так записано в приказах Минздрава. Кольцов ждал пациентку, и он должен был обсудить с ней все варианты. И очень надеялся, что все-таки обойдется без суррогатного материнства.

Суррогатное материнство – тема сложная и неоднозначная. У Кольцова не случалось проблем, которыми пестрят сериалы: матери не отдают детей, воруют их впоследствии и так далее. И когда он вдруг на такие фильмы натыкался, то думал: мне бы ваши проблемы.

В клинике «Амазонка», естественно, был так называемый «банк» суррогатных матерей. Эти женщины приходили сами, их серьезно обследовали, и дальше они ждали своего случая. То есть паре, решившейся на суррогатное материнство, предлагался выбор из имеющихся кандидаток. Сначала смотрели документы, потом знакомились лично. Кирилл был категорически против знакомых и родственниц. К сожалению или к счастью, каждая сурмама – нормальная женщина, и все равно именно она рожает ребенка, и, конечно, отдать – это всегда тяжело. Что бы там ни говорили. Поэтому просто родить и даже не увидеть (потому что такого ребенка, как правило, сразу уносят), получить приличный гонорар, зная, что ты сможешь заплатить за ипотеку, оплатить учебу ребенка и т. д., значительно легче. А что значит родственница-знакомая? Ей же нужно будет потом всю жизнь смотреть на этого ребенка, вспоминать, думать: а если? К чему это? Мы все живые люди. И кормить ребенка суррогатная мама не должна, тем более потом при нем же работать няней. Так что, как только такой разговор заходил, Кирилл был очень категоричен, старался не допускать таких прецедентов.

С кандидатками на суррогатное материнство Кирилл, как правило, знакомился лично, ему важно было посмотреть в глаза этой женщины, понять мотивы. За годы врачебной практики он стал неплохим психологом и редко ошибался. И еще, всегда заключал договор на услуги сурмамы с женщиной старше 20 лет и желательно уже имевшей своего ребенка. Отдельная история про доноров. Приказ Минздрава гласит сегодня совсем другое. «Донором может быть здоровая женщина в возрасте от 18 до 35 лет». Данный приказ был принят в 2012 году. К слову, раньше донором могла стать женщина в возрасте после 20 лет, имеющая ребенка. Кириллу такая формулировка была значительно ближе, и он старался от нее не отступать. Ведь чем опасен сегодняшний закон? Тем, что 18-летняя девчонка, которой срочно нужны деньги, может пойти на подобную манипуляцию. А вот сможет ли она сама после данной процедуры стать матерью? Это уже вопрос.

В последнее время начали серьезно размышлять на тему закрытия программы суррогатного материнства. А он ни секунды не сомневался, что программу эту закрывать никак нельзя. Она многим дает шанс. Единственный шанс!

С письмами, которые приходили к ним в клинику с мольбой о помощи или, наоборот, с огромной благодарностью, никакие сценарии сравниться не могли:

«Прошу вашего внимания к моей истории. Я врач, много лет работаю в анестезиологии и реанимации, как говорят, повидала всего!

Но случилось и в моей жизни горе, которое, ударив меня, лишило желания жить. Погиб мой единственный сын! В 19 лет, будучи студентом МГУ, четвертого курса физмата. То, что он был умным, порядочным и удачливым в жизни, это только малая доля его качеств… И вот мы с мужем одни…

Нам по 41 году. После всех событий меня оперируют и удаляют 80 см тонкого кишечника. Все мои попытки забеременеть самой в течение трех лет не увенчались успехом. Дальше были годы попыток по протоколам ЭКО получить беременность, но и тут провал… Хотелось наложить на себя руки. Мои любимые и уважаемые врачи предложили программу суррогатного материнства. И появилась надежда на счастье. В суррогатные матери я выбрала племянницу, и она согласилась. Вот уже год и три месяца в нашем доме живет малыш, похожий на старшего брата. Что нас ждало, если бы не программа СУРРОГАТНОГО материнства, я боюсь даже думать. А сколько таких семей, где нет детей и им можно помочь?! Детки рождаются самые любимые, платят за все родители, а государство получает еще одного гражданина. Услышьте нас, мы имеем право быть родителями и счастливыми семьями!!!!! Помогите нам, не закрывайте программу суррогатного материнства! ЕСЛИ ВЫ НАС УСЛЫШАЛИ, СПАСИБО! С уважением, Л.М.».

40

– Вот это сюрприз! Мне казалось, ты записана на четверг, – сказал и поперхнулся сказанным. Потому что сразу понял: выдал себя с головой. Для всех выдал: для Инги, для своей сотрудницы, которая зыркнула на него заинтересованно, думая, что он не увидит. И что? В конце концов – это его клиника.