Отрочество Панфилов Василий
– А вы ещё спрашиваете, – вздохнула тётя Песя, опустив плечи.
После завтрака затеяли игру в покер на расстеленном одеялке. Фира вздыхает, сидючи в десятке метров от нас с какой-то очень девчачьей книжкой. А мамеле бдит!
Девочка может играть в карты, но только с подругами, и не при посторонних. Репутация! Если вдруг да, то люди долго будут поминать такой ужасный проступок как Фире, так и её уважаемой мамеле. А оно им надо?
Девочке ещё замуж выходить, и если даже есть куда, то им надо думать не только о потом, но и о сейчас!
– У колеса, – спрятав губы за картами, сказал Санька, глядя куда-то в сторону поверх карт, – да не вороти голову! В пятый раз вижу этого мужчину.
– Бывает, – соглашаюсь, не слушая, и думая над комбинацией, – не такой уж большой город.
– Бывает, – согласился Санька, – но не так!
– А што так? – насторожился я.
– Человек один, личины разные. Я его попервой случайно заприметил, он рядом с дылдой хромым стоял, корноухим таким…
– Та-ак… – в голове прокрутились не такие уж давние воспоминания, – извини, продолжай.
– Корноухий, да. Типаж! А я… – он смущённо дёрнул плечом, – художник всё-таки. Пусть начинающий, но глаз-то пристрелян! Все эти типажи, образы… учат! Ну и сам по городу ходишь, постоянно примечаешь такое, художественное. Вот и второго случайно взглядом зацепил. Такой себе неприметный, ажно глаз соскальзывает. Вот и…
– На контрасте! – закончил за него Мишка, загоревшись азартом. Он отчаянно старается не косить в указанную сторону, отчего лоб весь поехал морщинами сикось-накось, в разные стороны.
– Вроде того, – кивнул Санька, – ну и сами собой срисовались. Корноухого хромца я потом не видал, а этот, неприметный, попадался. Под личинами! Вот ей-ей, он!
Он перекрестился быстро, и продолжил горячечно:
– Ты хоть как маскируйся, но привычки-то остаются! Нос этак вот чешет, – он вывернул руку, проведя себе под носом ребром мизинца, – голову набок, будто к прикладу, да ещё и глаз зажмуривает.
– И какие личины?
– На Привозе увидал сперва. Ну, после тово разу! Такой себе сезонный рабочий из-под Одессы, только загар немножечко нездешний, северный. Потом конторщик из мелких, но знаешь… походка не такая! Одесситы, они же от москвичей сильно отличаются. Тросточкой иначе поигрывают, руками размахивают. Много разного!
– А он под местного мимикрировать пытался, но неудачно, – подхватил я.
– Ну… выходит, што неудачно, – согласился Санька, – но на самом деле хорошо, потому только и обратил внимание! Просто чуть-чуть не дотягивал. Даже… ээ, не чуть-чуть, а не правильно, што ли? Вот же…
– Ладно, я понял, – прерываю расстроившегося брата, запутавшегося в словах.
– А што это за история с корноухим? – подозрительно нахмурился Мишка, – Ты ведь даже и не удивился!
– Ты играй, играй… не удивился, потому как думал, што просто. Случай! Водка с кокаином на жаре в голову ударила, вот и решил за мной побегать. Ай, да привык на Хитровке! Такая себе сценка, насквозь обыденная и привышная!
– Здесь-то не Хитровка, – наставительно сказал Мишка.
– Да знаю! Говорю же, привык! А тут значица так…
– Пас, – отозвался Санька, – значица так. Думаешь…
– Не думаю! Либо полиция, но в Турцию за мной?! Бред… Жандармерия… хм…
– Ты и с этой стороны приключался?! – завистливо выдохнул Мишка, ещё сильнее понизив голос.
– Немножечко да, но как бы давайте не здесь! Да и не могли выйти. То есть могли, но в самом начале, а не сильно опосля. А теперь… нет, ерунда! Потом, ладно? Кто здесь за тюком может сидеть по соседству, мы не знаем, и потому помолчим.
– Конкуренты? – предположил Санька, – Которые не с дядей Фимой, а совсем наоборот!
– Вот приедем… стрит!
– Опять, – пробурчал Санька, – шулер хренов!
– А он и не скрывает, – засмеялся Мишка, собирая колоду на перетасовать, – Показывай, кстати, приёмчики свои.
– …приедем к дяде Фиме, тогда и начнём решать. А пока – ходим минимум по двое. Штоб в набежавшую волну не нырнуть.
После таких необычностей игра как-то не задалась. Оставив тётю Песю с завздыхавшей Фирой на попечение мелких купи-продаев из числа соплеменников, занялись исследование пароходика.
Совсем уже старенький, низко сидящий в воде, он бойко загребает солёные волны установленными на корме колёсами, иногда откашливаясь воздухом. Трубы высокие, но угольный чад при стихавшем ветерке не успевает рассеиваться, опускаясь на палубу.
Тот случай, когда как ни крути, а жопа! На палубе чадно, в каютах – душно, а из трюмов – гонят!
– Обидно, – философски заметил Санька, получив ни разу не болезненный, но несколько обидный пинок от пожилого матроса.
– Обидно ему! – саркастически отозвался тот, – На пути не стой, так и не будет обидно! Не путайтесь под ногами!
А как не путаться-то? Половина палубы, если не больше, грузами заставлена, да пассажиры кучкуются на моционе, да моряки.
– … а это как… – недавний Санькин обидчик, разузнав ненароком, што тот самонастоящий художник, пусть даже пока и учится, немножечко размяк и подобрел.
– Эх вы, салажата, – бурчал тот, не выпуская трубку изо рта, и возясь с несомненно важными верёвками, – откель-то ещё узнает, как не от меня? Пароходик-то наш не в этом, так в том годе на слом, а сколько всево повидалось! Шторма, и даже воевал старичок, да…
Прозвучали склянки на молитву, и народ засобирался на корму, где уже выносили походный иконостас, а сопровождающий паломников священник размахивал кадилом.
« – Обратно поплывём» – сымая кепку, подумал я, «лучше с турками плыть, чем с паломниками, вот ей-ей!»
– Ма-ам, – тихонечко протянула Фира, – мине таки кажется, или наши мальчики затеяли очередное интересное?
– Мужчины, – поправила мать, – они уже мужчины, пусть пока и возраст! А насчёт затеяли, так куда ж мужчины без этого? Без затеваний? Пока в таком ещё безусом возрасте, так это, я скажу тибе, одни сплошные глупости. Егорка с братьями мине приятно и немножечко странно удивляют на этой фоне!
– За мужчин я поняла и даже согласна, – серьёзно кивнула девочка, – но почему без мине?
– Доча! – мать присела перед ней, – ты таки подумай серьёзно, што ты хотишь? Ты или девочка, и тибе таки немножечко оберегают от тревог, или испытанный боевой товарищ с не совсем теми взглядами, которых ты хотишь!
– А сразу всё нельзя? Штобы девочка, но и товарищ?
– Я тебе вот шо… – Песса Израилевна поперхнулась материнским нравоучением, – нда… Даже и не знаю, доча!
Двадцать третья глава
— Становой! Становой приехал! — орать Кузьмёныш начал издали, раззевая тонкогубый лягушачий рот во всю щербатую ширь, и споро перебирая кривыми рахитичными ногами по пыльной дороге, – Там… становой… и…
— Ну! — рявкнул на него мигом взъерошившийся староста, у которого даже плечи враз стали ширше, закаменев покатыми валунами, – Говори!
Он шагнул вперёд, будто заслоняя собой прочих от неведомой, но несомненной опасности в лице заезжих господ.
– Становой! – выдохнул восьмилетний Кузьмёныш, добежав наконец, и чуть не ткнувшись в старосту, – С земскими!
Мальчишка согнулся в поясе, уперевшись руками в бёдра и задрав голову кверху. Луп-луп голубенькими напуганными глазками… Тьфу ты, даже и подзатыльник такому не дашь! С единой оплеушины на тот свет могёт. И как только душа держится в несуразном тельце?
— В Бога душу… — заругался один из мужиков, сжав древко косы до побеления сильных пальцев, и чуть не до деревяшечного хруста. В иное время ему непременно высказали бы за божбу всяково, но — начальство! В селе! Тут и святой забожится-то, не то што мы, грешники. Многоопытные мужики за всю свою жизнь натвёрдо усвоили, што начальство, оно не к добру. Либо тяготы новые християнам придумали, либо в солдатчину набор, либо иная какая гадость. Известное дело – чиновники! Уу, семя крапивное!
– Точно?! – староста склонился над заробевшим Кузьмёнышем, глядя на него вмиг посуровевшими глазами громовержца. Истукан каменный!
— Агась! -- мальчишка закивал быстро-быстро, мотыляя тонкой шеей с несуразно большой головёнкой, – Мине бабка Лукерья вот так к себе пальцем, потом за ухо хвать! Больно! Вывернула ишшо так… А!? И в ухо всё што надо и наговорила! Земские с ним, но она не разобрала, хто такие, и писарь волостной.
– Ишшо и писарь! – заполошно ахнули среди баб, – Не иначе война, рази посреди лета вот этак! В солдатчину никак брать будут, а у мине Феденька в возраст вошёл, только обженить собрались!
Баба напугано закусила платок, а в её рано выцветших серых глазах начала проступать нешуточная паника, заражая прочих.
– Как же, Феденька… – всхлипнула она, из последних усилий сдерживая вой.
– Цыц, дуры! – староста гневно насупил брови, и мужики повинных баб поспешили навести порядок, щедро раздавая затрещины и ругая супружниц – кто вполголоса, а кто и на всю ивановскую. По характеру!
Какая там косьба опосля таково?! Известное дело, летом один день год кормит, но вот же – приехала беда, откуда не ждали. Начальство! Известное дело, не с хорошими же они вестями?! Какая теперя работа, какое што? Беда пришла, беда!
Собрав струменты, християне пошли до села, сбившись пчелиным роем. В кудлатых головах зрели самые дикие идеи и предположения, потому как известное дело – баре! Чево от них хорошево когда было? Ась? То-то!
До начальства народ дошёл мрачный и взбудораженный донельзя. Воинственный, ощетинившийся сельскохозяйственными орудиями. Фаланга! Во времена былые – сила…
… а потом коллективная память шепнула на ушко про солдат с ружьями, да про пушки картечью прямой наводкой. Куда там коса против пушек!
Приблизившись, християне растеряли добрую половину запала, замедлили ход и начали сдёргивать шапки, нестройно приветствуя незваных гостей. Тех, которые много хужей татарина! Татаре-то, они когда ишшо были! Да и были ли? А иго, так вот оно! Петербуржское. Барское!
– Здрав…
– … барин…
– … милость…
Лица деревянные, чисто идолы колодные, единым топором из пней дубовых вырубленные. Шапки в руках, спины склонены покорно, а вот глаза неправильные – настороженные. Не решили ишшо, скрипеть зубами до самых дёсен и склоняться перед силой, которая солому, аль бунт, и гори тогда вся округа огнями!
– Чево пожаловали-то, господа хорошие? – осторожно осведомился староста, выйдя вперёд, и чувствуя спиной молчаливую поддержку односельчан, – Оно как бы и тово, рановато с податями.
– Без тебя умные люди разберутся, смерд! – рослый, брюхастый становой растрясся с похмелья, да печёночные колики донимают, а от тово сильно не в духе. Гневен!
– Позвольте, Карл Иосифович? – земский чин вышел вперёд, сверкая близоруко пенсне в золотой оправе, отчево у многоопытных мужиков ажно зубы заныли. Известное дело, пинсне! Да ишшо и в золото оправлено.
Как для дохтура, так стёклышки такие первое дело. Учился, значица, без всяких, ажно глаза попортил. А как у стрекулиста[33] каково, так жди беды! Душу вынет, и чужую вложит, за всё по закону ихнему выйдет, без оглядки на нашенский покон.
А тут ишшо и золотое, то бишь матёрущий стрекулист, такой хуже шатуна. Шатун-то, он што, ежели в сравнении? А такой, в пинсне, не одного-двух мужичков задерёт, а всю округу по миру пустить могёт! И на рогатину таково не моги, н-да…
– Прибыли мы для устройства у вас образовательного учреждения, сиречь четырёхклассного сельского училища… – начал стрекулист, отставив назад правую ногу в дорогущем ботиночке, и заложив руку за отворот сюртука.
– Чисто паук, – шепнула одна баба другой, выглядывая у мужа из подмышки, – лядащий такой, што сдыхоть как есть! Ручки-ножки тонкие, а пузо такое, што будто кровушки насосался досыта. – Агась! – ответствовала товарка, – Косиножка как есть! А губёшки-то, губёшки! С синцой. Верно ты, Марфа, сказала – сдыхоть какая-то к нам пожаловала, чистый упырь, не дай Бог таково приснить! От таково не жди добра.
– Чево? – вытянув шею, переспросил староста, дождавшись окончания речи, – вы бы тово… этово, господин хороший, по-русски бы с нами, потому как по-господски не разумеем. Словеса некоторые вроде как и по-русски, а вместях как бы и не по нашенски.
– Вот же… – господин из земства растерянно оглянулся на станового.
– Бунтовать!? – выступил тот вперёд, радуясь возможности выплеснуть плохое настроение, – Вы чего удумали? Против властей идти, смерды?!
Да ни в жизнь, твоё благородие! – староста оглянулся на сельчан, сдвинувшихся ишшо плотней, – Вот те крест! Ты ба нам простыми словесами растолковал, а то мы люди неучёные, таких слов-то и не знаем!
Староста привычно валял дурака, потому как чево ж не разобрать-то? Уж про училище-то он всё понял!
Другое дело, пусть растолкуют учёные господа каждое словечко, а то хвостом только махнут, и нетути их! А християне вроде как и ознакомлены, а на деле – шиш! И даже без масла.
– Школу, дурак! – взъярился становой, надуваясь объёмистым брюхом и багровея одутловатой щетинистой мордой, отчево доброй половине мужиков помстился кабанчик, которого бы и уже и пора… тово, ножичком. И обсмолить, – Школу в вашем селе откроют!
– Ва-ашь бродь! – у старосты ажно ноги подогнулись, от подтверждения самохудших мыслей, – За што нам такое?! Верой-правдой завсегда, а тут такое…
– Бунтовать?! – мясистая рука начала лапать кобуру.
– Не губите! – староста бухнулся на колени прямо в пыль, – Ну куда нам школа? Сами себя еле кормим, через два года на третий кусочничать не ходим, а тут тягло такое!
– Кретины! – становой харкнул, попав на лапоть старосты, отчего у мужика ажно волна прошла по всему телу. Эх-ма… в лесочке бы етого кабанчика встретить, никакой левольверт бы не помог! Если б подальше от деревни только, а то чево ж обчество под нехорошее подводить?!
– Ради вас умные люди ночами не спят! – ярился полицейский, – Законы умные придумывают, а вы… твари неблагодарные… Быдло как есть!
– Позвольте, – земский нерешительно тронул разъярившегося станового за рукав, – кажется мне, тут произошло некоторое недопонимание. Я попробую объяснить этим… э-э, пейзанам, всю суть их заблуждений.
– Пейзанам, – прогудело средь християнам тихохонько – так, штобы баре не услыхали, а то беды ведь не оберёшься! Ишь какие словеса гадкие! Вроде как и без матерка, а будто дерьмом облили.
– Прошу, – едко отозвался полицейский, делая шаг назад, погрозив толпе увесистым, как бы не больше головы Кузьмёныша, кулаком, – у-у, быдло!
– Господа мужики! – начал земский, – судя по всему, произошло элементарное недопонимание. Я представитель земства, зовут меня Виссарион Аполлинариевич…
«– Матёрущий…» – тоскливо подумал староста, принимая самый покорный вид, – «такой все зубы заговорит не хуже бабки-шептуньи»
– … таким образом, содержание школы никоим образом не ляжет на общину.
– И обеды? – переспросил староста угрюмо, – Вот штоб так – без денег?
– Без денег, – терпеливо, но уже с нотками раздражения, ответил земский, постукивая длинными ногтем по вытащенному золотому портсигару.
– И без записей?
– Без записей. Любой ученик обеспечивается горячими обедами за счёт благотворителя. А если оный ученик учится на отлично, показывая высокий ум и должное рвение, то по рекомендации учителя, возможна и стипендия на обучении в более высоких учебных заведений.
– При надлежащем благочестии! – добавил земский от себя, нравоучительно указав на старосту желтоватым от табака перстом.
– У нас недоимки ещё за те лета, – топчась в пыли с картузом в мозолистой руке, тоскливо предупредил староста. Всем своим мужицким нутром он чуял нешуточный подвох, но уловить ево никак не удавалось, – много, страсть!
– Недоимки ваши, равно как и имущественное положение, никоим образом не пересекаются со школьным фондом.
– Чевось?
– Не пересекаются, говорю! – земский начал терять остатки терпения.
– В селе будет выстроена школа, – начал рубить земский, – причём содержание учителя, закупку учебников и учебных пособий, а так же горячие обеды для всех учеников, берёт на себя благотворитель. Всё! Пшёл вон, скотина!
– Так бы и сразу, Виссарион Аполлинариевич, – пробурчал становой, садясь в пролетку, сильно прогнувшуюся набок, – а то ишь, залиберальничали! В кулаке их, в кулаке!
– Ох, Карл Иосифович, – с чувством отозвался земский, усаживаясь напротив, – в такие минут, при всех своих убеждениях, я начинаю понимать противников отмены крепостного права! Ну дети же, сущие дети! Куда им без отеческого пригляд?
– Быдло! – отрезал становой, пхнув кучера сапогом в спину, – Трогай!
– Чево они? – тихохонько поинтересовался Кривой Анфим, глядя в спину отъезжающим барам. – Жалеют, што из крепости нас ослобонили! – отозвался староста, сплюнув вслед и натянув картуз.
– А… – глубокомысленно протянул мужик, – а такой весь из себя поначалу, што фу ты ну ты!
– Все оне одним миром!
– Записываемся! – волостной писарь, оставленный высоким начальством, начал свою работу, усевшись за вынесенным столом со всем своим удобством, – В очередь, становись, растуды вас в качель! Имя, отцово имя, да фамилье. И по гривеннику готовьте!
– Так это, – замялся староста, опасаясь спорить с наделённым нешуточной фактической властью волостным писарем, – вроде как и тово… бесплатно! Господа сказали.
– Остолоп! – писарь брезгливо выпятил мясистую губу и оглядел мужика, как хорошая хозяйка глядит на катях, невесть каким образом оказавшийся посреди метёной избы, – А переписать вас? Официяльный документ, не шутка!
– Ну раз официяльный, – угрюмо согласился староста, нутром понимая какой-то подвох, – тогда оно и да.
– То-то, што и да, – наставительно сказал писарь, чуточку повеселевший от предчувствия лёгкого заработка, – Да распорядись, штобы поесть и выпить на опосля приготовили, да лошадь с телегой!
– Вот те и бесплатно, – сплюнул один из мужиков, подходя с зажатыми в кулаке монетами, – школы ишшо нет, а денежки уже дай!
– То ли ишшо будет! – угрюмо посулил односельчанин.
– И што за зараза нам так подкузьмила? – вслух гадал староста, – Капитан Сорви Голова… Из немцев, што ли? А мы тут при каком разе? Тьфу ты, прости Господи…
Двадцать четвёртая глава
Отмывались истово, до скрипа зарозовевшей кожи, смывая въевшийся угольный чад и осевшую на теле соль, от которой обчесались, как шелудивые собаки.
— Потри-ка спину, — Мишка поворотился костлявым хребтом, – да смелей! Не жалей сил-то! Ох, красота… собственная мыльня, надо же!
— Погоди, — посулил я, водя по костомашкам мочалом, – дядя Фима грозился нас в бани турецкие отвести. Говорит, чуть ли не кусочек рая на Земле, да на все вопросы только глаза закатывает, да бровями играет.
– Живём! – отозвался Пономарёнок жизнерадостно, встав под душ, – Неужто лучше Сандунов? — А мне-то откель знать? Завтра и увидим!
Стол Бляйшманы накрыли так, што даже и скатерти не видно. Вот ей-ей, некоторые блюда даже немножечко сикось друг на дружке стоят, так сильно места не хватает!
— Шалом алейхем! — чуточку нестройно поприветствовали мы хозяев, рассаживаясь на указанные места. С прошлого года дом стал ещё богаче и ещё безвкусней. Везде, где можно наляпать алебастровой лепнины с позолотой, она уже наляпана.
– Шалом у-враха[34]! – солидно ответил дядя Фима, раскабаневший ещё больше, как бы интересно это не звучало по отношению к иудею. В том годе у него живот нависал над поясом брюк, а теперь солидно лежит на коленях, – Садитесь, мальчики! И не надо стесняться! Егорка мине как родной племянник, из которых имеются только двоюродные, штоб они были здоровы и богаты, но немножечко отдельно от моево кошелька! А раз вы таки братья Егору, который немножечко и Шломо для моего большово сердца, то значит, и мине самую чуточку как племянники, пусть даже и названные!
Дядя Фима сочится жиром, искренним гостеприимством, жизнелюбием и неутолимым любопытством. Немножечко проехавшись по ушам Мишке всяким интересным, он начал интересоваться впопеременку за нас и за Одессу.
— Ой вэй, -- жирно вздыхая и не прекращая вкусно жевать, печалился он, выбрав для исповеди почему-то Мишку, – ты бы знал, как я скучаю за Одессу! Такой город, такой город! Во сне иногда вижу. Хотя чего это я, ты и без мине понимаешь, да? Ведь скажи, невозможно ведь не влюбится в эти улочки, в каштаны и акации… а?! А воздух? Чистый же кислород на меду! Я его как в детстве вздохнул…
Дядя Фима начал показывать, как он вдыхал воздух. Жирная его грудь под шёлковой рубашкой заколыхалась совершенно гипнотически. По остекленевшим глазам Мишки, мерно жующево всё, што ему подсовывает Бляйшман, я понял – брат в надёжных руках. Из-за стола он вылезет большим патриотом Одессы, и немножечко колобком с трескающимися штанами.
– … да што ты говоришь!? – тётя Эстер всплёскивает полными руками, слушая Саньку, – Вот так вот триста рубелей одним чеком? Сам Маразли!? Как жаль, шо у нас только Ёсик, и он всё-таки мужчина! Была бы девочка хоть чуть-чуть твоих лет, ты бы ушёл отсюда женатым!
И смеётся! Санька тоже улыбается во все белоснежные двадцать восемь. Смешно! А я таки понимаю, шо ни разу и не шутка, и што если бы да, то так оно и вышло.
– Как дела у Ёсика? – сбиваю я матримониальные планы тёти Эстер, штоб она была таки здорова и думала не о женитьбе нас.
– Ой! – и снова руками – плесь! – Ты тоже за нево скучаешь? Он мине тогда все уши продолбил! Ну да два умных человека завсегда найдут общие интересы, даже если один из них не иудей! Песя! А ты чево как неродная? Кушай! А то худенькая такая, шо глазам смотреть больно!
– Так да! – согласился дядя Фима, нежно глядя на супругу заплывшими карими глазками, – красивой женщины должно быть много, и ещё чуть-чуть немножечко!
– Ой, ну ты скажешь! – женщина кокетливо треснула супруга облизанной серебряной ложкой по руке, – Да ещё и при детях!
– Да! – переключилась она на мине, – У Ёсика всё нормально, и местами даже немножечко хорошо. Он сейчас пока в Англии по гостям, потому как нужно налаживать связи и немножечко политику!
– Хорошо, когда всё хорошо, – кивнул я, – главное вовремя остановиться и понять, што ж ему всё-таки важнее – связи, или таки политика?
– Таки да! – закивала та, – ты понимаешь! А Ёся такой азартный, такой азартный, шо немножечко ой-вэй! Песя, а што там у Кацев? Да? Да ты шо?!
– … а потом она мине такая – крестить! – делилась Фира переживаниями, – Вот так вот, мелко-мелко!
Крестить никого она не стала, а просто развела чуть-чуть пальцы.
– Гадость какая! – отозвалась тётя Эстер, – Ой, мальчики, я не о вашем христианстве!
– Да мы поняли, – отозвался я за всех, несколько иррационально покоробленный. Сам ведь ту паломницу ух как… но то я, мине можно! А когда жидовка тоже самое, то она как бы и нападки с обидками!
– … а потом, – продолжила Фира, кругля и без того большущие глаза, – Жидовка? Крестись! И про грехи предков.
– И эти люди учат нас за жизнь, – осуждающе покачал головой дядя Фима, отчево шевельнулись все его подбородки.
– Кто умеет, тот делает, – вспомнилось мине, – кто не умеет – учит[35]!
– Какой умный мальчик! – умилилась хозяйка дома, – Фирочка, а ты шо такая неаппетитная? Кушай, деточка, кушай!
Накушать удалось всех нас, кроме Фиры, блюдущую себя и талию. Выползли еле-еле, оставив тётю Песю на поговорить с хозяйкой за одесских знакомых.
Чует моя чуйка, шо после такой поездки Песса Израилевна станет таки настоящей восточной женщиной – очень толстой и очень липкой! Потому как стол хоть и унесли, но принесли заново, и такой себе сладкий, шо у мине при одном его виде заболели зубы и приключился сахарный диабет.
А мы во внутренний дворик силы выползти нашли, но на этом и всё. Я вон даже до скамеечки не дошёл, на чистенькой дорожке уселся, ноги едва под отяжелевшее брюхо подтянул.
– Ох, – чуть повернувшись рядышком, Санька заотдувался, – так поели, што как нафаршировались! Вкусно, но до дурноты!
– Скушай кусочек, деточка! – Мишка передразнил тётю Эстер, и удивительно удачно, потому как Санька даже шарахнулся от него.
– Ох, – повторил я, отсмеявшись и чуть не лопнув, – восточное гостеприимство во всей красе! Фира, золотце, как тебе удалось отстоять бастионы твоего котёночного желудка?
– Так, – она чуть смутилась, – сказала, што ты… што мне… ой, да ну тебя!
– Ну, так ну, – согласился я, не став лезть в бабское.
– Как насчёт самовыгуляться? – поинтересовался Мишка с вроде как равнодушным видом. Он уже морально подготовился к отъезду в Москву, но решил за оставшееся время увидеть как можно больше интересного, раз уж скоро назад.
– Кто за? – сам же и подымаю руку, – Единогласно! Встречаемся через пять минут.
– Какие пять минут!? – ужаснулась Фира, – Полчаса, не меньше! Другой город, другие люди! Это в Одессе за нас все всё знают, и на твои любимые штаны под босиком только плечами пожмут. А здесь они скажут то, што увидят своими глазами: к Бляйшманам приехали какие-то оборванцы! И всё, на весь Константинополь.
– Аргумент, – согласился я. – парни, поняли? В лучшее! И одеколоном навоняться не забыть!
Несмотря на запрошенные полчаса, Фира выпорхнула всего через десять минут, крутанувшись перед нами. Никакой особой разницы я не увидел, но закивал одобрительно, на што та просияла, взяв меня под руку с самым што ни на есть собственническим видом.
– Не так штобы чичероне, – предупредил я, открывая ворота, – Ёся Бляйшман провёл небольшую экскурсию, но больше засирал мне мозги своим странным, чем рассказывал о здешнем интересном.
– Ничево! – Санька жизнерадостно помахал картой, – Я ещё в Одессе запасся, в паломническом центре.
– Што-то мне подсказывает, што указаны там ни разу не кошерные ориентиры, – выразил я сомнение.
– Не смотрел пока, не… О! Да, ерундень, – брат досадливо сложил карту назад в карман.
– Ничего, язык до Киева доведёт! – подбодрил его, – Ну што, судари и сударушка? Отправляемся в экскурсию!
Закружившись по аристократическому Маалему с его деревянными особняками, выстроенными с пребольшущим вкусом, как-то незаметно дали кругаля, и оказались в бедных еврейских кварталах Хаскёя.
Улицы стали заметно уже, грязней и обшарпанней. Местами потёки, характерно попахивающие аммиаком. Да и народ тоже… попахивает. Недружелюбный народ.
– Што-то мине подсказывает, – прижимаю Фирину руку к себе чутка покрепче, шо в такие районы нужно заходить с опытными, а главное – хорошо вооружёнными экскурсоводами! Начали кружить в обратном направлении, стараясь не наступить во всякое, валяющееся на улицах, и не столкнуться с недружелюбными местными. Ишь, глазами сверкают!
Я с Фирой на идиш перешёл, штобы вроде как свои. А эти как взъярятся ни с того, ни с сего!
Не знаю, как и почуял эту каменюку, а только успел! Голову Фиры пригнул, да вниз, а там уже новые камни впополаме со слюнями летят.
– Бесноватые какие-то! – охнул Санька напугано. Но напуганный-то напуганный, ножик из кармана достал!
Мы с Мишкой только глазами друг на дружку, да и я сразу Фиру назад, а за ней Саньку. Штоб спины прикрывал, значица.
Сами с тросточками в правых руках, с ножами в левых, и спинами назад идём, каменья отбиваем. Какие тросточкой, а какие так, руками сбиваем.
А эти ярятся! Всё больше дети с подростками, но и взрослые есть.
– Блудница! – как завизжит, да и к нам. А сам хоть и нескладный да дрищеватый, но взрослый вполне дядька. Такой если добежит, то ого! Потому как глаза и слюни вдобавок ко взрослости. Ну а я хоть и не так штобы в форме, но уже и не совсем задохлик. Выпад по всем правилам фехтовального искусства, и кончиком трости – в пах. Н-на!
Тот пополам согнулся, да так, што ажно башкой в камни сцаные уткнулся, как бы и не с размаху. И на жопку! А под ней пятно расплывается.
Вой! Камни чуть не в два раза чаще полетели, только и хорошего в этом, што вовсе уж бестолково, и не так, штобы сильно. Частят!
А мы задом чуть не бег перешли! Слышу только иногда как Санька орёт:
– Расступись, суки! Всех попишу-порежу!
А голос такой, што вот ей-ей – верится, этот порежет. Хоть и на русском орёт, а ведь понимают! С ножом-то.
Каменюка скользком в лобешник зарядила, и кровища сразу. Не сотрясение, а так – сечка. Мелочь! Но мелочь она потом. А сейчас глаза заливает, мешает.
А потом всё больше пропускать стал. Не в голову! Руки, плечи, живот, ноги…
Ой, думаю, попал ты, Егор Кузьмич! Так попал, как нечасто попадал! И ладно бы сам, но невесту да братов втянул, вот где грех.
Умирать уже приготовился, ну или как минимум – заново в больничку, да надолго. И ладно бы только я, но Фира… И-эх! И отчаяние на сердце легло.
Но тут в одном из домов дверь отворилась, и старец вышел, да не боясь – на дорогу! Нас спиной загородил, руки в стороны, и только рукава чорные крылами вороньими всплеснулись. И по-своему! Звучно так, будто проповедь в церкви читает.
Не идиш, а другое што-то, только с пятого на десятое и понятно. Слушают! Орут, потом потише, ещё тише, потом совсем развернулись, да и ушли.
А старец, как так и надо. Будто и не сомневался, што послушают и уйдут. Хотя иначе одет! Иное течение, значица.
К нам повернулся, голову набок чуть, да и спрашивает на идише:
– Зачем вы в таком виде сюда забрели?
У мине от таково вопроса ажно заколдобилось всё. В каком таком?!
Старец только глаза наверх, и на иврите што-то такое… Вид такой, што будто Моисей с Богом разговаривает, только не шибко величественный пророк из Ветхого Завета, а будто молью поеден, и преизрядно. От старьёвщика пророк, из сундука нафталинового вытащен.
– Из России? Переселенцы? – и снова голову на бок, чисто птица ворон.
– Из России, но просто. В гости, – мне как-то не экзерсисов словесных, кровищу с морды лица утереть пытаюсь. Санька разговор и перехватил.
– … Маалем… Бляйшман…
Старец рукой махнул, спину ссутулил, и вперёд. Вывел! Дяде Фиме ещё выговор за нас, а тот даром што богаче стократно, слушал этого почти оборванца, и только головой кивал виновато, да отдувался, потея. Да на улице, перед всеми соседями!
А потом, не заходя, старец развернулся и назад засеменил. Ссутулившись.
– Н-да! – только и сказал дядя Фима, отдуваясь, – Хочется сказать много ласковых, но ребе вправил немножечко заранее мозги, и ласковые слова я могу говорить только себе! Заходите в дом, сейчас врача вызову. Н-да…
… – так себе ситуация, – говорил дядя Фима час спустя мумифицированным нам. Фирка почти не пострадала, а мы – синец на синце и ссадина на ссадине!
Руки у Бляйшмана меж колен толстых зажаты, чуть вперёд наклонился. Расстроен, это видно, не серчает!
Читать бесплатно другие книги:
