Последнее время Идиатуллин Шамиль

– Арвуй-кугызу к пожару повезли, он сказал, огонь неправильный, но разобрать издали не может, надо потрогать. Разберет – поймем.

Кул кивнул и тут же немного всполошился:

– А почему повезли? Тут же недалеко.

– Он слабый пока, все тело омолодилось. У тебя вон зубы только чуть выросли, и то паршиво до сих пор, да? А у него и зубы заново выросли, и кости, и мясо, и кожа вся обновилась. Обе Матери его с утра кормят, поят и обтирают.

Кулу стало неловко, что Арвуй-кугызе паршиво, оказывается, а Кул вдали бегает и не только не помогает никак, но и считает, что это ему больно, стыдно и неловко. А если помогает, то чужим.

Хотя это еще подумать надо, кто ему более чужой, Айви или Ош.

– У тебя вода тоже горькая? – спросила вдруг Айви.

Кул посмотрел на нее непонимающе. Айви пояснила:

– В колодцах и ручьях вода горькой стала, и в поливальнях тоже. Старцы думали сперва, ветер горечь надул, но теперь говорят, она из земли пошла. Не заметил?

Кул вспомнил, что так и не поел сегодня, и в животе тут же закрутило и, кажется, запело ак, что могли услышать в яле. Он смутился, но ни Айви, ни Ош будто не заметили. Обе смотрели на куницу.

Та рычала почти беззвучно, но жутковато, странно сгорбившись в паре локтей от Ош. Она выглядела распухшей почти вдвое из-за вставшей дыбом от ушей до хвоста шерсти, рык клокотал за очень острыми зубами, а очень черные сверкающие глаза сверлили живот Ош.

В живот вцепится – как отрывать-то, подумал Кул, медленно ужасаясь и невольно всматриваясь в слишком узкий даже для неширокого торса Ош лоскут, покрытый, оказывается, размазанными темными брызгами.

– Луй, что это? – неуверенно и глуповато спросила Айви, будто куница могла ей ответить, и Луй, не отрывая сверкающих бусин от Ош, чуть повернул к хозяйке оскаленную морду. Будто и впрямь собирался объяснить, что это. Что это происходит и что это за брызги у Ош на животе.

Кул почувствовал, что у него самого на затылке и меж лопаток пытается встать дыбом сбритая и несуществующая шерсть, а пальцы скрючиваются так, чтобы были когти.

Ош чуть наклонила голову и пошла прочь от куницы, Кула и Айви. Куница от растерянности рокотнула громче и звонче, дернулась следом и тут же села на хвост. Айви цокнула, подзывая ее, та опять темной тяжелой струйкой перелилась сквозь куст, прыгнула на руки Айви и зашипела, будто жалуясь, а Айви гладила ее по вздыбленному загривку. Загривок постепенно успокаивался и тоньшел, опадая.

Кул видел это краем глаза, хотя смотрел вслед Ош. Она шла к Эйди, который ждал у недалекой осины. Эйди, видимо, позвал Ош не услышанным остальными образом, а теперь сказал что-то, и оба углубились в рощу.

Кул, подумав, побрел к ним, не отвлекаясь на не пойми даже чье, Айви или куницы, шипение, а может, требовательный шепот. Кул углубился в рощу чуть раньше письмарей, решив срезать путь, и сразу заблудился. Забыл, что в Смертной роще по прямой не ходят и что шаг к соседнему дереву тут оборачивается крюком в полверсты. Плечи и спины письмарей мелькали то за кривой сосной впереди, то сразу слева, обрывки непонятной речи тут же доносились с другой стороны, тревожный запах давил на глаза и на язык.

Кул рванул напрямик раз и другой, промахнулся, постоял, уткнувшись взглядом в странную белесую полоску, твердую и выпуклую, в черно-лиловом разветвлении невысокой ольхи, решительно отвернулся от нее и обнаружил, что если замереть, успокоив дыхание, то вид и звук незаметно смещаются и соединяются в новой точке, к которой, впрочем, прямого хода тоже нет.

Кул все-таки вышел к Эйди и Ош. Они стояли посреди крохотной полянки, странной и неуместной для Смертной рощи, которая вся была дремучая, плотная и беспросветная. Стояли и устало смотрели на тощий белесый стебелек, почти незаметный среди вымахавших выше пояса болиголова и борца, к тому же оборванный или срезанный на уровне колен. Руки у обоих письмарей были перемазаны землей и травой, лица мрачные.

Письмари взглянули друг на друга, Эйди пожал плечом и сказал:

– Кул, поможешь? Нашли мы трехсмертник, а нам не дается. То ли не местные, то ли…

Он замолчал, глядя просительно. Как будто я местный, подумал Кул, но все-таки подошел, присел перед стебельком и попробовал ухватить его. Ощущение было странным, словно хватаешь ветерок: пока не свел пальцы, он есть, и вдруг как не бывало – за тем исключением, что стебелек бывал и оставался. Торчал справа или слева от хвата, будто Кул просто промахнулся.

– А если подкопать и вытащить? – спросил Кул, но тут же смутился. Земля вокруг стебелька была взрыта, да и руки Эйди и Ош не сами собой запачкались.

– Прости, ты нам не поможешь? – неожиданно сказал Эйди куда-то в сторону – не в ту, с которой вывалился Кул. – Без тебя, боюсь, не справимся.

Айви нехотя вышла из-за толстой осины – вернее, не вышла, а старательно ее обошла, будто ядовитую.

– Я Эйди, это Ош, – продолжил Эйди, как будто в обстоятельствах беседы не было ничего странного. – А тебя как зовут, прости?

Айви помолчала, зыркнула на Кула и неохотно ответила.

– Красивая куна у тебя, – одобрительно сказал Эйди, и издали донеслось злобное шипение, точно куница, которой не было ходу в рощу, слышала и понимала. – Грозная. Видишь ли, мы письмари, принесли для вашей Чепи послание и должны были в ответ этот корень взять, его для нас растили, а справиться не можем. Поможешь?

– Чепи пропала, – выпалила Айви так резко и грубо, что Кул вздрогнул и посмотрел на нее осуждающе.

– Кул нам сказал, – кивнул Эйди. – Найдется еще, дело молодое. Письмо-то ей мы оставим…

– От кого письмо?

– Прости, мы не должны говорить, только получателю. Кулу отдадим, он Чепи передаст.

– Посмотреть можно?

– Ты читать умеешь? – удивился Эйди, не дождался ответа и пояснил: – Попозже, пока, видишь, руки грязные. Так поможешь? У нас не получается выдернуть, а тебе, может, дастся: мары посадила, мары соберет.

Айви смотрела на стебелек с непроницаемым лицом.

Допрашивает, будто строг, подумал Кул с неудовольствием и стыдом. Будто право такое имеет. А ведь имеет, вдруг сообразил он. Она тут хозяйка, а мы все – нет. Но все равно грубо получается.

Айви подошла к стебельку, присела, поводила руками вокруг него, осторожно взяла двумя пальчиками за основание и медленно потащила из земли тонкий зеленоватый стебель, сплетение белесых нитей, собранную в кокон гроздь бурых клубней, покрытый мелкими шипами синеватый ствол, снова сплетенные в косицу красные нити и будто привязанный к концу косицы желтоватый граненый камушек. Его Айви вытягивала, уже встав на цыпочки и задрав руку к небу. Левой рукой она почему-то себе не помогала.

В просвете между деревьями, на который указывали сцепленные пальцы Айви, с воплем пролетел огромный черный ворон. Вздрогнул, кажется, только Кул.

Желтоватый камушек покачался, чиркая по ядовитым цветочкам борца, лиловым среди лилового. Айви, не опуская руки, спросила:

– Что это?

– Трехсмертник, – сказал Эйди, с трудом оторвав взгляд от камушка. – Лекарство. Очень нужное.

– Не слышала о таком.

Айви так и стояла на цыпочках, вытянув руку к пустому теперь небесному окошку, хотя сохранять такое положение и равновесие ей было непросто.

– Вам не надо, вы этим не болеете, – объяснил Эйди. – Не для вас растили. – И вежливо спросил: – Ты можешь нам его отдать?

Айви обвела взглядом его, Ош, Кула, прислушалась к еле слышной возне куницы, опустилась на пятки, быстро и ловко, но бережно намотала длиннющий корень на ладонь и, помедлив, протянула его Эйди. Ком получился огромным. Эйди принял его обеими руками и погрузил в подставленный Ош веревочный мешок. Мешок исчез в сумке Эйди. Письмарь растер ладони, прижав правую к груди, кивнул Айви, отряхивавшей совсем не испачканные руки, и сказал:

– Большое дело сделала, девочка.

Ош пробормотала что-то на картавом языке, Эйди кивнул и добавил:

– Благодарю, люди мары. Вы очень помогли. Теперь нам пора, простите.

Письмари повернулись и пошли.

Просто пошли прочь меж деревьями и быстро вышли на свет, обливший их и будто лишивший и краски, и спины, и головы, прежде чем стереть из этого мира. Навсегда.

А Кул останется здесь. Навсегда. Точнее, до самой смерти.

Прежде чем исчезнуть из вида, Эйди бережно оправил сумку, прощально махнул Кулу и зашагал в сторону берега.

И это все?

Кул отчаянно глянул на Айви, но она, щурясь, высматривала что-то меж деревьев в другой стороне, против солнца, стоявшего над ялом. Не куницу: та, судя по шевелению травы, мчалась за письмарями.

Даже зверюга стремится к Эйди, а ты стоишь, подумал Кул. Так если мне на прощание рукой помахали, возразил он. Почему на прощание, может, это просто взмах – или даже взмах приглашения. Тебя позвали, а ты стоишь. Хотя нужен им по-прежнему. И они тебе нужны.

И они же письмо для Чепи не передали!

Кул помчался, прыгая через корни и кустарник, выскочил на яростный свет, проморгался и побежал к Эйди, не обращая внимания ни на улетевший с шумом веток возглас Айви, ни на сунувшуюся под ноги и тут же отскочившую куницу, ни даже на Махися, который вдруг показался между рощей и спуском к реке, не в лад, как обычно, размахивая слишком длинными руками.

Потом.

Когда-нибудь.

Эйди и Ош ускорили шаг.

Кул понял, что его все-таки не ждут, замедлил шаг и без особой надежды крикнул:

– Я иду!

И они остановились.

Кул всхлипнул и рванул к письмарям.

5

Никто не знает, откуда на самом деле берутся орты. Вернее, кого ни спроси, знают все, но каждый говорит по-своему и иначе.

Одни говорят, что орт происходит из шевы, порчи, которую скатывают из срезанных ногтей или волос неприятеля, собственных соплей либо слюны, а также особой земли, прячут в берестяную коробочку, кладут под особое дерево, шепчут особые слова и убирают коробочку под печку. Через две луны в коробочке начинает скрестись ящерка или лопнувшая личинка, из которой выпрастывается костистая бабочка. Она каждую ночь бегает или летает к неприятелю и вредит ему: то сломает хвост корове или напугает ее так, чтобы молоко сразу было кислым, то разметает поленницу или стога, то надует угар через трубу, а дверь приклеит к косяку так, что не открыть. Живет шева недолго, луну-две, а подыхает, прилипнув к телу создателя – и у того появляется несводимое родимое пятно. Поэтому зловредных и мстительных мары узнают по родинкам неприятных очертаний. Но иногда, говорят, шева не дохнет, а находит новую прикормку и новый смысл в соседнем лесу или поле и там вырастает в небольшого тяжелого человечка, который всё знает, но ничего не может сказать, отчего ужасно страдает.

Другие говорят, что орт – двойник человека, который есть у каждого, просто обычно невидим. Он заменяет душу спящему или больному человеку, когда первая душа гуляет по пяти уровням неба, он рисует тень, отражение и следы человека, он бурчит в животе и засыпает в отсиженной ноге и он умирает вместе с человеком. Но если человека убивают подло и неожиданно, орт может не успеть умереть, и тогда он бессрочно и бессмысленно бродит по земле, жалуясь так горько, что от натуги может стать видимым, ощутимым и иногда очень опасным, потому что хочет отомстить за себя убитого и за себя забытого.

Третьи настаивают на том, что орт раньше был человеком, а стал нелюдем. Этих третьих больше всего, и они между собой никак не договорятся.

У каждого яла есть свой орт, утверждают самые настойчивые, иногда он виден, иногда нет, но он именно что орт, душа яла, оставшаяся от первого жителя яла, который первым в эту землю пришел, первым на ней поселился и первым в нее лег, а теперь следит, чтобы место было обжитым и угодным потомкам. С настойчивыми спорили нудные, как правило, упертые старцы и матери. Одни считали, что орты – это чуды, другой народ, живший здесь до мары, но разгневавший богов и спрятавшийся от их мести под землю, из-под которой почти не показывается: боги злопамятны и приметливы. Другие полагали, что орты всегда жили под землей и были ее хозяевами, но земля разочаровалась в подземных детях и отказалась от них в пользу тех, кто живет на поверхности. С тех пор орты тоскуют и просятся обратно к мамке, а она ими пренебрегает. Потому всякий орт ревнует к мары и к любому человеку. И ненавидит его.

Впрочем, большинство мары, не говоря уж о прочих людях, про ортов не слышало и слышать не хотело, ибо знало: никаких ортов нет.

Кул тоже это знал, почти всегда. Но с недавних пор он знал, что Махись есть. А орт он, чуд, странный человек или нелюдь безголосая и безымянная, было не так уж важно.

Махись – его спаситель и его друг. Единственный – ну, до сегодняшнего дня. Сегодня у Кула появились новые друзья. Настоящие. Это обстоятельство, конечно, не убирало из жизни Кула Махися. Он все равно друг. Пока, по крайней мере. Внезапный, туповатый и надоедливый даже больше, чем обычно.

Самое смешное, что никто из споривших, знавших и сомневавшихся не замечал Махися. Скользили по нему взглядом, проходили мимо, почти наступали на него – нечасто, но пару раз бывало, – и не замечали. Как не заметил сам Кул, когда падал в тот ручей, хотя позднее не раз видел Махися распластавшимся по дну родника или пруда и удивлялся: неужто можно не заметить выпученные глаза, болтающуюся по течению бородку и блаженно наглаживающие дно пальцы рук и ног, которые в воде словно расслаиваются так, что неверные отражения колыхаются и плавают поверх настоящих ладоней и пяток?

Письмари увидели Махися сразу. Оба.

Сперва они сами потерялись из виду, но Кула видели и ждали. Эйди усмехнулся, когда Кул, взмокший от усилий и отчаяния, выскочил на холм, часто задышал с облегчением и побежал помедленнее, а потом пошел к ним, стоявшим ниже по склону, видимо, так, чтобы не быть замеченными от Смертной рощи и от яла. Кул шел, стараясь не показывать обиды и не озираться на Махися. Тот с явным неудовольствием беззвучно выплясывал за спиной письмарей, время от времени болтаясь, как на качелях, между столбами рук, упертых кулаками в землю. Так он злился на Кула. Ноги у Махися при этом втягивались в туловище, а лицо делалось серо-бурым и сморщенным, как отваренная свекла.

Пусть себе злится, подумал Кул. Привычку завел. В прошлый раз обиделся на выструганную из ясеня основу лука, чуть раньше – на купоросовый рассол для кожи, который Кул завел в прилесном бочажке. Что оскорбило Махися теперь, Кул выяснять не собирался. Его ждали дела поважнее. Небо щедро, дождались.

Кул настиг письмарей и остановился, тяжело дыша. Он придумывал, что сказать. Если про письмо Чепи, то все тут и кончится. Кул получит ненужный ему и вряд ли нужный даже Чепи, раз она скрылась, листок в обмен на отказ от главного желания жизни, от самой жизни, от свободы. Нельзя о нем напоминать, значит. Но чего он бежал-то тогда?

Кул лихорадочно сочинял умный вопрос, а они ждали. Эйди терпеливо, Ош – поглядывая по сторонам, будто чая непогоды, хотя небо было чистым.

Кул не придумал ничего умного и сказал честное:

– Заберите меня.

– Куда? – спросил Эйди спокойно, будто этого и ждал.

– Куда угодно. Вы же к шестипалым сейчас? Вот туда.

– Ты не шестипалый.

– Ну… Вы тоже.

Эйди кивнул, хотел что-то добавить, но вместо этого спросил:

– Куда хочешь-то?

– В степь, – признался Кул тихо, сам не заметив, что говорит на родном языке, так, что получается «на волю».

Эйди, кажется, понял. Покосился на Ош, которая дернула ртом и снова отвернулась, и уставился на Кула, разглаживая и приминая бороду. Кул добавил, теряя уверенность:

– Я оттуда, мне туда и надо. А уйти не получается.

– А с нами получится?

Кул медленно вытер лицо рукавом, чтобы не заорать. Эйди прокартавил что-то длинное, Ош ответила коротко и решительно, повернулась и пошла к берегу. Запретила, с ужасом понял Кул. Колени ослабли, но плюхаться в траву было не по-мужски и не по-степному. Вот гадина, подумал он бессильно. А еще одета так же. Себе одной степь оставить хочет, что ли? Не гадина, а жадина?

– Пошли, – сказал Эйди. – Только побыстрее.

Солнце сверкнуло ярко и нежно, и небо стало, наверное, таким, как в степи, огромным и обнимающим. Кул заколотился в разные слова, которые должны были выразить его благодарность, но Эйди уже шагал за Ош, так что пришлось догонять молча.

Но благодарность вперемежку с восторгом и предвкушением разрывали Кула, так что долго молчать он не мог. Он хотел спросить, куда они отправятся, далеко ли будут ехать, сколько еще писем надо раздать, наконец, как и на чем двинутся в путь. Но эти вопросы показали бы, что Кул глуп и несообразителен. Понятно же, что раз идут к реке, значит, собираются отбыть на лодке или на плоту – лайвы, лоди и скипы здесь поодиночке не ходят, незамеченными не остаются и причаливать не могут. Если на лодке, значит, вниз по течению. Значит, к бесштанным южанам, а сначала, может, и в степь. Может, поэтому Эйди его и взял, а Ош согласилась. Она такая же, как Кул. Она его понимает. Может, даже знает.

– А таких, как я и она, много? – спросил он вполголоса и дернул за ремень на груди, чтобы было понятнее, что он имеет в виду.

– Еще есть, – сказал Эйди.

Кул обрадовался – ведь, если повезет, он больше не будет одним таким уродцем. Кул приуныл – ведь Ош, получается, не обязательно его родственница или соплеменница. Кул вздрогнул – ведь Эйди продолжил:

– А таких, как он, много?

И кивнул на Махися, который вырастал бугорком в траве то слева, то справа, негодующе скаля паутинную пасть на Кула.

Кул обомлел, покосился на Ош и совсем обмер. Ош застыла, холодно разглядывая Махися.

– Вы его видите? – с трудом выговорил Кул.

– Ну да, – чуть раздраженно подтвердил Эй- ди. – Кто это?

Махись, поняв, что обнаружен, страшно возмутился, перекинулся из лугового облика в дорожный, подбежал к Ош и стал тыкать узловатыми пальцами, которые Кул за все это время так и не сумел достоверно пересчитать, в ремешки и мягкие сапоги Ош, то раздуваясь так, что становился почти с нее ростом, то спадая до обычного размера, степнячке по пояс.

– Чего раздухарился? – спросил Кул с едкой досадой.

И за Махися ему было стыдновато, и за себя. Кул ведь даже не подумал, что бросает друга, спасителя и утешителя, который теперь останется один-одинешенек. Мары его не видят, а других ортов нет давно. Так, по крайней мере, Кул Махися понял.

Махись зашипел, растопырился и уставился на Кула. И у Кула во второй раз в жизни утек из головы настоящий мир, а вместо него разлился какой-то другой, слишком яркий, слегка выпуклый и с жирным слепящим отблеском, как на утренней капле росы. Да это и была капля, просто сильно увеличенная. И в этой капле была неподвижная середка, в которой крупный голый мары стоял рядом с перекошенным и как будто приподнятым в воздух, но все равно легко узнаваемым Эйди, и был подвижный край: слева шевелилась лесная тьма, а сзади к мары быстро подходил кто-то чуть сгорбленный в перехваченном ремнями, как у Кула, баулы, так называется моя одежда, полуобморочно вспомнил вдруг Кул, бау – ремень, баулы – ременная, вспомнил и тут же забыл.

Темный лесной мир был чудовищно ярким и страшным, хотя ничего страшного не происходило, пока сгорбленное баулы не распахнулось и не собралось быстро, как единый вытряхиваемый лоскут, и Эйди не повалился в одну сторону, а мары, чуть помешкав и сделавшись сверху неправильным, – в другую, и мир качнулся, перевернулся и медленно превратился в небо, и в этом черном небе распахнулась светлая щель, из которой выдавилась голая, пухлая и очень знакомая жена, выросла на полнеба – и мир вспыхнул весь и навсегда.

Кул видел такое раньше, видел, видел, не такое, а похожее, и это был конец жизни и конец мира, и он валился без дыхания и без крика в пустоту без земли и неба, тоскливо надеясь, что и это падение тоже кончится, кончится, но повторится опять, и он будет падать, теряя всё ровно в тот момент, когда понял, что ничего другого у него нет и ничего лучшего не будет, раз за разом, пока…

– Идем, некогда, – сказал Эйди, выдернув Кула за ремень на плече из бесконечной пылающей тьмы и бесконечной тоски – под свет солнца на кромке Перевернутого луга у нарочно узкого спуска к берегу.

Кул, пошатнувшись, торопливо задышал, смаргивая слёзы и ни на кого не глядя – ни на Махися, который нашел время совать Кулу в голову свои нелюдские видения, ни на Эйди, который может теперь догадаться, насколько впечатлительный и слабый головой помощник к нему просится, ни на Ош, которая, наверное, правда умела так красться, распахиваться и превращать верх человека во что-то непохожее на человеческую голову и шею.

Куда я иду, зачем, подумал Кул растерянно и все-таки осмотрелся.

Махись топтался рядышком, тревожно запахивая рубаху то на левую, то на правую сторону – пояса он не носил, нелюдям не положено.

Эйди и Ош размеренно и очень слаженно шагали в сторону берега.

Гребень холма за спиной проклюнулся сразу несколькими головами, неразличимо черными под бьющим в глаза солнцем. Рядом с одной из голов появилась рука и быстро замахала – получается, Кулу, больше-то в сторону руки никто не смотрел.

Может, Чепи нашли, подумал Кул, неуверенно махнув в ответ. И Позаная, отозвалось в голове с нехорошей готовностью, а Кул с такой же нехорошей готовностью отодвинул подальше и этот отзвук, и соображения о том, на кого был похож стоявший спиной рослый мары из видения, а на кого – пухлая жена, залившая видение яростным пламенем. Надо сказать письмарям, решил он, чувствуя облегчение от того, что придумал что-то, позволяющее сдвинуться с места, и побежал за Эйди.

Махись отстал или просто не стал догонять.

– Там наши, ну, мары, – выкрикнул он, подбегая к Эйди, но тот даже не обернулся и не сбавил шага.

– Некогда, некогда, опаздываем.

– Как это? – спросил Кул с недоумением.

– Опоздали, – отметил Эйди, посмотрев на берег, от которого к ним поднимался Вайговат.

В лесу он Кула догонял, здесь наперерез пошел. Кул нахмурился. Эйди, улыбнувшись, хлопнул его по плечу, очень дружески, и спросил:

– Дорогу на тот утес знаешь? Показывай.

– Туда не ходят обычно-то, – нерешительно проговорил Кул.

– Можешь не идти, – сказал Эйди, убирая улыбку, смерил Патор-утес взором и направился к нему, обойдя Кула. Ош, не взглянув на Кула, двигалась рядом с Эйди, так же размеренно и слаженно. Не горбясь.

Кул подышал, переводя глаза с Вайговата на холм, с которого спешно спускались Озей, Лура и кто-то издали неузнаваемый, стонуще выдохнул, вдохнул, обогнал Эйди с Ош, которые перли в самую Морщинистую западь с железной колючкой, и повел их к Патор-утесу верным путем.

6

Небо было всегда, земля под ним была всегда, на ней всегда рос лес и бежал Юл, рассекая землю, лес и поля, и всегда на земле жили мары. А Патор-утес стоял не всегда. Он возник когда-то, не как часть мира, который всегда, а как человек, который временно.

Патор-утес можно было увидеть с любого края земли мары, если постараться, а кое-где подпрыгнуть, забраться на дерево или взлететь. Никто, понятно, ради Патора не собирался взлетать, забираться да и просто вглядываться. Утес был неприятным на вид – черно-бурый с белыми жилками, складчатый, в облезших лоскутах лишайника – и ненужным по сути. Рядом с ним было сыро, прохладно и неуютно, а на нем самом скользко настолько, что удержаться можно было только на самой вершине, да и то присев и уцепившись за что придется.

Вершина тоже была скользкой и угнетающе стылой, но плоской и довольно просторной, не как срез кончика, сброшенного гигантским ножом, а как рабочая площадка, поднятая вдруг на выскочившем из недр гранитном столбе охватом в сотню дубов. Так, говорят, и было: Патор возник при предыдущем, то ли предпредыдущем Арвуй-кугызе, то есть сравнительно недавно, и в один миг: с утра не было, днем торчит и виден каждому мары, куда бы тот ни спрятался. Но почему так случилось, не говорят.

Говорить про утес считалось неприличным, как неприличным было говорить про попытку птена, вроде выросшего из детского платья, ударить кого-нибудь, или про чужих богов, или про протыкание живого человека и живой земли.

Малки-то шептались с боязливым удовольствием. Так что Кул знал: Патор явился как раз после протыкания земли.

Какой-то безумец, говорят, решил добыть, выжечь и выковать железо своими руками, а не способом, благословленным предками, богами и землей, предусматривающим вытягивание нужных металлов и выращивание нужных вещей с помощью оговоренных рощ, сажаемых над рудными жилами. Безумец втайне от всех вынюхал железный пласт, раскопал его и принялся дробить, вымывать и плавить железные чешуйки, как это делают степные и пещерные дикари на восходной и дневной сторонах. Земля возмутилась и вывернула из себя оскверненный кусок, отставив его подальше, будто на брезгливо оттопыренном пальце.

Дожди и ветра давно сняли с вершины утеса шапку земли, оставив ее лишь в щелях и прожилках посверкивающего камня, но птены и птахи с самым раскормленным воображением охотно указывали на следы не только доменной печи и наковальни, но и самого безумца, череп которого вместе с головой молота вплавился в этот, нет, в этот вот, нет, ты слепой, что ли, вот же в этот бугристый желвак.

Ерунду болтали. Столь сильно обидевший богов безумец не мог остаться частью земли. Он был распылен и выброшен из земли и памяти мары.

Никто не помнил, как звали безумца, кем он был и даже из какого рода происходил. Острастки ради Гуси-крылы говорили птенам, что безумец был Гусем, а Перепела, понятно, – что Перепелом. Между собой крылы считали решенным, что безумец был новичком, свежевзятым женихом из одмаров, кам-маров или предельных маров ледовых болот.

Кул точно знал, что это степняк, такой же как он, и что слово Патор означает не «выворотень», – это степное слово «богатырь». Так, скорее всего, звали степняка, что много жизней назад попал, как и Кул, в ял Гусей и Перепелов, но, в отличие от Кула, был к тому времени в зрелом возрасте и на накале умений, которые не сумел удержать в себе.

Он был железником, тимерче. А стал утесом.

Не худшая судьба. Но Кул себе такой пока что не желал.

Из-за неприличности и неуютности Патор-утес обходили стороной. Но на тихую лайву пытались спрыгнуть именно с него – и одна птаха, считается, запрыгнула. Вчерашняя малка Амуч, единственная мары, кого Круг матерей велел считать мертвой и официально похоронить, несмотря на то что не нашли ни тела, ни малого кусочка, волоса или капли крови, ни отзвука первой души. Так и похоронили: Круг матерей и старцы хором пропели имя Амуч, и Арвуй- кугыза завернул в холстину отзвук, вернувшийся от земли и от леса, унес в крохотную Прощальную избушку и оставил там без пира. Просто отзвук, не тело, не душу – ни первую, ни вторую.

Говорят, Арвуй-кугыза видел вторую душу Амуч то ли в образе орта, то ли без образа, возможно, как видение, подобное тому, что Махись всунул в голову Кулу. И эта вторая душа рассказала Арвуй-кугызе всё, и было это всё таким, что невозможно пересказать кому бы то ни было.

Так Арвуй-кугыза и умер с этим невыносимым знанием.

Не умер же, вспомнил Кул со вспышкой радости, и эта радость укрепила его в понимании: Кул все делает правильно. Арвуй-кугыза жив и даже молод, старцам еще стареть и стареть, Круг матерей полон и силен, мары с ними как река с укрепленными берегами, что будет бежать, пока вода умеет течь, а земля держать. Уход Кула никто и не заметит. И горевать не будет.

Значит, пора уходить.

Почему именно через Патор-утес, Кул поначалу даже не задумался.

Эйди был нацелен только туда, строго и решительно. Эйди видней. Он взрослый, сильный и знающий то, о чем другие, тем более мары, даже подозревать не могут, как самая умная рыба не может подозревать о выдержке сыра или правильном повязывании ремней на баулы взрослого степняка.

Задуматься Кул особо и не мог. Дорога к Патор- утесу была непростой, а голова кружилась от видения, как от последнего побега. Наверное, это хороший знак, начинать с того ощущения, которым сам, без принуждения, завершил прошлый раз, и идти в обратную сторону от неуспеха к успеху, подумал Кул и постарался не улыбаться, чтобы не выглядеть смешливым глупом. Глупы улыбаются, значительные люди значат. Кул это давно понял – как только устал от постоянных усмешек вокруг.

Эйди покосился на Кула, видимо, неправильно понял перекошенность его лица и молча сунул Кулу бурдючок. Кожаный, тепло продавливающийся, очень чужой – из жизни, в которой приходится много ходить и, может, даже ездить верхом на настоящих конях, теплых, фыркающих, почти позабытых, совершая подвиги, сути которых Кул и не помнил, и не очень представлял, но мечтал о которых страстно. Он сухо сглотнул и раздумал вежливо отказываться.

Кул не пил пива и бузы, но в бурдючке было что-то другое, с мятно-горьким запахом. Кулу опять стало весело. Это испытание, понял он, твердо встретил нарочито равнодушный взгляд Эйди и сделал глоток. Жидкость с горьким запахом оказалась, наоборот, очень сладкой. От нее немел язык, пыталось содрогнуться нёбо, грелось горло и торжественно вспыхивал пищевод.

Кул не охнул, не прослезился и даже не споткнулся. Он храбро отпил еще, пусть со второго раза, но почти уверенно заткнул горло бурдюка и вернул его явно довольному Эйди.

Ош посмотрела на Кула обеспокоенно, хотела о чем-то спросить, но, оглянувшись, прибавила шаг и вырвалась вперед.

Ноги и спина у нее были тонкими и мускулистыми, а ременная оплетка манила и заставляла придумывать всякое. Получалось стыдно, но приятно. Интересно, они с Эйди единятся, подумал Кул, и приятность внутри перевернулась, из теплой сладости став холодной тяжкой горечью. Конечно, единятся. Все вокруг единятся, я один урод никому не нужный и всем чужой. Двое нас таких, я да Махись.

Махись болтался то сбоку против солнца, то вырастал почти из-под ног. Кул его усердно не замечал. Не понравилось ему, как Махись себя вел, как кидался и как грубо всунул Кулу в голову свои видения, и сами страшные видения, криво и непонятно отраженные в капле, не понравились тоже. Друзья так не поступают. Ну и не надо мне такого друга. У меня есть другой друг, настоящий. И друг-жена – может, даже сестра или тетка, подумал Кул радостно, ведь это позволяло не печалиться. А если не сестра и не тетка, понял он еще радостней, – даже лучше: можно стать только ее мужем. Пусть она и старше, зато красивая, сильная и своя. С мужем-то ей придется единиться, зачем еще муж-то нужен, особенно если жить не по правилам мары, а по законам остального мира, где, говорят, муж только один, да и жён не сильно больше.

От раздумий о том, много лучше или мало, опять стало жарко, сладко и стыдно. Кул поправил штаны, украдкой оглянулся и заметил то, что Эйди, похоже, увидел давно: их настигала куница. Она рыскала из стороны в сторону, как будто не в силах выбрать, к кому бежать, к Кулу или Махисю. Хозяйка куницы бежала почти сразу за нею, от Айви не отставал давешний птен. Ни Вайговата, ни Озея с Лурой рядом не было.

Видимо, птен долетел до Смертной рощи на еле запитанном крыле, и они вместе с птахой и ее зверьком кинулись зачем-то вслед Кулу с его новыми друзьями. А старые недруги Кула шли своим ходом: других расправленных под себя крыльев, по всей вероятности, не нашли, как и других возможностей срезать путь. Дупла здесь не помогли бы, выходные дупла вокруг утеса не водились, об этом давно позаботился Арвуй- кугыза, намоливший Патор-утесу округу без леса, без жизни, способной подцепить и понести дальше местную злобу, и без чуткости, позволяющей твориться людской волшбе. Вокруг Патора волшба не работала.

– Кул, погоди! – крикнул птен, заметив, что Кул обернулся, и даже махнул приветствием Перепелят, к уху и обратно. Своего нашел, надо же.

Кул пошел дальше. Все равно догонят, в бегунках-то с выставленными на цепкость подошвами. У Кула, Эйди и Ош сапоги с виду были совершенно разными, но одинаково малопригодными для бега по всегда очень скользким здесь, тоже из-за наговора Арвуй-кугызы, траве и почве. Ни Эйди, ни Ош ходу не сбавили.

– Кул! – крикнул птен отчаянно, а куница, вереща, сделала петлю вокруг оскалившегося Махися и, переливаясь хвостом, который раздувался так, будто был втрое толще, чем на самом деле, кинулась под ноги Кулу. Кул споткнулся, ругнулся, но на юркую гадину не наступил.

Та устремилась к хозяйке, Кул зло повернулся к ней, чтобы сказать накопленное, но Айви успела первой:

– Кул, Позаная убили.

Кул замер, пытаясь совместить эти бессмысленные слова с остальным миром, понятным и осмысленным. Айви добавила, замедляя шаг:

– И Чепи тоже.

Она остановилась и беззвучно заплакала, некрасиво сморщив все лицо.

Куница закружилась у ее ног, заглядывая хозяйке в лицо и порыкивая.

Птен пробежал мимо Кула, злобно зыркнув на него, настиг Эйди с Ош, обогнал и встал перед ними, растопырившись. Он дышал быстро и тяжко.

Эйди и Ош остановились, рыскнули глазами по сторонам и снова уставились на птена. Птен, переводя дыхание, сказал:

– Стойте. Сейчас старшие придут, поговорят с вами. Пока ждите.

Эйди картаво пробормотал что-то Ош, та попыталась возразить, но он говорил уже с птеном на языке мары, уверенно и ласково:

– Сынок, нам не надо ждать. Нам уходить надо.

Птен сжал кулаки и насупился. Эйди сказал еще ласковей:

– Сынок, богами клянусь, мы опаздываем. Давай вместе там подождем.

О показал на вершину Патор-утеса и сделал шаг к ней, а значит, к птену. Птен не шелохнулся. Эйди шагнул вправо – птен двинулся вместе с ним, преграждая дорогу. Эйди, усмехнувшись, шагнул влево – и дорогу ему преградил выросший, будто подземная волна принесла, Махись. Не заметивший его птен ткнулся плечом в плечо Махися, вздрогнул и попытался нащупать препятствие.

– Ну ты-то куда, – досадливо сказал Эйди и оглянулся на Кула.

Кул вяло позвал:

– Махись.

Махись через миг оказался возле него и с озабоченной рожей обеими руками обхватил ладонь Кула, оказывается, холодную и влажную, несмотря на жару. Кул попытался оттолкнуть его и сел. Ноги почему-то не держали.

А в пяти шагах от него присел птен, к которому опять потянулся Эйди, всерьез, кажется, решивший взять строптивого мальца с собой. Весь подрост мары с собой забрать хочет, что ли, подумал Кул с удивительным равнодушием.

Птен воткнул кончики пальцев в землю и зашептал, яростно глядя на Эйди. Глуп, подумал Кул, чего выпендривается. Или правда по молодости не знает, что волшба здесь не действует?

Но и Эйди этого не знал. Он тоже присел и ударил птена.

Ударил так быстро и сильно, что Кул бы и не уловил, кабы не Ош. Она уловила, еще до замаха, и успела не только крикнуть что-то коротко и гневно, но и толкнуть Эйди в плечо.

Эйди все равно попал. Птен отлетел и рухнул, как полено. Ош, семеня, упала в другую сторону – так отмахнулся от нее Эйди.

За спиной Кула заверещала куница, а Айви отчаянно крикнула и бросилась к птену. Но ее опередил Махись. Он, раскинув руки на три локтя и оскалив иголочные зубы, мелькнул под хвостом распустившегося платка Айви, вырос рядом за вскочившей было Ош и толкнул ее на Эйди. Они сшиблись и распались, словно расколотая чурка.

Махись был уже рядом с ними. Эйди проворно откатился в сторону, Махись крутнул головой вокруг оси, отвернулся от него и шагнул к возившейся на траве Ош, снова раскидывая руки, – и Эйди прыгнул.

Он явно намеревался свалить орта локтем, но не свалил, а гулко, с хрустом расшибся о Махися, стоящего гранитным выворотнем вроде небольшого, но такого же непоколебимого Патор-утеса.

Эйди шлепнулся наземь, как сырая тряпка, с тонко вытекшим из схлопнутых легких изумленным выдохом, который прозвучал бы смешно, если бы остались поблизости люди, способные смеяться. На Эйди, шипя, бросилась куница и быстро вгрызлась под колено. Надо отогнать, подумал Кул вяло, но не смог ни встать, ни двинуться, ни крикнуть. Сил еле хватало на то, чтобы вдыхать и поднимать тяжеленные веки. Опускались они сами, и воздух выходил из легких сам. И хорошо. Еще и с этим Кул точно не справился бы.

Эйди сипло застонал и хлопнул по кунице ладонью, будто дикарь комара. Куница отпрыгнула и торопливо промыла морду облизываемыми лапами. Шерсть на морде слиплась, с зубов капало.

Эйди зачем-то дотянулся до пятки Ош и завозил пальцами, будто щекоча ее. Сплю, понял Кул, еле разлепляя веки. Небо съехало к глазам, к макушке, всё было отчаянно неправильным.

Куница сверкнула дикими глазами и зубами неровного цвета, рыбкой скакнула на другое, левое колено Эйди и взвизгнув, отпрыгнула, – Эйди дотянулся до нее вывернутым кулаком. Куница неловкими прыжками, будто ее сшибали невидимые пинки, помчалась прочь, пронзительно вереща.

На Эйди набежал и тяжело хлопнулся, норовя раздавить, топтавшийся неподалеку Махись. Эйди удивительно ловко перевернулся так, что Махись упал не на него, а рядом, и очень быстро и легонько постучал по орту низом кулака – в руку, под руку, в грудь, снова в руку. Со стоном сел, начал вставать – и Махись подбил ему ногу, придавил упавшего и накрыл рот Эйди рукой – кажется, продавив бороду и губы темно блеснувшими на толстых костяшках пальцами.

Эйди замычал, снова застучал Махисю по рукам и по животу, и лишь теперь Кул разглядел, что из кулака Эйди торчит острие клинка, по которому на рубаху Махися и на почти не примятую траву ссыпаются крохотные и чарующе ровные серебристые шарики. Махись подскочил на половину роста и снова обвалился лицом вверх.

Эйди сел, клокоча горлом, встал, выхаркнул темный пузырчатый сгусток и сделал шаг к птену. Айви, тормошившая птена так и эдак, вскинула лицо и ощерилась, как куница.

Не шепчи, взмолился Кул. Не шепчи.

Эйди посмотрел на Айви, пошатываясь, шагнул назад, к Ош, с трудом наклонился, не отводя глаз от Айви, которая так и сидела, накрывая собой птена – Эврая, его зовут Эврай, вспомнил Кул.

Эйди, неловко держа левую руку у пояса, правой вслепую сграбастал, сорвал и отбросил лоскут на спине Ош, все-таки поймал ремни, вцепился, поднял Ош с земли, будто суму, и понес, сильно хромая. Первые несколько тяжелых шагов он пытался следить за Айви, дальше пошел быстрее и глядя перед собой. На вершину утеса.

Айви, перекосившись, дернула себя за вышивку на вороте, сунулась Эвраю в лицо, потрясла его, будто гадальный шар, и не закричала даже, а завыла, обратив зажмуренное лицо в сторону яла:

– Арву-уй-кугыза! Скоре-ей!!!

Услышит, подумал Кул вяло. Спасет.

А эти уйдут.

Это неправильно. Уйти им нельзя.

И жить им нельзя, решил он сонно и уставился себе в колени, пытаясь рассудить, что это значит.

Я засыпаю. Меня усыпили. Меня усыпили сладким питьем. Меня усыпил Эйди. Он усыпил меня, убил всех и уходит. И уйдет, если я засну. Он уйдет, если я окажусь слабее его.

Кул ударил себя ладонью в лоб раз и другой, сообразил и сильно растер уши. Было все равно худо, зато Кул сумел встать. И даже устоять. И даже сделать шаг. И другой. И третий.