Дипломная работа Панфилов Василий

Глава 23

Поджав ноги под несколько обшарпанный венский стул и согнув их в носках, Владимир Ильич работал с документами, отгибая то и дело пальцем правое ухо. Близкие, хорошо зная привычки Бурша, ходят в такие минуты на цыпочках, не докучая хлопотами и пустыми разговорами.

В узкой полутёмной спаленке, превращённой в кабинет, поместился только письменный стол, стоящий у настежь открытого окна, выходящего на одну из улочек Тампля, диван, да два массивных письменных шкафа, битком набитых книгами и разбухшими от бумаг папками. Тесно, не слишком уютно, да и уличный шум не слишком способствует работе, но…

… Ульянов привык. Бывало хуже! Собственно, почти всегда…

Документы пролистываются, прищуренные глаза бегают по строчкам и цифрам, а на лице всё больше проступает озабоченность.

– Надо вникнуть! – живо произнёс революционер, – Поосновательней, – и развернувшись на стуле к двери, крикнул:

– Надюша! Кржижановский[52] не подошёл ещё?!

– Тебя только ждём, – мягко отозвалась супруга, показавшись в дверях, – отвлекать не хотели, очень уж ты заработался.

– Замечательно! – отозвался Ульянов, забирая бумаги со стола и моментально оказываясь на ногах. Несколько шагов, и он уже в полутёмной, неуютной гостиной, заставленной порядком обветшавшей мебелью, где на продавленном диване сидел Глеб, тут же, впрочем, поднявшийся.

Пожав руку старому другу, Владимир Ильич подхватил супругу под локоть, и менее чем через минуту они уже втроём спускались по лестнице, оживлённо разговаривая на ходу. Так же, на ходу, они здоровались с соседями, по опыту уже зная, что стоит только проявить вежливость чуть больше положенного, как изнывающие от любопытства парижские обыватели вцепятся оголодавшим клещом.

И ладно бы, любопытство их имело хоть сколько-нибудь политическую окраску, так ведь нет! Обычное желание обывателя погреться в лучах чужой славы, покопаться в грязном белье и хвататься потом знакомством с «Русским Маратом», ну или «Робеспьером», это уже от фантазий обывателя зависит. К чорту!

Как всегда почти, обедали Ульяновы вне дома. Надежда Константиновна обладает множеством достоинств, но хозяйственных способностей, да и амбиций, она лишена начисто.

Заняв столик под навесом в близлежащем кафе и утолив первый голод, продолжили разговор.

– … не смейся, Глеб, – Бурш потёр переносицу, – но ведь и в самом деле проблема! Никогда не думал, что скажу такое, но мы решительно не умеем работать при избытке средств! Год ещё назад партия экономила каждую копейку, и мы чудесно сумели приспособиться к вечному нашему безденежью и нищете.

– А сейчас… – Ульянов замолк ненадолго, плотно сжав губы, – меня пугает мысль, что неумение наше распоряжаться свалившимися деньгами может совершенно дискредитировать движение!

– Проблемы этического характера, – медленно кивнул Кржижановский.

– В том числе! – энергично согласился Ульянов, – Я уже вижу, как у некоторых товарищей, притом весьма, казалось бы, достойных, зарождается привычка тратить деньги из наших африканских поступлений без должной оглядки. Было бы интересно познакомиться с твоими взглядами на этот счёт, прежде чем выносить вопрос на обсуждение ЦК.

Он протянул Кржижановскому документы со своими пометками и закладками, экономя время товарищу. Читая, Глеб Максимилианович не забывал о кофе и рогаликах, но вкуса совершенно не чувствовал. Надежда Константиновна, расшалившись как девочка, подсунула ему салфетку в руку…

– Тьфу! Надя… – с укором посмотрел на неё Кржижановский, держа обслюнявленную ткань, но сам же, не выдержав, засмеялся, переглядываясь с Ульяновым и смеющейся Надеждой.

– Проблема серьёзная, – выдал своё заключение Глеб Максимилианович несколько минут спустя, отложив документы на край стола, – и к сожалению, не только этическая. Большие деньги, как бы странно это не звучало, могут развратить партию.

– Уже… – он потёр переносицу, прикрыв глаза, – звучат голоса, что мы имеем право на некую компенсацию за годы, утерянные на подпольной работе, в тюрьмах, ссылках и на каторгах. Пока негромко.

– Безобразие и дикость! – не выдержал Ульянов, сжимая кулак, на что Кржижановский только пожал плечами, – Компенсацию?! Это подло!

– Подло, – глуховато согласился друг, – но такова человеческая природа.

– Если мы не будем бояться говорить даже горькую и тяжелую правду напрямик, мы научимся, непременно и безусловно научимся побеждать все и всякие трудности[53], - сощурив глаза, сказал Ульянов, – О человеке судят не по тому, что он о себе говорит или думает, а по тому, что он делает. Я…

Он непримиримо сощурился.

– … могу поддержать оступившегося, но если человек пришёл в Революцию не бороться за освобождение народа, а улучшать своё материальное положение, то он нам не товарищ, а в лучшем случае попутчик! Если человек видит конечной целью не Революцию, а себя в Революции, то он нам не товарищ!

– Партмаксимум! – выпалила молчавшая доселе Надежда Константиновна, и поспешила объяснить свою мысль.

– Если человек занимается партийной работой и живёт на деньги партии, он не должен барствовать! Доход на уровне учителя, мелкого чиновника или заводского рабочего[54] вполне достаточен. Если нужны деньги на покупку литературы или иные партийные нужды, их нужно выделять особо и под отчёт.

– Умница, – восхищённо сказал Ульянов, и супруга, не избалованная лаской, зарделась смущённо.

– Нет, Глеб, ты слышал?! – повернулся он к другу, – В самом деле, решение простое и архилогичное, так что возражать по существу будет сложно! А деньги можно будет пустить на помощь политическим заключённым в Российской Империи, и их семьям!

– Полагаю, – усмехнулся Ульянов зло, – против таких трат наши новые бояре возражать не посмеют.

– Согласен, – кивнул Кржижановский, никогда почти не расходящийся во взглядах с другом, – Единственное, нужно предусмотреть средства для создания партийных школ.

– Архинужно, – закивал Владимир Ильич, – давай вчерне проработаем твои предложения по партийным школам, и конечно же – Наденькину идею по партмаксимуму. Очень своевременно, Надюша… умница!

– Да пожалуй, – Глеб Максимилианович почесал переносье, – и не вчерне надо. Есть у меня серьёзная опаска, что ряд… хм, попутчиков воспримет в штыки идею партмаксимума.

– А вот здесь ты прав! – энергично согласился Владимир Ильич, – Итак…

– Я отойду, – встала Крупская, подхватывая висящий на спинке стула ридикюль.

– Да-да… – рассеянно отозвался супруг, погружаясь в планирование.

Несколько минут спустя, приведя себя в порядок и попудрив носик, Надежда Константиновна вышла из уборной кафе, обдумывая тезисы партмаксимума, но…

… получалось, если честно, не очень. Неизбалованная ласковыми словами супруга, она сильно смутилась похвале, а пуще того – выразительному взгляду Володи. Взгляду, в котором смешалась воедино гордость товарища по партии и мужское, собственническое начало при взгляде на желанную женщину. Свою женщину.

Женская её натура радовалась этому взгляду, в то время как бесполая, партийная половинка естества, ела душу поедом. А не потому ли Володя похвалил её, что с некоторых пор она стала следить за собой?! Ничего особенного, но… это всё-таки Париж, где умение одеваться элегантно и недорого буквально витает в воздухе.

Мучаемая этой двойственностью, женщина замедлила шаг. Покусывая губы и вздыхая, она рассеянно поглядывала по сторонам и…

… едва не споткнулась при виде знакомого лица.

– «Рачковский»[55], - пронеслось в её голове, и женщина, сделала шаг назад. Личность одиозная, известная любому революционеру или оппозиционному политику. Постоянного персонала у него немного, но официальная должность позволяет нанимать для слежки за революционерами отставных филеров французской полиции, а полная беспринципность – пользоваться услугами уголовников.

Погромы типографий, нападение на революционеров, создание фальшивок, разнообразные провокации[56], работа с французской прессой против революционных эмигрантов и многое другое, притом методами самыми нечистоплотными, это всё он, Рачковский.

С недавних пор французское правительство перестало вовсе уж безоглядно подыгрывать Ники, и старательно не замечает действий как полицейского Департамента, так и противной стороны. К вящему неудовольствию равно революционеров и Кантонов, баланс всё равно выходит в пользу полиции Российской Империи, но…

.. хоть так.

К счастью, глава заграничной агентуры Департамента полиции в Париже не узнал обновлённую Надежду, скользнув по лицу и фигуре безразличным взглядом. Остановившись чуть в сторонке, она не стала подходить к столику, за которым разговорились Володя с Глебом, и принялась наблюдать.

Сердце колотилось отчаянно, но вспомнив уроки конспиративной работы, женщина с лёгкой, несколько вымученной улыбкой пошла вдоль столиков в кафе, будто выглядывая знакомых. Несколько томительных минут… и она уверенно опознала не только сотрудников Департамента полиции в Париже, но и неких странноватого вида личностей, направляемых полицейскими.

Личности эти затерялись бы в Охотном ряду Москвы, но здесь, в стремительно русеющем Тампле, картузы и косоворотки хоть и не являются чем-то вовсе уж из ряда вон необычным, но…

… рядом с полицейскими, которые старательно делают вид, что они просто прогуливаются рядом?

– «Провокация? – мелькнула мысль, – Или…»

… а затем Надежда увидела переглядывание охотнорядца с Рачковским, искажающееся решимостью лицо и…

… револьвер, вытаскиваемый из-за пазухи.

Время замедлилось, и Крупская, перехватив ридикюль в левую руку, выхватила из него пистолет «Браунинга» и…

– У-умри-и! – широко распахнувшись, вытолкнул волосатый рот охотнорядца, и дуло огромного револьвера начало опускаться, целя в спину Володи.

… она успела в последний момент.

Выстрел! Ещё раз!

… и фигура охотнорядца осела на брусчатку, не подавая более никаких признаков жизни[57].

Не успел охотнорядец упасть, как Володя и Глеб уже оказались на ногах с оружием в руках[58]. Грохот выстрелов…

… и два трупа в косоворотках упали, опрокидывая столики. А потом…

… визг! В Париже не привыкли к терактам, и публика отреагировала крайне живо.

Не опуская пистолет, Крупская мерялась взглядом с Рачковким. Короткое противостояние взглядов… и полицейский, пожав едва заметно плечами, приподнял с насмешливой улыбкой шляпу.

– «До следующего раза!» – прочитала она по губам.

Глава 24

Сердце лупит по рёбрам как боксёр-профессионал, норовя разломать к чертям грудную клетку, победив меня инфарктом до окончания жизненного раунда. А британский таможенник, как назло, задерживается на раскалённой палубе «Авроры».

Капитан, вместо того, чтобы сунуть ему на лапу и выпроводить наконец вон, общается, как с давно не виденным старым приятелем. Будто встретились два одноклассника невесть через сколько лет, и хотя карьера у них сложилась по-разному и точек соприкосновения практически нет, постоянно в разговоре всплывают школьные годы, фраза «А помнишь?» и ностальгия…

– Ой, бля… – слышу позади себя, и молча показываю кулак, заложив руку за спину. Наконец, чиновник явно нехотя покинул палубу, неспешно спустившись в шлюпку с гребцами-индусами, и коллективный выдох экипажа прошелестел по судну, накалённому готовностью к вооружённому сопротивлению и возможностью прорыва из порта на всех парах.

– Отвела матушка-Богородица, – громогласным шёпотом сказал второй механик, истово крестясь, и примеру его последовала добрая половина экипажа. Сдерживая добрые и ласковые пожелания, я только рыкнул сдержанно, но народ внял и заткнулся наконец, став молиться без прежнего громогласия.

– Што так долго? – нервенно поинтересовался Санька у невозмутимого капитана.

– Долго? – удивился тот, прикусив трубку, – Разве? Обычная беседа двух джентльменов, и нам очень повезло, что матушка достопочтенного мистера Добкинса имеет курляндские корни, и во мне он, некоторым образом, увидел земляка.

Санька искривил губы, но смолчал, зная уже цену таким вот мелочам. Чиновник колониальной администрации в Индии, даже мелкий, далеко не царь и Бог, но…

… для подчинённых разница невелика. И если белый сахиб благосклонно настроен к морякам, то кто они такие, чтобы идти против Воли Сахиба?!

– Никаких увольнений, – коротко сказал я, окинув экипаж выразительным взглядом, – а то помянет кто на берегу «Матушку-Богородицу», и нам конец.

Загримированный, я выгляжу лет на тридцать, более всего походя на янки из Нью-Йорка. Не то чтобы у британцев с американцами ныне любовь и лобызание в дёсны, но акцент в моём английском почему-то именно нью-йоркский, и деваться в общем-то некуда. Могу имитировать ещё шотландский, но скверно и скорее для тех, кто не часто сталкивается с шотландцами в реальной жизни.

Потрогав рыжеватые бакенбарды и одарив ещё раз выразительным взглядом второго механика, спустился в шлюпку вслед за Акселем Генриховичем, и загребной навалился на вёсла. Пока матросы гребли, я всё поглядывал на наш корабль, пока Суви не похлопал меня по руке, успокаивая.

– Фсё в порядке, – с улыбкой сказал он, не вынимая трубки изо рта, – мы надёжно замаскировали нашу «Аврору», не признают.

Мелькнув в таможенному управлении Тривандрама как владелец груза, оставил всякие формальности на капитана, сам же вышел на улицу и закурил сигару, как часть тщательно продуманного образа. Влажная жара снова навалилась на меня, и я тысячекратно проклял «бремя белого человека», обязанного и в тропиках одеваться согласно моде континентальной Европы или Туманного Альбиона.

Выцепив взглядом мелкого служащего из индусов, дёргаю еле заметно подбородком, и вот уже немолодой, грузный человек стоит перед мной, кланяясь по индусскому обычаю. Он не обязан, ибо я не его начальник и даже не британец, но…

… почитание белого человека вбито в них даже не палкой, а картечью и пушечными ядрами.

– Сахиб… – снова поклонился индус, позволив себе вопросительную интонацию.

– Проводника, – даже не глядя на него, коротко бросаю я, промокая пот платком и проклиная мысленно приклеенные намертво бакенбарды и бородку, – хочу пройтись по городу, посмотреть на достопримечательности.

Снова поклон, несколько шагов в сторону…

… и раболепный индус преобразился в грозное божество. Несколько фраз на хинди, суета среди отирающихся во дворике служащих и слуг, и вот уже передо мной, склонившись в поклоне, стоит мальчишка лет пятнадцати…

– «Сам-то многим старше…»

… довольно бойко изъясняющийся на английском. Акцент, разумеется… но это вечная беда колоний.

Парнишка оказался из вайшью, а не шудр, что свидетельствует об особом ко мне уважении… наверное. Бойкий, но почтительный, он говорил со мной, прикрывая ладонью рот, отчего его акцент только усиливался и приходилось постоянно переспрашивать.

Лицо под гримом зверски чешется, жарко даже в чесучевом костюме, так что раздражительного и брюзгливого янки я отыграл на все сто!

Коровы на улицах, толпы народу, одуряющий запах благовоний, смешивающихся с запахами навоза, факиры и танцовщицы…

… не радует ничего, но я прочесал город вдоль и поперёк, не доверяя карте, и собственноглазно рассматривая пути возможного подхода и отхода. Зная по опыту, что если что-то может пойти не так, оно непременно пойдёт не так, я составил план со множеством ответвлений, но…

… ни в коем случае не в жёстких рамках! Место для импровизации непременно должно быть, мы же всё-таки не профессионалы.

Наконец, он… храм Падманабхасвами, более чем впечатляющее строение, избыточно украшенное статуями и барельефами до полной потери вкуса. Впрочем… стоп! Это уже вкусовщина человека, привыкшего… а вернее – приученного к иным культурным ценностям.

В храм я заходить не стал, да и не смог бы, наверное. Насколько я знаю, пройти внутрь может только правоверный индуист, и возможно… но сильно не факт, британцы по согласованию с княжеской семьёй Траванкора.

Заглушая пары, катер остановился у самого берега, и пройдя на нос, я прыгнул в воду и побрёл вперёд, подталкиваемый в спину волнами Индийского океана. Почти тут же меня обогнал второй механик, желающий реабилитироваться за «Богородицу», и пройдя чуть вперёд, залёг в кустах с «Мадсеном», прикрывая высадку.

– Радж… – тихо позвал я, и кок вышел вперёд. Короткий жест, и он пошёл чуть впереди, едва видимый в сгущающейся темноте. Если вдруг паче чаяния столкнёмся с кем-то из местных в ночи, пара фраз на хинди даст нам несколько секунд форы. Наверное…

Одеты мы как местные, и по идее должны сойти за контрабандистов, коих в здешних местах как грязи. Система управления в Индии сложная, и власть британцев абсолютна только в каких-то ключевых вопросах.

Княжеские семьи Индии также имеют свою толику власти, притом у всех эта толика разная. Травандрам, к примеру, не находится под прямым управлением британской администрации, хотя представители этой самой администрации в нём имеются. В общем…

… всё сложно, и контрабандисты в этой юридической системе из прецедентов, казусов и законодательных дыр чувствуют себя очень уверенно. Белые, к слову, также встречаются, и не так уж редко.

Около получаса мы продирались через прибрежную растительность, густую и полную змей. Идти приходилось медленно, шурудя палками по кустам и подсвечивая перед собой фонарём. Маршрут самый причудливый, обойти пришлось крохотную рыбацкую деревушку и стоянку… да похоже, что «конкурентов», расположившихся на поляне, прикрытой вековыми раскидистыми деревьями.

Наконец мы углубились в развалины какого-то древнего храма или вернее – какого-то храмового комплекса, затерявшись в лабиринте из обвалившихся стен и зализанных дождями и ветрами статуй и барельефов.

– Здесь… – прошептал Радж, обильно потея, – под плитой…

Он показал на ничем не примечательную каменную плиту, являющуюся, на первый взгляд частью стены.

– Ага… гулким шёпотом пробасил Сергей Хренников, подходя с ломиком наперевес, – сюда, значица?

– Ага… – пропыхтел он, сдвигая плиту, и я уже собрался нырнуть в подземный ход, но Санька дёрнул меня за ворот.

– Сдурел?!

– Пф-ф…

– Александр Фролович прав, Егор Кузьмич, – решительно поддержал брата Карл Людвигович, – не сочтите за лесть, но ваша голова будет ценней всех наших.

– По крайней мере…

Он усмехнулся.

– … до конца ещё не начавшейся войны.

Признав его правоту, я пропустил заулыбавшегося Хренникова, валуном вкатившегося в подземный ход.

– Чисто! – донеслось полминуты спустя, а почти тут же Сергей решил выглянуть сам.

– Ну то есть грязно, – поправился он, – но сторожей нет.

– Давай… – толкнул его брат, – сторож!

– Ага! – человек-валун вкатился в проход и пошёл впереди, подсвечивая дорогу высоко поднятым фонарём и не выпуская ломик из рук. Внутри неожиданно просторно, вполне себе железнодорожный тоннель на колею двухпутку, в котором можно спрятать несколько составов, а по бокам проложить тротуары. И камень, камень, камень… подогнано так, что ни следа сырости.

Камень сплошь изрезан письменами и узорами, никак не укладывающимися в ни в местную письменность, ни в искусство. Линии проще, лаконичней и в то же время изящней, будто строили тоннель представители совсем другой цивилизации. И…

… немного чуждой. Чувствуется нотка чего-то допотопного, додревнего…

– … вентиляция есть, – прервал мои мистические размышления Санька, зажигая взятый с собой факел, – видите? Не вверх дым идёт, а по тоннелю протягивается.

– Ну, и то славно, – бормочет штурман, кусая губы.

– Нервничаю, – шёпотом признался он, улыбаясь чуть смущённо, – нет у меня привычки к подземным приключениям.

– А… привыкнете.

– Хм… не уверен, что хотелось бы, – улыбнулся он искренне.

Несколько раз мы останавливались, делая фотографические снимки и зарисовки особо интересных участков стен, но очень ненадолго. Поворот и…

… на каменном полу, среди грязи и мусора, лежит золото…

… много золота! В драгоценных сосудах и глиняных горшках, в давно истлевших деревянных сундуках, грудами поверх истлевших кулей и просто на полу.

– Это больше, чем я мог даже представить, – севшим голосом сказал Карл Людвигович.

Как заворожённые, мы бродили среди россыпей золота и серебра, присыпанных пылью драгоценных камней и лежавших грудами – навалом, камней полудрагоценных. Единственное, предметы явно ритуального характера, по негласному уговору не трогаем.

– Это… – сказал Санька, и его заело. Не зная, что выбрать, мы начали стаскивать в центр огромной комнаты драгоценные камни и ювелирные украшения, а потом…

– … здесь ещё комната! – гулко ахнул Хренников, – Ещё залы!

Голос его, нарушив негласную, торжественную храмовую тишину, эхом прокатился по залу, и подземелья тряхнуло, как при землетрясении. Стены раскололись, и из щелей, шипя, начали выползать огромные кобры с раздутыми капюшонами. Сотни и сотни кобр…

… мы побежали в диком страхе, но проход оказался перекрыт сдвинувшимися плитами.

– Стреляй в них, стреляй! – закричал штурман, выхватываяпистолет-карабин «Маузера» и спешно приделывая приклад. Несколько томительных мгновений, и мы открыли стрельбу, но…

… без особого толка. Попасть в вёртких тварей не так-то просто, а тем более когда их сотни. Первым погиб Хренников, рухнув на пол в змеином клубке. Потом Ульян Степаныч, кряжистый старовер, потом…

… Санька. А я…

.. проснулся.

* * *

– Ах ты ж в Бога душу мать… – заругался я, хватая ртом воздух и распутываясь из простыни, намотавшейся на шею. Скинув промокшую от пота простыню на пол, пошёл в душ, где долго стоял под струями едва тёплыми струями, подставив лицо и жадно глотая воду пересохшим ртом.

– Жарко, душно, – повторил я как мантру, опуская голову, – ещё и простыня намоталась, вот и приснилась херь… Но блядь! В который раз уже храм этот чортов снится! Глупость, глупость это несусветная! Так ведь?

Не одеваясь, голым плюхнулся в кресло, но почти тут же встал, накапав себе валерьянки.

– Ебическая сила… аж зубы от стекло стучат, вот это пробрало! Клад, блядь…

Упав снова в кресло, задумался. Клад… если мне-в-будущем не изменяет память, что вообще-то не факт, деньги в храмовом хранилище колоссальные. Но…

… это не клад, а именно что храмовая казна, о существовании которой хорошо знают как местные жители, так и британцы. Знают, и не лезут!

Прежде всего потому, что они понятия не имеют, сколько там золота и драгоценностей… Ну и далеко не последнюю роль играет тот факт, что это, мать его, Святилище! Тронешь его, и на дыбки поднимется вся Индия! Прецеденты были.

А княжество, между прочим, не под прямым контролем британцев… Собственно, как и вся Индия, представляющая собой то ещё лоскутное одеяло. Британцы опираются здесь не только и даже не столько на силу, сколько на интриги, а сила по большей части…

…заёмная. Сипаи…

…гуркхи и прочие… коллаборационисты.

Впрочем, они себя предателями в большинстве не считают, ибо являются, как правило, выходцами из княжеств и земель, где британцы изображают некое подобие союзничества.

Единственное, что их связывает всерьёз, так это религия. Тронешь, и вся Индия встанет! Вот британцы и не лезут…

– И мне не надо, – повторил я для кого-то, насылающего подобные сны, – совсем не надо! Пусть британцы…

Я будто споткнулся и принялся обдумывать идею, ещё совсем сырую и не факт, что из неё выйдет хоть какой-то толк, но…

…мне ведь не нужно даже, чтобы британцы действительно вскрыли храм, мне нужно, чтобы в это поверили индусы!

– Провокация, которая может обернуться революцией, – пробормотал я, кусая губу, – Хотя нет! Скорее полномасштабным восстанием! Война с Британией, если верить аналитикам, в будущем году неизбежна, как снег в России зимой. Подготовку просто не отменить…

Подготовка к чему бы то ни было стоит денег, а подготовка к войне – колоссальных. Заготовить продовольствие и переместить его, оторвать рабочих от станков, а фермерских сыновей от их наделов. Переместить массу грузов из точки «А» в точку «Б», притом к строго определённому времени, это всё очень дорого!

А подкуп политиков нейтральных стран? Продавливание нужных законов, актов и постановлений?

Наконец – подготовка к определённой дате вооружения вообще и флота в частности. Оружие, технологии и даже военные концепции имеют свойство устаревать, а постоянно держать в напряжении казну ради военных расходов, это ни одна экономика не потянет!

– Отступить и перегруппироваться? – я задумался, но пришёл к выводу, что Великобритания не может себе этого позволить. Неудачная для неё Англо-Бурская больно ударила по престижу Империи, и сразу в Колониях полыхнуло. Вон… по Индии до сих пор угли восстаний полыхают, да и в Китае, хотя боевые действия и прекратились официально, ещё очень долго будут бегать мелкие бандочки численностью в две-три тысячи человек.

Отступив, даже временно, Британия покажет слабость, и если Колонии она сможет утихомирить, то вот Франко-Германский дуэт может и хочет (!) изменить расклад сил в Европе.

– А значит… – пробормотал я и замолк, – а чорт ево знает, што это значит! Придумается, так и придумается, а нет…

Глава 25

Несмотря на уверения Акселя Генриховича, я, признаться, изрядно нервничал, но перекрашенная «Аврора», получившая имя «Эос» и несколько фальшивых надстроек, не вызвала в Батавии[59] ни малейшего интереса, равно как и моя загримированная физиономия.

Нужные штампы и разрешения у портовых властей мы получили за считанные часы, после чего спокойно пополнили запасы топлива, пресной воды и свежей провизии, и снова вышли в море. В городе ныне неспокойно, и то, что капитан не стал отпускать команду на берег, никого не удивило.

– Я говорил вам, Егор Кузьмич, – усмехнулся Суви, раскуривая трубку на капитанском мостике, – что вы видели проблемы там, где их не было изначально. Пароходы нашего типа выпускались лет двадцать по всему миру, и сколько их создали за это время, я даже угадать не возьмусь. Обычный, ничем не приметный труженик океана, побитый штормами и годами, ни-че-го интересного.

– Документами, – он пыхнул дымком, – на все случаи жизни мы ещё в Дурбане обзавелись, да и Карл Людвигович отыграл прекрасно.

– Х-ха! – вырвался у меня нервный смешок, – Признаю, отменная актёрская игра! Этакий растяпа из провинции, всю жизнь богатеющий думками, и получивший внезапно свалившееся наследство! Очень, очень тонко! Как на него в портовом управлении смотрели!

Штурман чуть склонил голову, улыбаясь довольно и пуша усы.

– Признайтесь, ведь сталкивались уже с чем-то подобным? – поинтересовался я у него.

– Сосед по даче у родителей был, – ностальгически сказал штурман, – насмотрелся в детстве. Типаж… с трудом окончил гимназию и вечно неустроенный, но мнящий себя гением. Обиженный на окружающих, не спешащих признавать его интеллектуальное превосходство, н-да… Изучением древностей занимался, разом за всё подряд хватался, но и остывал быстро. Эрудиция широкая и довольно-таки сомнительная, притом крайне поверхностная. А уж самомнения!

– Да и с наследством, – усмехнулся он, – была история… грустная довольно-таки, даже противненькая немного. Он и так-то не самым приятным человеком был, но терпели. Кто за юродивого его считал, а кто в память о родителях. Всю жизнь чужими милостями жил.

– Нет, вы не подумайте! – спохватился Карл Людвигович, – Не вовсе уж… наследство от родителей у него было, но небогатое. Домишко с садиком, да доля в доходном доме. Прожить можно, но очень скромно, почти нищенски. Самому только прокормиться, какая уж там семья…

– А сам он такой… неприспособленный к жизни. Вечно его проблемы чужие люди решали. Наследство получить, мошенников отвадить, на службишку устроить. Службишка, по правде, копеешная, но от него и не требовались ничего. Синекура!

– А как получил наследство от дальних родственников… – он усмехнулся кривовато, – сразу всем всё попомнил. Помогали без должного уважения, ну и… А, вспоминать не хочу! Промотал, разумеется, быстро, и…

– … глупо, – он раскурил сигару, – И снова к былым покровителям.

– Турнули?

– Помогли, – вздохнул Карл Людвигович, и мне стало ясно, что родители его и помогали, раз уж сосед по даче.

– Н-да… бывает, – согласился капитан, вспоминая что-то своё, – и всё же талант! Понятно, что типаж насквозь знакомый, но за пять минут раскрыть характер персонажа, это уметь надо!

– Вражеское судно по курсу зюйд-зюйд-вест! Приготовиться к отражению атаки!

По палубе «Эос» затопали башмаки, оторванный от всех дел экипаж спешит занять места согласно боевого расписания. Артиллерийский расчёт, пыхтя и отдуваясь, тащит из трюма ящики со снарядами, а наводящий уже разворачивает орудие.

Аксель Генрихович, поглядывая на хронометр, высится на мостике статуей языческого бога, не снисходя к суете учений, коими командует Карл Людвигович. Пятнадцать минут и…

– А-атставить!

Разбор полётов короткий и резкий, досталось всем, в том числе и мне, хотя и вежливо.

– Егор Кузьмич, – не мигая, распекает меня штурман, – соблаговолите повторить, где ваше место согласно штатному расписанию?

– На мостике, – громко вздыхаю, виноватясь на публику.

– Так какого, простите, хера, вас понесло к артиллеристам? – навис надо мной Карл Людвигович, – Не слышу?