Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

В голове щелкнуло, и Саша медленно произнесла:

– Мой муж отнюдь не бездарь. Твоя картина гениальна.

Илья шепотом прогудел:

– Забудь об этом хламе, который я искромсал и выбросил на свалку. Кстати, думаешь, если ребятам рассказать, захотят ли те из них, кто сейчас находится на пути к успеху и получает первые большие гонорары, нам помочь? Понимаю, что это попрошайничество, но ради нашего сынка я готов на все! В рабство тому, кто денег даст, продамся!

Саша ответила:

– Может, даже и дадут, а если понадобится еще? Ивану Ильичу даже после успешных операций нужны будут дорогостоящие медикаменты, причем всю его жизнь. Почему кто-то обязан давать нам полмиллиона или даже целый миллион? Или два? Да и не дадут, скорее всего, и тут трудно кого-то осуждать. Но нам и не нужна чужая помощь.

Илья запустил обе руки в бороду.

– В лотерею выиграть планируешь? Или банк ограбить? Нет, лучше ювелирный магазин! Тут до Монте-Карло недалеко, может, напасть на какую-нибудь тамошнюю дамочку, изъять у нее ожерелье и пару перстней…

Представив мужа в виде гангстера, Саша слабо улыбнулась. Увы, не его амплуа.

– Ты не так меня понял. О гениальной картине я подумала, когда вспомнила твоего Петрова-Водкина.

Воцарилась тишина, в которой было только слышно мерное сопение Ивана Ильича.

– Помнишь, банкир-миллиардер из Москвы заплатил за нее почти два миллиона долларов. А два миллиона долларов – это, если я не ошибаюсь, десять миллионов франков или даже чуть больше.

Муж судорожно сглотнул.

– А десять миллионов франков не просто решат все проблемы и спасут нашего Ивана Ильича, но и обеспечат ему должный медицинский уход на всю жизнь, причем долгую, здоровую и комфортную. И это, заметь, цена всего лишь одной картины, к тому же далеко не самого ходового на Западе русского художника.

Илья снова сглотнул и, переставив коробок с сыном, словно младенец мог их понять, спросил:

– Да, но подлинник «Коней на водопое в желтом пруду» ушел в качестве оплаты за мое освобождение, а что стало с моей копией, понятия не имею! Наверное, приобщили в качестве доказательства к уголовному делу этой галеристки, как ее там…

Полины Аркадьевны Волковой-Красовской, получившей, как сумела выяснить Саша через сотрудников виллы Арсон, интересовавшихся миром искусства современной России и тамошними скандалами, четыре с половиной года колонии общего режима.

Негусто, но наверняка пойдет ПВК на пользу.

Жаль, что свои не самые мелкие бриллианты и собольи палантины она взять туда не сможет.

Вот бы еще и Федю, нет, уже давно не ее Федю и никогда, собственно, таковым не являвшегося, отправить в подобное место: только, с учетом гораздо большей ценности похищенной дедушкиной коллекции, а также причастности к убийству самого дедушки, на срок весомее.

На порядок весомее.

Но тратить мысли на ПВК и Федю, не ее Федю, она не намеревалась: были дела поважнее.

Например, сопевший в детском коробе Иван Ильич.

– Так в чем проблема, Илюша? Нарисуй новую!

План они стали разрабатывать той же ночью, и все детали стали ясны еще до того, как золотистое солнце взошло над крышами Ниццы, ее кипарисами, пиниями, средиземноморскими соснами и пальмами.

Они даже не стали обсуждать то, что планируют, с моральной точки зрения.

Ну да, они образовали организованную преступную группировку, пусть и всего из двух членов (вряд ли французская Фемида, если они попадутся, запишет Ивана Ильича в пособники), и ни Сашу, ни Илью угрызения совести не терзали и перед этической дилеммой они не стояли.

Они намеревались подделать картину и, выдав копию за оригинал, получить кучу денег.

Получить, чтобы спасти жизнь сына.

Это было само собой разумеющимся. И незачем было обсуждать прописные истины («Как же так, Илюша, можем ли мы преступить закон, юридический и моральный, попрать его букву, плюнуть на его же дух, свершить ряд криминальных деяний, цель которых изначально заключается в получении незаконной выгоды от мошеннических действий в отношении несчастных толстосумов, помешанных на искусстве»).

Нет, ни малейших угрызений совести не было ни у нее, ни у него: кто бы, обладая на их месте такой возможностью, поступил иначе?

Может, и нашлись бы идиоты, но Саша с Ильей не были из числа таковых.

Даже ехать в Монте-Карло, чтобы снимать с богатеньких дамочек колье и перстни, не потребовалось.

Расфуфыренные фурии имелись, если уж на то пошло, и в самой Ницце, но у них теперь был другой план – и они занимались его реализацией.

Весь вопрос был в том, как быстро Илья сможет создать новый шедевр.

Причем на этот раз не просто легко распознаваемую подделку, а шедевр, являющийся оригиналом.

– Гм, ну, если знать, что рисовать, то дело спорится быстро. Но все же есть некоторая разница в том, рисовать Леонардо или Пикассо.

Да, вопрос заключался в том, кого из мастеров, конечно же покойных (с живыми мороки не оберешься: еще узнают о новом «собственном» шедевре, тогда точно пиши пропало), выбрать в качестве образца для подражания.

– Пикассо, конечно, легко, он сам хвастался, и небезосновательно, что создает двадцать шедевров до завтрака, но если презентовать нового Пикассо, то будет серьезная экспертиза, да и имеются его потомки и наследники, которые наверняка что-то заподозрят. Да и откуда можно взять неизвестного Пикассо – купить на блошином рынке, что ли?

Илья кивнул, поглаживая бороду.

– Да, Пикассо нельзя, не стоит связываться с художниками первого ряда. Ну, с теми, у которых одна работа стоит двадцать, пятьдесят, а то и все сто миллионов. Чем выше ставки, тем пристальнее внимание. Значит, никакого тебе Ренуара и Сезанна, Моне с Мане, Писарро да Матисса и Дега с Гогеном.

– Ван Гога, думаю, тоже стоит исключить, – сыронизировала Саша.

– Было бы прикольно, уверен. И я даже потяну, но неизвестный Ван Гог – это сенсация мирового масштаба, одни нескончаемые экспертизы, друг другу противоречащие, будут длиться лет пять.

А Ивану Ильичу отвели от двух до шести лет жизни.

– Старых мастеров тоже подделывать сложно: и неизвестный доселе Рембрандт, и тем более Рафаэль или хотя бы даже Тициан с Караваджо привлекут всеобщее внимание, да и копировать их стиль – работа трудоемкая и, что хуже всего, долгая. И вопрос со старением картины, которой лет триста-четыреста, тоже так быстро не решить.

– Мне хватит моего портрета в виде Моны Лизы, – согласилась Саша: его она взяла с собой, и по причине полного отсутствия культурной значимости его позволили вывезти из России беспрепятственно.

– Значит, надо взять кого-то из второго или даже третьего ряда: тоже востребованных, известных, продаваемых за миллионные суммы, но однозначные или в самой нижней шкале двузначных. Тут вариантов много. Можно и немецких экспрессионистов, и французских кубистов, и итальянских футуристов, и скандинавских реалистов…

Саша прервала мужа.

– А зачем, собственно, экспериментировать? Ты одного Петрова-Водкина нарисовал – нарисуешь и второго! Даже если дадут не два миллиона, а миллион долларов, даже полмиллиона, нам этого за глаза хватит!

– Новых «Коней на водопое в желтом пруду»?

– Ну нет, ты не копию создаешь, а уникальное произведение, доселе не существовавшее, но которое Кузьма Сергеевич (она имела в виду Петрова-Водкина) мог бы создать, но не удосужился.

– Гм, додумать за гения – что может быть интереснее! И Петрова-Водкина я хорошо знаю, я по нему диплом защищал… Но что именно? «Кони на водопое в синем пруду»? Или в красном? Или в зеленом?

Саша, услышав ворчание проснувшегося Ивана Ильича, вынула его из коробка и дала ему грудь. И, кормя сына, сказала:

– Помнится, на вилле в библиотеке были роскошные фолианты с цветными репродукциями работ Кузьмы Сергеевича. Надо прямо с утра их взять, внимательно прошерстить, выбрать нужные детали, образы и мотивы – и скомпоновать новый шедевр. Думаешь, Кузьма Сергеевич, наблюдая за нами с небес, в ужасе хватается за голову?

– Думаю, да, но с небес же нельзя телефонировать на грешную землю?

Телефакса, к счастью, тоже не было.

В итоге после недолгих дебатов и сортировки списка возможных новых сюжетов Петрова-Водкина затерянный шедевр мастера получил название «Вечерний натюрморт».

Ведь у него имелся уже известный «Утренний натюрморт»: с букетиком полевых цветов, стаканом чая и яйцами, на этот самый завтрак и предназначавшимися.

– Коней трогать пока не будем…

– Что значит пока? Я нарисую только одного Петрова-Водкина, и все тут!

– Разреши напомнить, Илюша, что ты уже нарисовал одного.

– Этот не в счет, проба пера, так сказать!

– Хорошо, убедил. Просто если денег на лечение Ивана Ильича не хватит, то придется тебе снова взяться за кисть.

– Хватит – два миллиона вполне приличная сумма, причем в долларах.

– Это за «Коней» и в России. А за «Вечерний натюрморт» во Франции может быть гораздо меньше.

– Говорю же, надо опять что-то с конями! Любил он красных коней…

– Любил, но это опасно: надо начинать с не особо приметного, но все равно прибыльного. Посему «Вечерний натюрморт», как пара к «Утреннему», что вполне логично.

Изображали сей созданный (с учетом недельной подготовки всего за три дня) «Вечерний натюрморт» тот же, что и в «Утреннем» (только в красно-синих сумерках) столик, на котором помещались все тот же букетик, правда привядший, все тот же металлический чайничек, но повернутый другим боком, половина сайки черного с глазастой докторской колбасой, надкусанный зеленый огурец и на самом краю – срезанная краем бутылка водки.

На колбасе сидела изумрудно-зеленая, но с пламенеющими, словно от отражения в ее крылышках пролетарского заката, муха.

– Красная муха! – восхитилась Саша. – Не конь красный, а муха! Илюша, ты гений – именно такие детали им и свойственны. Вспомни «Сикстинскую мадонну»: кто помнит ее саму и окружающих ее святых, зато два бедовых херувимчика в самом низу известны даже в Японии!

Илья смущенно заметил:

– Думаешь, не переборщил? Может, муху убрать?

– Муху оставь! Красная муха на куске колбасы как символ триумфа коммунизма! Господи, как же я тебя люблю!

Чмокнув мужа в лоб, Саша заметила:

– Тебе понятно, что у тебя талант имеется?

– Ну да, имеется, только в чем? В подделке чужих шедевров?

– Ты ничего не подделывал, потому что никакого «Вечернего натюрморта» у Петрова-Водкина, конечно же, нет. А благодаря тебе появился. Скопировать его «Коней» может мало-мальски средний художник. А создать вот этот «Вечерний натюрморт», да еще с красной мухой, способен только тот, кто обладает талантом!

– Думаешь? – спросил смущенный муж, и Саша, снова его целуя, заявила:

– Знаю!

Картину пришлось состарить, и для этого пригодились рецепты покойного реставратора Эрмитажа Ильи, который научил своего тезку кое-каким простым, но более чем эффективным трюкам. Потом пришлось подбирать соответствующую старую раму, уйма которых имелась в запасниках виллы Арсон, и наконец все было готово.

Вся работа заняла тринадцать дней – и, взирая на помещающийся в не самой лучшей (как и надлежит затерянному шедевру), облезлой, с трещиной и сколами раме «Вечерний натюрморт», Саша, насладившись зрелищем, сказала:

– Прямо хоть в Русский музей отдавай на реставрацию!

Илья же гордо заметил:

– И они бы тоже не распознали, что это не оригинал? На чем ловят тех, кто специализируется на подделках? Нет, даже не на несоответствиях в деталях, стиле или общем замысле. Это всего лишь косвенные улики, но мастер мог ведь отойти от собственного канона: кто ж гению запретит. Нет, ловят на том, что краски, которые используют нерадивые создатели подделок, содержат компоненты, которых в помине не было в эпоху того или иного мастера, ими подделываемого. Их разоблачает не искусствоведческая, а химическая экспертиза.

– Ты, надеюсь, это учел?

– Саша, я же все-таки стипендиат виллы Арсон. И, кстати, я тебе говорил, что у них, кроме потрясающей библиотеки, имеется обширнейшая коллекция разнообразных компонентов красок различных эпох, причем подлинных, которые использовались в те или иные века живописцами?

Саша обняла мужа, чувствуя за него неимоверную гордость.

Ну да, они преступники, ну и что с того?

Мир получит затерянный шедевр Петрова-Водкина, а их сынок будет жить.

А не умрет в возрасте от двух до шести.

– Арт-объект имеется, но как мы презентуем его изумленной общественности? Не с собой же мы его из Питера в ручной клади привезли.

Саша усмехнулась: над этим вариантом она тоже ломала голову, но недолго.

– Ну не томи, скажи, где мы его «обнаружим»? На чердаке заброшенной виллы? В коллекции таинственной, бежавшей от революции графини, умершей в Ницце в возрасте ста сорока трех лет? Ну, не говори только, что на блошином рынке купим!

– А как ты угадал?

Интервью с «крайне удачливой русской парой молодых художников, стипендиатов виллы Арсон», напечатали не только в локальной прессе, но и во «Франс-Суар», «Паризьен» и «Фигаро». И даже телевидение понаехало, но Саша и Илья, являвшиеся этой самой «крайней удачливой русской парой молодых художников, стипендиатов виллы Арсон» (что было неправдой: стипендиатом был только Илья, а не она), отказались говорить на телекамеру, сославшись на то, что не хотят шумихи.

Похоже, они недооценили, какой резонанс вызовет весть о том, что эта самая «крайне удачливая русская пара», посещая работавший только по понедельникам блошиный рынок на площади Шарля Феликса, приобрела там за двести франков (земной поклон портрету прабабушки кисти Пикассо!) натюрморт, в котором их тренированный глаз заподозрил картину своего земляка Петрова-Водкина.

«– Мне сразу показался знакомым этот стиль. И в особенности эта трогательная деталь – красная муха. Поэтому я убедила мужа купить натюрморт, который является парным к известному «Утреннему натюрморту» художника. Так что его, с учетом того, что мы видим явно чей-то ужин, можно назвать «Вечерним натюрмортом». Разве плохой вариант?»

Самое занятное, что после этой истории в полиции Ниццы объявился пожилой, крайне респектабельный месье, местный антиквар и регулярный продавец на блошином рынке, который требовал вернуть ему купленный у него обманным путем шедевральный натюрморт.

Саша и Илья, ознакомившись с заявлением антиквара, заявили, что купили картину не у него, а у продавца женского пола. И что если она имеет к ним претензии, то пусть объявится.

Они все ждали, что появится еще одна самозванка, которая, подобно антиквару из Ниццы, решит погреть руки на чужом костре, в котором весело потрескивали пачки франков и долларов, но никто так и не объявился.

Но, как объяснил им адвокат (пришлось и ему врать о покупке натюрморта на блошином рынке за двести франков), с юридической точки зрения им ничего не грозило.

– Несколько лет назад на блошином рынке купили картину, автором которой теперь считают самого Альбрехта Дюрера и оценивают в сто пятьдесят, а то и двести миллионов долларов – причем приобрели ее еще за меньшую сумму, чем вы своего русского месье, как вы сказали, Водкинска?

– Петрова-Водкина, – любезно подсказала Саша.

– Ах да, ах да, искусство – не мой конек, тем более русское. Хотя у моего тестя имеется закопченная русская икона, которую он выиграл в покер. Может, она тоже безумно дорогая?

Саша посоветовала обратиться к специалисту по иконам и вернула словоохотливого юриста к щекотливой теме правообладания.

– Сделка заключена легально, и на блошиных рынках иногда такое происходит. Вы, подозревая, что имеете дело с гораздо более дорогой картиной, чем считает продавец, имели полное право не информировать его об этом и купить за низкую цену.

– Мы готовы выплатить владелице половину стоимости, которую получим после продажи натюрморта, – заверила его Саша.

– О, вы крайне щедры, но смотрите, как бы все дамы, торговавшие в тот день, не заявили, что это вы у них купили. Искать вы никого тоже не обязаны, вы сделали устное заявление, растиражированное СМИ, и этого вполне достаточно.

История с блошиным рынком сработала, причем еще проще, чем они предполагали. Ну да, время от времени на них продавались шедевры – в этом-то и заключалась особая притягательность подобного рода мест.

Оставалось самое трепетное: экспертиза.

Вилла Арсон свела их с одним из наиболее известных французских экспертов по русскому авангарду, который к тому же сам являлся потомком белоэмигрантов.

Тот, белогривый педант в галстуке-бабочке и старомодном пенсне, сначала долго осматривал натюрморт, а потом произнес:

– Мне потребуется время для детальных выводов, кроме того, я закажу химический анализ, если вы не будете иметь ничего против.

Саша и Илья, естественно, не имели.

Выпрямившись, эксперт снял пенсне и картаво произнес по-русски (хотя до этого говорили он исключительно по-французски):

– Я узнаю руку мастера! Это, вне всяких сомнений, Кузьма Сергеевич.

Саша, которая была ни жива ни мертва, все ожидая, что эксперт распознает подделку (и тогда все мирно разойдутся, а газеты проинформируют своих читателей о «крайне неудачливой паре русских художников, чья сенсационная находка обернулась сплошным разочарованием»), резко выдохнула.

Театрально жестикулируя пенсне, эксперт снова перешел на французский и спросил:

– И знаете, что меня сразу убедило, что это оригинал?

Он осторожно ткнул пенсне в центр картины.

– Вот эта красная муха! Это рука великого мастера!

Дома Саша все гудела:

– Покажи мне руку великого мастера, нарисовавшую эту красную муху! Покажи мне ее!

Показав ей в шутку кулак, Илья сказал:

– Я уж думал, что этот потомок белоэмигрантов нас разоблачит. А выходит…

– Выходит, Илюша, что ты у нас гений!

Через два месяца натюрморт был выставлен на престижный французский аукцион (хотя им интересовались и «Кристи», и «Сотби», но Саша убедила мужа не испытывать судьбу), однако максимальное предложение, несмотря на всю шумиху, составило пятьсот восемьдесят тысяч франков.

А они рассчитывали как минимум на миллион.

Они могли принять решение: отозвать картину с торгов или согласиться на предлагаемую максимальную ставку.

– Это даже не шестьсот тысяч! – заявила Саша. – А ведь и аукционный дом еще свою долю заберет, что останется?

Не им – на операции Ивана Ильича.

– Нам для начала нужно сто сорок тысяч, и они у нас в кармане. Даже на вторую и третью хватит. А четвертая, может, и не понадобится.

– Давай отзовем и свяжемся с банкиром из Москвы, который купил у Полины «Коней»?

– Ну да, и он с радостью нам, уже однажды став жертвой обмана, отвалит за сей натюрмортик два миллиона? Просто не идет тут Петров-Водкин, ничего не поделаешь. Надо было рисовать Ренуара…

Это, конечно же, было ироническое замечание: на Ренуара замахиваться было рано.

Рано?

– Но ведь ты еще нарисуешь?

– Что? Еще одного Петрова-Водкина? Саша, ты видишь, тут он не особо котируется, несмотря на все мое безграничное уважение и нежную любовь к творчеству Кузьмы Сергеевича. В каждой стране свои национальные особенности и художественные приоритеты.

– Ты, как водится, прав. Значит, Петрова-Водкина больше рисовать не будем. Извини, Илюша, конечно же, не будешь. В следующий раз надо выбрать кого-то, кто пользуется здесь спросом.

– В следующий раз?

Но долго препираться они не могли, надо было принять решение о судьбе лота: и тот в итоге ушел за заявленную максимальную ставку в пятьсот восемьдесят тысяч франков.

С учетом доли аукционного дома и налогов у них осталось триста пятнадцать тысяч.

– С паршивой овцы, вернее мухи… – подвела итог Саша, – но я уже подала заявку на первую операцию!

Первая операция прошла успешно, дата второй пока не была назначена: требовалось наблюдать за состоянием ребенка.

А в августе втроем, уже на собственном автомобиле, получше и побольше, они отправились в новое путешествие по Франции.

Заехали в том числе и на тот пляж у Бискайского залива, где – Саша в этом нимало не сомневалась – зачали Ивана Ильича.

Даже место нашли и, поставив на него переносную люльку с сыном, смеясь, сказали угукающему младенцу:

– Этой твой пляж, сынок!

Правда, на этот раз погода стояла отличная, был почти полный штиль, невыносимо сияло солнце, а на пляже, жаря на переносных жаровнях сосиски, расположилось сразу несколько больших семей, оглушительно говоривших по-немецки и прибывших на внушительных автокараванах.

С пляжа, потерявшего свое былое очарование, они быстро ретировались. А потом обнаружили, что во время путешествия с трассы по каменистой дороге на пляж пробили покрышку, причем заметили это только тогда, когда опять выехали на асфальт.

Запаски у них, как назло, не было, и они медленно порулили к ближайшей автозаправке, надеясь, что там им помогут.

А если нет?

До автозаправки было около пятнадцати километров, и пока они с минимальной скоростью, хлопая по асфальту сдувшейся шиной, плелись в нужном направлении, множество автомобилей сигналили им, указывая на то, что у них с колесом непорядок.

Спасибо, конечно, но они и сами в курсе.

На небольшой заправке запасок в продаже не было, да еще Иван Ильич разошелся, явно утомленный событиями жаркого августовского дня.

– И что нам делать? Может, позвонишь в службу автопомощи? – спросила у мужа Саша, а тот почесал бороду:

– Гм, дельная мысль! Только вот куда я документы со всеми номерами сунул?

Они перерыли весь автомобиль, но ничего так и не нашли.

– Наверное, я их на столе оставил, – произнес виновато Илья, и Саша, не в состоянии успокоить сына, вспылила:

– Наверное, да. Может, в Ниццу смотаешься и привезешь?

Муж виновато заморгал, и Саше стало его жаль.

– Извини, я не права. Просто уже вечер, ребенок проголодался и устал, да и нам бы неплохо где-то заночевать. Так, держи Ивана Ильича, я спрошу у них, где мотель. Или пусть кто-то смотается и купит нам запаску, мы заплатим!

Сбоку раздался вежливый женский голос на витиеватом французском:

– О, если вы не соблаговолите отвергнуть мою, без сомнения, неуместную просьбу, то я бы могла подержать вашего очаровательного малыша!

Обернувшись, Саша заметила пожилую даму в розовом костюме от «Шанель», с непомерно белым и непомерно крупным жемчугом вокруг утянутой пластическими хирургами шеи и в мочках ушей: остановившись на заправке напротив них, она сидела в огромном темно-зеленом «Ягуаре» и явно подслушала их разговор.

Только вот говорили они на русском.

– Вы нас поняли? – спросила Саша по-русски, а дама на не менее витиеватом русском ответила:

– Не серчайте на меня, милочка! Я не возжелала вызвать ваш гнев, однако не могла удержаться, заслышав русскую речь и завидев ваше бедственное положение. О, какой чудный малыш!

Она приблизилась к ним, улыбаясь, склонилась над Иваном Ильичом – и тот, вопивший на всю заправку, вдруг разом прекратил орать и с нескрываемым любопытством уставился на явно богатую даму, лихо управлявшую «Ягуаром» без шофера.

Дама же срывающимся голосом спросила:

– Верно ли мое дерзкое предположение, что вашего малыша зовут Иван Ильич?

Саша подтвердила, что да, верно, и тут заметила, что по щекам дамы, покрытым толстенным слоем макияжа, текут слезы.

Водительница «Ягуара» произнесла:

– Прошу покорнейше извинить мою сиюминутную слабость, однако ваш сын… Он так похож на моего братика, которого также звали Иван Ильич и который умер – из-за меня.

Сказала она это совсем тихо, практически еле слышно, и Саша поняла: эта обладательница костюма от «Шанель» и небывалого жемчужного ожерелья страдает.

В этот момент к ним почтительно приблизился работник заправки, который, едва ли не поклонившись, протянул даме ее перчатки и заискивающе произнес:

– Мадам герцогиня, вы их забыли.

Как он ее только что назвал – действительно ли мадам герцогиня? Саша была уверена, что не ослышалась.

– Ах, милейший, вы крайне любезны. Вот, держите!

Она извлекла из сумочки, конечно же также от «Шанель», стофранковую купюру.

И это в качестве чаевых за то, что работник заправки принес ей перчатки?

Эта сценка разрядила обстановку, и та, к которой обращались «мадам герцогиня», взяв себя в руки (хотя в глазах еще стояли слезы), покосилась на пробитое колесо их автомобиля.

– Вам, если разрешено мне будет заметить, требуется помощь.

– Да, это так… – подтвердила Саша, сделав короткую паузу – она действительно раздумывала, стоит ли добавлять «…мадам герцогиня».

Не добавила.

– А также вашему очаровательному малышу, Ивану Ильичу, явно требуется отдых и новая пеленка!

Ну, почти угадала: отдых и новый памперс.

– Да и вам, мои дорогие, нужен отдых…

Ну, хорошо что хоть не новый памперс!

– А с техническим обслуживанием здесь, надо отметить, дела обстоят весьма и весьма дурственно… Хотя сама не сталкивалась, но мне говорили…

Еще бы, ведь, похоже, жители окрестностей были готовы на все, лишь бы угодить мадам герцогине.

А она что, в самом деле носительница этого пышного титула? Саше пришла на ум Герцогиня из «Алисы в Стране чудес», которая считала, что в случае «когда ребенок твой орет часов по восемь с третью, ну как его не угостить дубиной или плетью?».

Тут, как назло, Иван Ильич подал голос и снова принялся орать, и мадам герцогиня, протягивая к нему руки в перстнях, произнесла:

– Разрешите мне? Меня дети любят, хотя своих у меня, увы, нет…

А что, если эта герцогиня придерживалась касательно воспитания орущих детей точно таких же принципов, что и та, что из сказки Льюиса Кэрролла?

Но, о чудо, стоило только особе в костюме от «Шанель» взять малыша на руки, как тот, вертя головой и хлопая глазами, тотчас затих и даже стал улыбаться.

Более всего Саша опасалась, как бы он не испортил шикарный дизайнерский костюм мадам герцогини, сходив на нее по-маленькому.

А то, кто знает, и по-большому.

А то им, чтобы компенсировать загубленный наряд, придется не одного, а двух Петровых-Водкиных подделывать!

Или даже двух с половиной?