Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Нравился? Ну да, причем, кажется, даже очень.

Вернее, жутко.

– А я тебе жутко нравлюсь? – спросила Саша, и Иван ответил:

– Ну да. А я тебе? Только не говори, что нет! Я всем нравлюсь!

И это было так.

– Я не все.

Он захохотал:

– Но я тоже. А раз ты мне нравишься, значит, следуя логике, и я тебе. И вообще, не забывай, я спас тебя от маньяка!

Ну да, что правда, то правда. Однако маньяк напал на нее именно здесь, в «Ване Гоге».

Напади он где-то в ином месте, быть может, она была бы уже мертва. А так вполне себя живая и невредимая, стояла в коридоре между двух туалетов и вела беседу с человеком…

С человеком, который ей нравился: жутко.

– Ну что, будем разгружать то, что я привез, проехавшись по бабам, малышка? Долг платежом красен. Ну, опять болтаю что ни попадя. Ну, ты сама поняла!

И он опять ее чмокнул. А Саша вдруг взяла его в лицо в руки и поцеловала.

Раздалось улюлюканье и даже аплодисменты – это из туалета вывалили прокуренные рокеры.

– Горько, горько! Тили-тили тесто, жених и невеста!

Но Ваня и Саша никого не замечали.

«Ваня Гог» жил по своим правилам, странным и малопонятным, но вполне логичным. Почти все свое время Саша стала проводить тут, понимая, что этот пестрый мир вдруг стал ее вселенной, а она – ее частью.

Впрочем, этот мир быстро переместился через несколько недель и в квартиру ее родителей в Шкиперском протоке: именно там они с Ваней впервые занялись любовью.

Все было совершенно иначе, чем с Федором, но, странное дело (и этого она стыдилась более всего), находясь в объятиях своего нынешнего любовника, она думала о предыдущем.

Неужели она связалась с Иваном и даже оказалась с ним в постели, потому что пыталась таким образом найти замену Федору?

Ее Федору? Нет, больше явно не ее, потому что у нее, получается, был теперь ее Ваня.

Но только ли ее?

– Я человек свободолюбивый, малышка, – заявил он, голым куря на балконе. – И ты должна принять меня таким, какой я есть!

Улыбнувшись, Саша, чувствовавшая, что с Ваней Гогом ей хорошо, причем даже очень, поинтересовалась:

– Это значит, что ты все время будешь ездить по бабам, причем не только по поставщикам?

Иван, выпуская дым через ноздри, важно сказал:

– Ну, что-то в этом духе. Я же человек искусства, как ты понимаешь, и «Ваня Гог» – это, конечно, мое детище, и я очень его люблю, однако мое призвание – это другое!

Она подумала о картинах в подражание Ван Гогу, висевших в этом самом «Ване Гоге». Ну да, наводнившие Питер зарубежные туристы подобное любят – но, если уж на то пошло, что в этом нового?

Потому как стать вторым Ван Гогом Ивану Григорьевичу Гогурину явно не грозило: место было уже прочно занято первым.

А копия всегда хуже оригинала, пусть и гениальная.

Тут она подумала: а не был ли для нее самой и Ваня копией Феди, и девушку от этой мысли бросило в дрожь.

– Тебе принести что-то, а то ты вся дрожишь? Я мигом…

Он притащил ей мамину шаль, и Саша, кутаясь в нее, произнесла:

– Ты бы тоже оделся…

Иван возразил:

– Вот так всегда: все знают лучше меня, чего мне надо желать, а чего нет! Хочу курить голым на балконе – и буду. Или тебе неприятно?

Ну нет же, зрелище было весьма и весьма эстетическое.

– Но тебе же холодно, все же начало октября, – улыбнулась Саша, а Иван заявил:

– Да хоть середина февраля! Но вернемся к поездкам по бабам, малышка. Да, мне время от времени нужно взбодриться. Но по бабам, я тебе клятвенно обещаю, ездить буду только по тем, которые нам товар поставляют!

Но что тогда он имеет в виду? Саша знала, что именно: от нее не укрылось, что Иван не только пил и курил, как полагается, наверное, всяческой творческой личности (или себя таковой считающей), но и принимал эти жуткие таблетки и, кажется, кое-что покрепче и похуже.

– С этой мерзостью завязывай, – сказала назидательно Саша, и Иван, докурив, притащил на балкон коробочку с разноцветными таблетками и, горько вздохнув, высыпал их прямо с балкона на улицу.

– Ты что делаешь? – спросила в ужасе Саша, а Иван со смехом ответил:

– Голубей кормлю. Нет, ты посмотри, как они набежали и клевать стали. Шучу, шучу…

И, обняв девушку, заявил:

– Мне с тобой, малышка, так хорошо, как никогда еще не было! Но сразу говорю: время от времени я совершаю поступки, за которые мне самому стыдно и которые другим не нравятся. И ты или принимаешь меня, или нет!

Отбирая у него пустую коробочку и также бросая ее с балкона куда-то в крону дерева внизу, Саша сказала:

– Пока опять не начнешь с этой дрянью, все будет в полном порядке!

Иван со смехом заявил:

– Ну не буду, не буду, вот тебе честное пионерское! А теперь пошли в твою грандиозную хату обратно, а то в самом деле у меня все самые нежные части организма отмерзать стали!

Так и началась ее новая жизнь: между «Ваней Гогом» и квартирой в Шкиперском протоке. Впрочем, уже скоро «Ваня Гог», точнее некоторые его посетители, переместились и к ней в квартиру – ибо сам Ваня, снимавший на пару со своим старшим, болевшим диабетом братом угол где-то в Приморском районе, переселился к ней.

Она сама предложила.

А за Ваней потянулись и его кореша, которые не то чтобы к ним переехали, а просто захаживали.

Но тех, кто захаживал, выпроводить было крайне сложным делом. То один, то другой бородач храпел на софе, какая-то рыжеволосая девица плескалась в их ванне (причем не одна), группка иностранцев пила водку на кухне, а на балконе, который стал всеобщей курилкой, шли заумные беседы о судьбах России и современного искусства.

Еще пару недель назад Саша и представить себе не могла, во что превратится квартира ее родителей, а если бы и представила, то наверняка бы содрогнулась от ужаса.

Она и сейчас содрогалась, видя, как кто-то кладет грязные ноги на журнальный столик мамы или запахивает на волосатом животе шелковый халат отца, однако все попытки увещевать, призвать к порядку или хотя бы установить некоторые правила в собственной квартире терпели крах.

Конечно, она бы всех выгнала, в том числе и душу компании и центр этой пестрой вселенной Ваню, теперь, как выходило, ее Ваню, но, несмотря на весь кавардак, свинство и кромешный ужас, Саша понимала: такая жизнь ей определенно нравится.

Она так не соответствовала тому, к чему она привыкла, что ей было хорошо, и даже очень.

Или все дело было в том, что у нее появился человек, который ей крайне нравился? И которого она, не исключено, даже любила?

Любила ли Саша Ивана, она сказать не могла, как, впрочем, и не понимала отношения к ней Ивана. Но с ним отступили все черные мысли, все прежние горести и неприятности.

Она жила, ни о чем не думая, и это давало ей силы.

Однако гости, ставшие теперь постоянными обитателями ее квартиры, которую Ваня, похоже, уже давно рассматривал как свою собственную, могли бы быть все же поаккуратнее.

Все это компенсировалась невероятно занятными разговорами со всеми этими не склонными к порядку гостями, общением с людьми, с которыми она никогда при иных обстоятельствах не познакомилась бы, а также Ваней, ее Ваней.

Он был сумасшедший, всеми любимый, такой непредсказуемый – и ее. Они занимались страстной любовью, причем во всех мыслимых и немыслимых местах, даже там, где она раньше и поцеловаться-то не рискнула бы, и в один из таких моментов Саша вдруг подумала: а что, если Иван и есть мужчина ее жизни?

А вовсе не Федя?

Она давно уже не вспоминала того человека, который бросил ее, и это было явно хорошим признаком. Впрочем, тут разве вспомнишь: у нее забот был полон рот.

С утра разборки с особо уж ретивыми гостями в квартире, потом поездка по бабам вместе (или вместо) с Ваней, который часто просто исчезал, возвращаясь, когда ему взбредет в голову, подготовка к открытию «Вани Гога», томный вечер, переходивший в неистовую ночь, полную новых приключений и великолепного секса, – и под утро быстрый сон в своей кровати, которая часто уже была занята кем-то из гостей, так что приходилось перебираться в собственной же квартире на раскладушку.

И так каждый день снова и снова, с небольшими вариациями.

Самое удивительное заключалось в том, что такая жизнь Саше нравилась. Ее бешеный ритм позволял ей чувствовать то, что раньше было от нее скрыто, и не оставлял времени, чтобы задуматься: а то ли это, что ей требуется?

Именно этот вопрос и адресовал ей молчаливый коренастый лысеющий бородач, который каждый день приходил в «Ваню Гога», в основном просиживая в одиночестве в углу и что-то чертя в своем альбоме, который он вечно таскал с собой.

Саша даже не знала, как его зовут, но разве всех упомнишь!

– Это то, что тебе требуется? – произнес он ни с того ни с сего, подойдя к ней незадолго до открытия «Вани Гога», когда Саша была в запарке: по бабам вместе с их поваром, который был за рулем, проехалась, но того, что надо, не получила, так что пришлось импровизировать. А Ванечки, как обычно, не было: опять умотал по своим делам.

Вот уж на что у нее точно не было времени, так это на философские разговоры с завсегдатаем, о котором она решительно ничего не знала.

И вообще, как он сюда попал, они же еще закрыты? Вестимо как: друзья Ванечки заходили и выходили в «Ваню Гога» так же просто, как и в ее квартиру.

Мой дом – твой дом.

– Мы еще не работаем! – произнесла она в запарке, и бородач вздохнул.

– Ты очень даже работаешь, причем все время. Смотрю я на тебя и понимаю, что мне тебя жаль.

Саша едва не уронила груду тарелок, которые держала в руках. Этому бородачу ее жаль. Скажите на милость, отчего?

И она заинтересованно посмотрела на него.

– Не сделает он тебя счастливой, а, как всех людей вокруг себя, только использует. Весьма и весьма галантно, делясь радостью жизни и доставляя удовольствие, ну, во всяком случае, время от времени, но использует.

Грохнув тарелки на стойку бара (хотя их надо было отнести на кухню), Саша спросила:

– Кого вы имеете в виду?

Ну да, они ей все тыкали, а она еще не избавилась от привычки обращаться к незнакомым на «вы».

Бородач, словно не слыша ее, продолжил:

– Он человек неплохой, вероятно даже хороший, но свою жизнь я бы такому доверять не стал. Тебя он использует так же, как всех в своей веселой жизни, и меня в том числе.

Уже прекрасно понимая, о ком тот ведет речь, Саша холодно спросила:

– Вы пришли, чтобы меня поучать?

Бородач снова вздохнул.

– Да нет же, тем более все равно толку не будет. Все, кто слетается на него, как мотыльки на фонарь, ослеплены его сиянием и не в состоянии заметить элементарных вещей.

Саша нетерпеливо заметила:

– Если вам так не нравится в «Ване Гоге», то перестаньте ходить сюда!

Бородач скорбно заметил:

– Ну как перестанешь, это же мое заведение.

Присев от таких слов на стул, Саша, чувствуя, что голова у нее идет кругом, заявила:

– Что значит ваше? «Ваня Гог» принадлежит Ване…

Бородач, быстро сбегав на кухню и вернувшись оттуда с кофе, произнес:

– Да нет же, хотя мне прекрасно понятно, что именно так все и считают. Раз «Ваня Гог», то главный тут Ваня. Ну да, главный, я не отрицаю, потому что у него хорошо получается быть главным. Но принадлежит это заведение не ему, а мне. Оно на моих деньгах стоит, которые я в наследство от покойной бабушки получил – а бабушка-то моя, а не его.

Отпив кофе (на редкость вкусный), Саша оторопело спросила:

– Да кто вы такой, черт побери?

Ругаться в ее привычки не входило, но это был случай особый.

Бородач за все время их разговора впервые слабо улыбнулся.

– Тот, кто тебя тогда и спас от маньяка, хотя ты этого не помнишь, а Ваня утверждает, что это был он. Нет, не он, а я…

И в голове у Саши вдруг мелькнула напрочь забытая сценка: ну да, два бородача, и один из них именно этот, выходят в проулок.

– Элементы сталинской парадной эклектики… – пробормотала она, припоминая, о чем вели речь те два бородача.

А ведь он прав! Ваня появился позднее, когда она пришла в себя в «Ване Гоге», но в проулке его не было.

Бородач закивал.

– Ну да, ты помнишь, о чем мы вели речь! Конечно, я прекрасно слышал, как он везде утверждает, то это он тебя спас, но я уж спорить не стал, потому что Ване возражать – это себя не уважать.

Допивая кофе, Саша в растерянности сказала:

– Это вы готовили? Очень вкусный…

– Да, я. И Ваню тоже научил, хотя у него хуже получается. У него все хуже получается, а художник он вообще аховый.

Саша заявила:

– Ну нет же, вы видели его картины…

– Те, что в коридоре висят, в подражание Ван Гогу? Конечно, видел, только это не его, а мои. Я нарисовал, а он туда повесил, но я не против.

Это не работы Вани?

– Вы нарисовали? – уставилась на бородача Саша. – Но Ваня утверждал…

Бородач в который раз вздохнул.

– Он много чего утверждает и, что самое забавное, во все верит, хотя и знает, что это далеко не так. Такой уж он человек.

– Не верю! – заявила упрямо Саша. Откуда этот бородач вообще взялся: заявляется и несколькими словами разрушает всю ее жизнь.

Или все иллюзии ее жизни?

– Этот гениальный автопортрет Вани…

– Это не автопортрет, а просто портрет. Потому что он больше на Ван Гога похож, а я на Родена.

Ну да, определенное сходство со знаменитым скульптором у бородача имелось.

Саша сидела, таращась в пустую кофейную чашку. Итак, если верить бородачу, то это ему принадлежит «Ваня Гог» и он автор всех этих подражаний Ван Гогу.

А то, что он спас ее от маньяка, было непреложным фактом, она это теперь знала.

– Но почему Ваня… почему он говорит неправду?

– Ну, это не то чтобы неправда, хотя и не совсем верно. Просто он так видит реальность и так живет. Причем так будет всегда. Мне ли не знать. Поэтому я и спрашиваю: это то, чего ты хочешь?

Саша закричала:

– Да кто вы… кто ты такой?!

– Его брат.

Ну да, это был тот самый старший брат, пусть и сводный, страдавший с рождения диабетом, которого Ваня упоминал нечасто и неохотно и с которым она до сих пор не познакомилась. Оказалось, что все же видела его: брат-бородач приходил каждый вечер в заведение, ему и принадлежавшее, на стенах которого висели картины, им же и написанные.

Сводного старшего брата звали Илья.

Ваня, с которым она завела разговор о его брате, и слышать ничего не хотел.

– Ах, Илюха, ты с ним познакомилась наконец?

Ну да, они были знакомы, но односторонне: он ее знал, а вот она его нет.

Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

– Почему ты меня ему раньше не представил? Я, в конце концов, твоя девушка? И вообще, он же твой брат и владеет «Ваней Гогом», а ты всюду твердишь, что это твое заведение.

Ваня, поцеловав ее, заявил:

– Ну, малышка, разве я твердил? Просто люди так считают, а я их не разубеждаю. Ты что, думаешь, было бы лучше, если бы Илюша стал лицом «Вани Гога»? Наш сумрачный, молчаливый бородач, от которого даже кошки в проулке шарахаются?

Ну да, Ваня был прав, как всегда. И это-то Сашу вдруг начало бесить.

Потому что Ваня всегда был прав: по крайней мере, по собственному убеждению.

– А зачем ты сказал, что картины твои?

Ваня мягко улыбнулся.

– Ну, они мои, потому что он мне их сам подарил. Я же не говорил, что я их автор.

У него на все был готов ответ.

– Ты сказал, что это ты… – Она запнулась. – Что ты спас меня, а на самом деле это был он…

Заключив Сашу в свои объятия, молодой человек заявил:

– Ну, разве я так говорил, малышка? Просто тебе так хотелось думать, потому что ты любишь меня, ведь так?

Ведь так?

Саша чувствовала, что на глазах у нее выступили слезы. Ну да, наверное, по-своему любит. Но как его можно было любить – и в то же время не любить.

Ваня тем временем утешал ее, целуя:

– Я же говорил тебе, что неидеален. Ну, иногда меня заносит, малышка, но тебе же все равно со мной хорошо. Или ты думаешь, что тебе было бы лучше с Илюхой?

Только сейчас Саша поняла, что брата-бородача зовут так же, как и ее отца и как дедушку.

Иван Гогурин – и Илья Гогурин.

Она пожала плечами, а Ваня заявил:

– Нет, не было бы! С ним вообще никому не хорошо. Он сам человек неплохой, но ему никто не нужен. А мне нужна ты!

И вдруг заявил:

– А выходи-ка за меня замуж! Ты ведь согласна?

И Саша, сама того от себя не ожидая, вдруг выпалила на это его внезапное предложение руки и сердца:

– И выйду!

А потом всю ночь думала, правильно ли она сделала, дав согласие стать женой Вани.

Ну да, она его любила, а вот он ее? Можно было спросить, конечно, и так: он ее любил, а она его?

Или даже: любили ли они друг друга?

Да, ей с ним было хорошо все эти прошедшие месяцы, но значило ли это, что так будет всю жизнь?

Только что вот есть вся жизнь: то она есть, то вдруг закончится.

Может, пора ей перестать ломать голову и просто начать жить?

Поэтому да, она выйдет за Ваню замуж.

Причем как можно быстрее.

Весть о том, что они сочетаются законным браком, вдруг сделалась в одночасье известна всей тусовке, и все посетители «Вани Гога» стали на разные лады поздравлять их.

Не поздравил только один: брат Илья.

Впрочем, он был не посетитель, а владелец.

Они подали документы в ЗАГС, и даже дата была уже назначена. Саша знала, что Ваня планирует грандиозное торжество, и делала вид, что ей ничего не известно.

Бородач Илья наконец принес свои поздравления.

– Вот мой вам подарок, – и он презентовал ей портрет Саши, на котором она была представлена на манер «Золотой Адели» Густава Климта.

– Вот это да! – произнесла девушка, поразившись проработке деталей и невероятной ауре собственного портрета. – Ты меня такой видишь?

Илья, потупив взор, внезапно произнес:

– Он не сделает тебя счастливой. Выходи лучше за меня.

Саша подумала, что ослышалась, но бородач упорно повторил:

– С ним будет хорошо, но недолго. Тебе нужен не он, а я!

Возвращая ему собственный золотой портрет, Саша заявила:

– Думаю, он тебе больше нужен, чем мне. Я, так и быть, не стану говорить Ване о твоем предложении, но сам понимаешь, что принять этот подарок я не могу.

– Но почему?

Вопрос застал ее врасплох. В самом деле, почему?

Почему она так скоропалительно выходит замуж за Ваню, как будто…

Как будто от чего-то бежит?

От своей тоски по Федору?

От своей необустроенной жизни?

От страха перед будущим и ужасов прошлого?

От чего?

– Ты ничего не понимаешь! – заявила она, и Илья тихо сказал:

– Думаю, что понимаю, но ты объясни. Почему он, а не я? Если тебе так надо выйти замуж, то выходи за меня, а не за него. Да, у меня диабет, но пусть тебя это не смущает…

Саша растерянно повторила:

– Ты ничего не понимаешь…

И, чувствуя, что слезы струятся у нее по щекам, развернулась и опрометью выбежала из «Вани Гога».

А что, если Илья понимал все как раз лучше всех и уж точно лучше ее самой?

Она направилась к себе домой, чувствуя, что у нее болит голова. Открыв дверь, она вдруг поняла, что в квартире – в кои-то веки! – никого нет.

Все гости, эти прелестные дармоеды, которые заполонили ее жилище с легкой руки Вани и при ее попустительстве, вдруг куда-то испарились.

Вот бы так было всегда!

И Саша подумала, что, если она выйдет замуж не за Ваню, а за Илью, никаких толп бездельников в их квартире не будет.

Вернее, в ее квартире.

Автоматически подбирая грязные безразмерные мужские трусы и соскребая с ковра втоптанную туда раздавленную темно-синюю, почти черную, губную помаду, Саша вдруг услышала приглушенные голоса из ванной.

Ну да, похоже, там снова кто-то плескался, поди очередная рыжеволосая наяда, и, судя по всему, даже не одна.