Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы Корнуэлл Бернард
Тем временем Веллингтон надеялся просто удержать Катр-Бра. Он был вполне осведомлен обо всех надеждах Блюхера и, несомненно, хотел бы присоединиться к битве, которая развернется у Линьи, но главным было не дать французам занять стратегически важный перекресток. Он прибыл в Катр-Бра в десять часов утра и обнаружил, что враг необъяснимым образом бьет баклуши. Французы в полной готовности стояли с юга, но не выказывали ни малейшего желания атаковать, поэтому Веллингтон проехал от перекрестка пять километров на восток и встретился с Блюхером на мельнице, в деревне Брье[7], неподалеку от Линьи.
Блюхер объяснил, что намерен сражаться, и попросил Веллингтона прислать ему войска. Веллингтон изучил прусские позиции и раскритиковал их (пожалуй, это было бестактно). Множество людей Блюхера располагалось на открытой местности, уязвимой для французской артиллерии. «Я сказал, что на его месте, – вспоминал Веллингтон, – убрал бы колонны, развернутые по всему фронту, и большую часть людей увел под прикрытие возвышенностей». Иными словами, следовало использовать обратный склон небольших холмов между деревнями. Совет Блюхеру не понравился. «Они считали, что сами все знают лучше, поэтому я очень скоро уехал».
Пруссаки попросили прислать подкрепление, но для этого Веллингтону требовалось удержать Катр-Бра. Он понимал, что Ней покамест потягивается спросонок, однако скоро на перекресток обрушится жестокая атака. «Ладно, – ответил он. – Я подойду, но сперва позабочусь, чтобы на меня самого не напали».
Последствия этой встречи оказались значительными. Критику Веллингтона слушать не стали, что послужило ему поводом дать торжественное обещание прийти на помощь – и нарушить его. Некоторые даже полагали, что Веллингтон умышленно солгал о своих намерениях, потому что хотел, чтобы пруссаки сражались, а у него осталось побольше времени на сборы армии. Однако у нас нет ни единого факта в поддержку такой версии событий. Определенно, Веллингтон не желал бегства прусской армии. Его силы были не настолько велики, чтобы в одиночку встречать превосходящую армию Наполеона, как же он мог желать поражения Блюхера? Очевидцы пишут, что он был трезвомыслящим человеком. Он не мог двинуться к Линьи, пока не отразит ожидавшейся атаки на Катр-Бра. Если бы не это, он отправил бы людей, но раз ему придется защищать перекресток от немалых сил Нея, может статься, что лишних людей и не окажется.
Это означало, что пруссакам почти наверняка предстоит встречать Наполеона самим, и к полудню Блюхер подготовил 76 000 пехоты, 8000 кавалерии и 224 пушки против императорских 58 000 пехоты, 12 500 конницы и 210 пушек.
Наполеон не рассчитывал столкнуться с такими большими силами. Он думал, что пруссаки продолжают отступать и оставили только 40 000 человек в арьергарде. Однако численное неравенство его не обескуражило. В первую очередь потому, что пруссаки настроились против рекомендаций Веллингтона и отказались от «старой избитой уловки» спрятать часть войска на обратном склоне, многие полки Блюхера оказались открыты для обстрела отличных наполеоновских пушек. Впрочем, важнее, что Наполеон располагал резервными частями, например очень сильным корпусом в 22 000 человек под командованием графа д’Эрлона, который был отправлен к Нею в расчете на то, что пруссаки большой армии не соберут. К тому же Наполеон ожидал, что вся мощь отряда Нея, словно молот, обрушится на правый фланг прусской армии. По этой причине император хоть и начинал сражение с меньшими силами, но рассчитывал, что к полуночи его армия воссоединится, а пруссаки будут разбиты. В два часа дня император отправил Нею новые указания:
Его Величество принял решение, чтобы вы атаковали силы противника перед вами, какими бы они ни были, и заставили их отступить, а затем двинулись к нам, чтобы устроить окружение вражеских войск. Если же здесь враг будет разбит раньше, то Его Величество совершит маневр в вашем направлении, чтобы помочь вам.
Проще говоря, Нею требовалось отбросить защитников от Катр-Бра, совершить переход и атаковать прусский правый фланг, а если Наполеон разобьет пруссов раньше, то император пойдет навстречу маршалу и соединится с Неем, обратясь против британо-голландской армии.
Военные действия при Линьи начались вскоре после полудня, и император обнаружил, что драться будет куда труднее, чем он ожидал. Его артиллерия, как и предсказал Веллингтон, безжалостно выкосила прусскую пехоту. Французский офицер вспоминал, что пушки императора «произвели опустошение среди вражеских колонн, которые стояли без прикрытия и получили все заряды из многочисленных батарей вдоль нашего строя». Пушки устроили ужасающую бойню. Ипполит де Модюи, сержант Императорской гвардии, повидал много сражений, но и его ужаснуло зрелище длинных, открытых склонов, где прусская пехота ожидала французской атаки:
Всюду лежало огромное количество тел, конских и человеческих, страшно размолоченных снарядами и пушечными ядрами. Эта картина разительно отличалась от поля боя на равнине, где почти единственными инструментами разрушения являются картечь, мушкетная пуля да штык. А тут были разбросаны руки и ноги, размозженные части тел, оторванные головы, вывороченные внутренности и выпотрошенные кони.
Вот почему Веллингтон применял свою «старую избитую уловку», прятал свои войска на обратном склоне. Через долину, о которой упоминал сержант де Модюи, бежал ручеек, и для французов он послужил существенной преградой, потому что вдоль него расположилась цепь деревень, превращенных пруссаками в крепости. Большая часть сражения происходила при деревнях Сент-Аман и Линьи, которая и дала имя всей битве. Анонимный прусский офицер описал Линьи в пасторальном ключе: «Эта деревня выстроена из камня и крыта соломой, она стоит на маленьком ручье, бегущем посреди ровных лугов».
Днем яркая солнечная погода сменилась тяжелыми облаками, накатившими на небо. Пушечный дым вздымался и стелился, и из этого дыма показались первые французские колонны, идущие в атаку на разбитых пруссаков. Эти колонны были встречены ураганным огнем прусской артиллерии. Пушки извергали ядра и снаряды, а их мишенью были плотные колонны французской пехоты в синих мундирах. Чтобы отбросить Блюхера, требовалось занять деревни. Пруссаки яростно защищали деревни, и Наполеон, решив, что войск нужно больше, отправил к Нею следующее письмо, приказав наконец подойти и ударить пруссакам в тыл. «Не теряйте ни мгновения, – писал император Нею, – потому что, если вы будете действовать быстро, армия Блюхера будет повержена. Судьба Франции в ваших руках!»
Возможно, в руках Нея была судьба Франции, но не Катр-Бра. Император все еще думал, что перекресток захвачен, только Ней не мог идти к Наполеону, потому что по-прежнему колебался.
Оставалась еще и другая возможность получить подмогу. Граф д’Эрлон и его 22 000 человек, которые еще шли на подкрепление Нею. Д’Эрлон, однако, не мог двигаться прямо по дороге Катр-Бра – Линьи, потому что оба ее конца находились в руках противника. Вместо этого простого перехода (8 километров) ему пришлось тащиться вдвое дальше, по малым дорогам, сперва на юг, затем на северо-запад. Д’Эрлон был отозван обратно к Наполеону, а его люди, которые уже почти добрались до Нея, развернулись и отправились назад по собственным следам.
Тем временем пруссаки и французы отчаянно бились. Наполеон планировал удержать прусский левый фланг атаками корпуса Груши, а главный удар обрушить на центр позиции Блюхера, где так стойко защищали деревни. Атаки Груши помешают пруссакам укрепить центр войсками с левого фланга, но правый фланг останется неохваченным, поэтому Блюхер может ослабить его, разобрав на подкрепления для остальных позиций, где идет бой. Когда же пруссаки ослабят левый фланг, туда с запада ударит Ней или, что более вероятно, д’Эрлон.
Но пока д’Эрлон маршировал к Наполеону, на прусский оборонительный рубеж была брошена армия. Шарль Франсуа служил капитаном 30-го линейного полка, получившего приказ биться за Линьи. «Две сотни ярдов живой изгороди укрыли тысячи прусских снайперов, – писал он. – Полк еще на марше построился в боевой порядок». Франсуа хотел этим сказать, что его батальон из колонн перестроился в линию и сделал это не останавливаясь, что говорит о превосходной выучке. Термины «колонна» и «линия» часто звучат в истории о Ватерлоо, поэтому заслуживают некоторого пояснения. Основное боевое применение пехота, понятно, находила в линии. Батальон выстраивался прямой линией, в случае французской и прусской армии – в три шеренги, лицом к врагу. Британцы предпочитали линию в две шеренги.
Линия позволяла очень эффективно использовать огневую мощь батальона, но была очень хрупким построением. Попытка двигаться линией где угодно, кроме парадного плаца, приводила к беспорядку. Люди толкались, запинались, сбивались с шага, и очень скоро строй разваливался. И что еще хуже, линия была очень уязвима для кавалерийской атаки, особенно если вражеская конница могла налететь как с одной стороны, так и с другой.
Так что предпочтительным способом наступать по открытой местности считалась колонна. Этот термин немного сбивает с толку. Представляется этакий узкий и длинный строй, который врезается во вражескую армию, словно удар копья. На самом деле колонна была короткой и куцей. Французский батальон примерно из 500 человек, построенный в колонну, как тот, в составе которого капитан Франсуа подходил к Линьи, мог насчитывать в ширину одну или две роты. Если 30-й линейный полк подходил к Линьи колонной шириной всего в одну роту, то прусские защитники рубежа увидели всего 30 человек со стороны французов и 17 шеренг позади них. То есть ширина этой колонны оказалась почти вдвое больше длины. Построение в две роты (вероятно, именно так батальон Франсуа шел в атаку) составляло ширину в 60 человек и длину всего в 9 шеренг.
Колонна имела три преимущества перед линией. Она гораздо легче маневрировала на сложном рельефе, гораздо меньше боялась конницы, потому что не оставляла слабых мест, а также плотное построение помогало держать боевой дух. После революции Франция спешила собрать большую армию, и французы, у которых в то время возникли трудности, заметили, что колонна полезна вдвойне. В ней полуобученным людям было легко идти в бой, и враг иногда приходил в смятение всего лишь от вида большого числа атакующих. 30-й полк капитана Франсуа был не одинок, его батальон шел на пруссаков вместе с несколькими другими. За пару дней французы перебросили в колоннах целый армейский корпус. Линия, особенно британская линия из двух шеренг, выглядела очень хрупкой по сравнению с мощной колонной.
Но несмотря на психологические преимущества, колонна имела два недостатка. Она была катастрофически уязвима для пушечного огня, а также только крайние два ряда с каждой стороны могли использовать мушкеты. Если колонна насчитывала 17 шеренг по 30 человек, итого 510 человек, то лишь 60 человек из первых двух шеренг и по два крайних человека из каждой последующей шеренги могли стрелять по врагу. То есть менее четверти из 510 человек могли применить мушкет. Если они приближались к линии, то противник подавлял их огнем, потому что в линейном строю стрелять мог каждый.
К 1815 году французы уяснили эти недостатки вполне. В Испании французские колонны раз за разом разбивались британскими, португальскими и испанскими линиями. При Бусаку, где Ней получил взбучку от Веллингтона, как раз британские линии расстреляли на горе французские колонны. Решение проблемы состояло в том, чтобы использовать преимущества колонны во время марша по пересеченной местности, а затем, по приближении к противнику, перестроиться в линию. Это и сделал батальон Шарля Франсуа, когда подошел к заграждению, окружавшему Линьи. Однако неприятности у капитана Франсуа только начинались.
Прозвучал сигнал к атаке, и наши солдаты пошли сквозь живые изгороди. Мы двинулись по затопленной дороге, заваленной поваленными деревьями, повозками, боронами и плугами, однако прошли всё это с большим трудом и под огнем пруссаков, засевших в кустах. Наконец мы преодолели все преграды и, ведя стрельбу, вступили в деревню. Когда мы достигли церкви, наше продвижение было остановлено ручьем, а враги, засевшие в домах, за стенами и на крышах, нанесли нам значительные потери мушкетным огнем, картечью и ядрами с фронта и с флангов.
Франсуа рассказывал, что три батальонных командира, пять капитанов, два адъютанта и девять лейтенантов были убиты в жестокой схватке. Два атакующих батальона потеряли около 700 человек убитыми и ранеными, и неудивительно, что прусская контратака выбила французов из деревни. Франц Либер, семнадцатилетний доброволец из Берлина, участвовал в этой контратаке:
Наш боевой задор перешел всякие границы. Мое подразделение, словно в безумии, без стрельбы, бежало на противника, который отступал. За мной упал мой товарищ, я припустил вперед… Деревню пересекали густые живые изгороди, из-за которых в нас стреляли гренадеры, однако мы выбили их оттуда, одного за другим. Я позабыл, что нужно стрелять, и вообще позабыл совершенно, что я должен делать. Стянул с медвежьей шапки одного из гренадеров его красный плюмаж и размахивал им над головой.
Франц Либер добрался до центра деревни, обошел вокруг дома и всего в дюжине шагов увидел французского пехотинца.
Он целился в меня. Я направил ружье на него. «Целься хорошо, мой мальчик», – сказал сержант-майор, увидав эту сцену. Пуля противника задела мои волосы справа. Я выстрелил, и он упал. Оказалось, я прострелил ему лицо, он умирал. Это был мой первый выстрел за весь бой.
Сражение было отчаянным, в деревнях оно переходило в рукопашный бой. Французский офицер вспоминал, что на главной улице трупы были «навалены в два-три слоя. Кровь из них лилась потоками… разбитые тела и кости образовали месиво». Облачное небо заволокло клубами порохового дыма, извергаемого мощной пушкой, наполнявшей воздух рукотворным громом. Численное превосходство прусской армии позволяло удерживать французов, но французские войска выигрывали в качестве, поэтому они постепенно разрушали прусскую оборону. После одной из французских контратак прусский артиллерист, капитан фон Ройтер, увидел, что приближается линия вольтижеров, принял их за свою пехоту и приказал своей команде продолжать вести огонь по дальнему вражескому орудию. Однако вдруг батальонный хирург заметил, что это вольтижеры французские. Фон Ройтер вспоминал, что сразу проревел приказ: «Картечью по вольтижерам!»
В тот же миг они дали по нам залп… Этим залпом и разрывами пары снарядов убило или ранило всех лошадей, кроме одной, с левой от меня пушки… В следующий миг я заметил, что мой левый фланг обходят сзади, от ручья Линьи, французский штаб-офицер и около пятидесяти всадников. Когда они напали на нас, офицер закричал по-немецки: «Пушкари, сдавайтесь! Мы берем вас всех в плен!» С этими словами он яростно рубанул моего наводящего, но тот увернулся, прыгнув через мертвую лошадь. Удар был такой силы, что сабля вонзилась в седло и крепко застряла там. Пушкарь Зиберг подхватил ганшпуг[8] от 12-фунтовки и со словами: «Я ему покажу, как берут в плен!» нанес по медвежьей шапке офицера такой удар, что тот с разбитым черепом повалился со своей серой лошади.
День сменился сумерками, а перевеса в сражении так и не наступило. Пруссаки держались, но корпус генерала д’Эрлона, конечно, уже спешил, чтобы, словно гром, обрушиться на их открытый правый фланг.
Точней, предполагалось, что он обрушится, словно гром, а на деле злополучный генерал д’Эрлон сыграл ведущую роль во французском фарсе. Жан-Батист Друэ д’Эрлон был сыном плотника и молодость провел за верстаком, но в 1870 году, в возрасте 17 лет, поступил в дореволюционную армию и дослужился до чина полковника. Чтобы его талант раскрылся, потребовалась революция, после нее карьера пошла вверх, и к 1815 году он уже стал графом и командовал 1-м корпусом Северной армии. Он вел почти 17 000 человек пехоты, 1700 кавалерии, инженерный корпус и 46 пушек. В ту роковую пятницу первым приказом ему было велено идти на помощь Нею. Его могучий корпус мог помочь Нею очистить Катр-Бра, затем ринуться направо, по Нивельской дороге, и обрушиться на пруссаков. Однако Наполеон решил, что ему самому помощь потребуется раньше, поэтому отправил гонца с тем, чтобы вернуть д’Эрлона обратно, когда тот уже почти добрался до Нея.
Д’Эрлон послушно развернулся на марше, а это непростое дело – развернуть все пушки и лафеты на узкой дороге. Он двинулся обратно к императору, но приказы были путаными, и, вместо того чтобы прибыть на север, на прусский фланг, он подошел с фланга к корпусу генерала Вандама, ввязавшегося в жестокий бой за деревню Сент-Аман.
Стоял ранний вечер, погода была облачной, землю скрывал пушечный дым. Вандам поначалу решил, что к нему приближаются прусские войска или, быть может, британские. Он отправил Наполеону срочное донесение, а тот как раз собирал свою Императорскую гвардию для последней, массированной атаки в центр прусского войска. Встревоженный император задержал атаку, пока не выяснится, что за новые войска там встретились. Это оказались его же собственные люди, но не в том месте, поэтому вестовой привез д’Эрлону приказ двигаться на север и сразиться с пруссаками у них на фланге. Тут же подъехал другой курьер, на этот раз от маршала Нея, с требованием, чтобы д’Эрлон немедленно вернулся в Катр-Бра.
Д’Эрлон решил, что Ней в отчаянном положении, во второй раз развернул свой корпус и двинулся к Катр-Бра. Император начал свою великую атаку, но к нужному времени д’Эрлон, которого император ждал, не подошел. 1-й корпус исчез. Таким образом, 22 000 человек провели эту пятницу, маршируя между двумя полями сражений, и не принесли пользы ни на одном. Д’Эрлон прибыл в Катр-Бра слишком поздно. Сражение закончилось с заходом солнца, а его грозный корпус, шатаясь между битвой при Линьи и сражением за Катр-Бра, так ничего и не сделал. Получился французский вариант «Великого старого герцога Йоркского»[9], с той разницей, что д’Эрлон на своем пути между полями сражений не ходил вверх-вниз, зато его блуждания не позволили Наполеону одержать сокрушительную победу, на которую он рассчитывал.
Потому что Линьи было победой. Финальным ударом Императорская гвардия захватила деревни в центре прусской позиции и обратила прусскую армию в бегство. Милая деревенька Линьи с ее соломенными крышами превратилась в бойню, особенно жестокий удар пришелся на церковь и кладбище. Маршал Блюхер, невзирая на возраст, пытался удержать позиции, бросив в атаку собственную кавалерию. Он потерял коня, на него наступала тяжелая кавалерия французов, но предусмотрительный адъютант Блюхера укутал его плащом, закрыв медали и позументы, так что в угасающем свете дня французы его не узнали. В конце концов, маршала сумели спасти его люди. Он был побит и растерян, его армия разбита, но не уничтожена. История не знает сослагательного наклонения, но нет никакого сомнения в том, что если бы люди д’Эрлона исполнили то, чего хотел от них император, разница была бы велика. Успешная финальная атака произошла бы раньше, позволив французам довершить разгром врага. Корпус д’Эрлона ударил бы в прусский правый фланг и вызвал бы такую панику и хаос, что армия Блюхера, по всей вероятности, перестала бы существовать.
Но она существовала. Она была изранена, однако оба ее фланга целы, а Блюхер жив. Хоть и разбитые, пруссаки сумели отступить с поля боя, не потеряв порядка, а французы не пытались их преследовать в темноте. Один прусский офицер вспоминал:
Люди после боя выглядели смертельно усталыми. На страшной жаре пороховой дым, пот и грязь образовали на лицах толстую корку, так что они казались мулатами… Многих приходилось заставлять покинуть строй, так как легко раненные сделали себе повязки самостоятельно, из-под них сочилась кровь, а сами повязки разбухли от крови. В бою за деревню приходилось много раз продираться через кусты. От этого рубашки и штаны у солдат изорвались настолько, что висели клочьями, а сквозь дыры виднелась голая кожа.
Пока Блюхер приходил в себя, командующим прусской армией временно стал его начальник штаба, умница Гнейзенау. Прусская армия потеряла 16 000 человек убитыми, раненными и взятыми в плен. Еще 8000 просто растворились в темноте и со всех ног бежали к дому, но корпус генерала Бюлова до поля битвы не добрался и остался невредим, и остатки армии решили перегруппировать под покровом ночи. В дневнике старшего офицера прусской армии – к сожалению, его имя неизвестно – сохранилось описание встречи с Гнейзенау в ту ночь:
Я нашел его в крестьянском доме. Жители покинули деревню, каждый дом был забит ранеными. Ни огня, ни питьевой воды, ни пищи. Мы сидели в маленькой комнатке, при тусклом свете масляной лампы. На полу стонали раненые. Сам генерал сидел на бочке с квашеной капустой, его сопровождали не более пяти человек. Всю ночь через деревню проходили растерянные солдаты. Никто не знал, откуда они пришли, куда направляются. Но боевой дух не угас. Все искали товарищей, чтобы восстановить строй.
Линьи стало победой Наполеона, но первой своей цели он не достиг – не уничтожил одну из союзных армий. Остается узнать, достиг ли он второй цели – отогнать прусскую армию от британо-голландской. Если это произошло, если Блюхер уведет свою армию на восток, в Пруссию, то Линьи можно считать победой великолепной.
Несмотря на то что прусская армия потерпела поражение, она еще способна была сражаться, как и ее командующий, Блюхер. Наутро после битвы он послал за полковником Хардинджем, британским офицером связи, потерявшим в бою левую руку, и назвал его lieber Freund, дорогим другом. Хардиндж вспоминал, что от маршала пахло шнапсом и ревенем. Первое лекарство он принял внутрь, вторым смазал ушибы. «Маршал Вперед» не утратил воинственности. Он был разбит, но не сломлен. «Мы потеряли день, – заметил Блюхер, – но не честь». Он был готов оправдать свое прозвище и снова идти в бой.
Его армия выжила, потому что не пришел корпус д’Эрлона.
Но не явились и британцы. Вот и еще одно сослагательное наклонение в истории – что, если бы Веллингтон пришел на помощь Блюхеру? Он обещал это сделать, если на него самого не нападут, но, пока Блюхер отчаянно бился при Линьи, всего в восьми километрах оттуда разыгралась другая битва.
Битва при Катр-Бра.
4. “Avancez, mes enfants, courage, encore une fois, Franais!”
Четырехтысячное войско Бернгарда Саксен-Веймарского ранним утром той пятницы получило подкрепление в виде еще 4000 человек из голландской армии, но, к их счастью, маршал Ней медлил[10]. Он опасался ландшафта, думая, что тот скрывает целую армию Веллингтона, на самом же деле армия герцога изо всех сил спешила, чтобы добраться до перекрестка.
Битва, которой предстояло развернуться при Катр-Бра, стала для Веллингтона восхождением на пик карьеры полководца, одним из самых выдающихся его сражений. Обычно герцога описывают в уничижительных тонах, этаким великим мастером защиты, выбирающим поле битвы и использующим преимущества ландшафта, как при Бусаку. Однако сводить его роль только к оборонительной – значит позабыть о величайших его победах. И когда, много позже, его спрашивали, чем он в своей жизни гордится больше всего, он отвечал одним словом: «Асаи». Сражение при Асаи произошло в Индии, против армии, значительно превосходящей численно, однако он развернул вражеский фланг, атаковал и смял его. Затем была Саламанка в Испании. Иногда эту битву называют образцом мастерства герцога, там 40 000 французов были уничтожены за 40 минут. Битва при Саламанке – блестящая наступательная операция, в ходе которой французов застали врасплох и разгромили. Или Витория – битва, которая позволила выгнать французов из Испании, еще один пример наступательной операции, противник оказался разбит наголову. Сказать по правде, герцог и в наступлении был великим стратегом, однако наступательная тактика требует гораздо больше человеческих жизней, чем оборонительная. А британская армия всегда отличалась небольшой численностью и с трудом возмещала человеческие потери, так что герцог предпочитал обороняться, используя рельеф для защиты людей от вражеских пушек.
Битва при Катр-Бра была в большой степени оборонительным сражением, но там пришлось сражаться на поле, которое Веллингтон не выбирал. У него совсем не оставалось времени на подготовку и очень мало – для реакции на вражеские атаки. Почти весь день он сражался в меньшинстве. История о Катр-Бра – во многом о том, как войска союзников прибывали в последний момент и в очередной раз спасали ситуацию. Впрочем, началась битва довольно тихо. Веллингтон подошел к перекрестку около десяти утра, увидел, что французы еще мешкают, и уехал на восток, встречаться с Блюхером. Затем последовала встреча на мельнице в Брье, когда герцог пообещал прислать в помощь прусской армии свои войска, если только на него самого не нападут.
К середине дня на него все же напали и оставили мало шансов отправить войска на помощь Блюхеру. У Веллингтона на счету оказался каждый прибывший. Ему пришлось защищать перекресток, чтобы не лишиться связи с союзниками, а французы наконец собрались с духом и решились захватить его. Они пошли в мощное наступление, когда большая часть людей Веллингтона еще топала по жаре и пыли по направлению к Катр-Бра.
Основная часть британских войск пришла из Брюсселя, преодолев около 37 километров. В Катр-Бра они сразу же попали в тесноту и гущу сражения: сельская местность с пологими холмами, крепкие каменные усадьбы, похожие на маленькие форты. Обзор оставлял желать лучшего. Мешали густые рощицы и непроходимые поля высокой ржи, расположенные между пастбищных лугов. И все это накрывал постепенно сгущавшийся пороховой дым.
Сражение завязалось к югу от Нивельской дороги – тракта, который вел к прусской армии. Западная сторона поля битвы ограничивалась густым, почти непроходимым лесом Боссю, где нашли прибежище усталые войска Бернгарда Саксен-Веймарского. Из леса тек ручеек, он струился через Брюссельский тракт, но не был помехой ни для конницы, ни для пехоты и пушек. В самом центре поля боя, где ручей пересекал дорогу, стояла каменная усадьба под названием «Жемионкур». Эта ферма могла бы стать огромным подспорьем для Веллингтона, но теперь французы выбили оттуда голландских защитников и закрепились за каменными стенами. Сразу за усадьбой ручей разливался в искусственный пруд (озеро Матерн), а за ним располагалась мыза Пиромон, где, по данным Веллингтона, также засела французская пехота. Эти пехотные части расположились в опасной близости от Нивельской дороги. Двинувшись к востоку, они могли разорвать связь между Веллингтоном и Блюхером.
Французам с мызы Пиромон так и не удалось взять под контроль дорогу, потому что Веллингтон загрузил их первым же прибывшим к нему подкреплением, 59-м стрелковым, на помощь которому пришел батальон из Брауншвейга. Так герцог обезопасил левый фланг, а правый находился под защитой густых зарослей леса Боссю. Главной схватке предстояло произойти на холмистых лугах в полтора километра шириной, между озером и лесом. К трем часам дня, когда Веллингтон вернулся со встречи с Блюхером, эти луга кишели французами.
Мудрый голландец Ребек смог удержать при Катр-Бра 8000 человек, но вновь прибывшие отступали от французов в панике, в то время как люди Бернгарда Саксен-Веймарского, все еще без патронов, укрывались в лесу Боссю. Казалось, ничто не способно остановить наступление французов, но тут, к счастью, из Брюсселя подошла великолепная дивизия сэра Томаса Пиктона. В голове шел 95-й полк. Его сразу отправили на левый фланг, чтобы не пустить французов на дорогу к Линьи, а остальных использовали для отражения прямой атаки по Брюссельскому тракту. К югу от перекрестка принялись отцеплять несколько свежеприбывших британских пушек, однако они сразу же попали под огонь французских застрельщиков, засевших в высокой ржи. Во ржи прятались и голландские застрельщики, но их уже успели вытеснить, и теперь французы из укрытия расстреливали британских артиллеристов и свежую пехоту. Лейтенант Эдвард Стивенс из 32-го Корнуэльского полка так описывал огонь французских застрельщиков: «Очень досадно… Наши падали со всех сторон».
В истории Ватерлоо застрельщики сыграли важную роль. В основном это пехотинцы-специалисты, чья работа – сражаться не в линии и не в колонне (хотя они умели и нередко сражались и там, и там). Они формировали линию застрельщиков, которая растягивалась и обстреливала расположение противника. В каждом батальоне была своя «легкая рота», а иногда таким был и целый батальон, как, например, 95-й стрелковый. Французы стремились увеличить число застрельщиков, поскольку, как и артиллерия, застрельщики могли ослабить противника еще до начала атаки колонной. Лучшей защитой от застрельщиков были другие застрельщики, так что в битве с обеи сторон перед регулярным строем рассыпались дополнительные легкие части. Рассыпной строй делал их неудобной мишенью для неточных мушкетов и редкой добычей для пушечных ядер, хотя серьезную опасность для них представляла картечь – артиллерийский прием, превращавший пушку в гигантский дробовик. Застрельщики работали парами. Один стрелял, а его компаньон заряжал. В идеальном случае французские застрельщики, которых называли вольтижерами или тиральерами, должны идти перед строем до расстояния мушкетного выстрела от вражеского войска, а затем открыть огонь и выбить вражеских офицеров. Тиральеры – официальное название, от французского tirer (стрелять), а voltigeur – гимнаст, плясун, поскольку застрельщик должен быть ловким, уметь передвигаться быстро. Стреляли они с колена или лежа, превращаясь в плохую цель для противника, и могли нанести вражеской линии очень серьезный урон, но только с близкого расстояния. Обычно французские застрельщики превосходили британских числом, хотя у британских имелось серьезное преимущество. Многие из них были вооружены нарезным штуцером – оружием, от которого наполеоновская армия отказалась. Недостаток штуцера в том, что пуля, обернутая кожаным «пластырем», заводится в нарезной ствол очень туго, это требует гораздо больше времени, чем затолкнуть пулю в гладкий ствол мушкета. Зато достоинство штуцера – его точность. Британцы использовали винтовку Бейкера – превосходное и надежное оружие, точность которого далеко превосходила точность любого мушкета.
Застрельщики не рисковали уходить далеко от своего родного батальона, потому что в смертельной игре «камень-ножницы-бумага» Наполеоновской эпохи, проводимой среди артиллерии, пехоты и кавалерии, они были почти беззащитны против кавалерии. Их рассыпной строй не позволял им держать каре или стрелять залпом, и конница могла уполовинить ряды стрелков за считаные секунды, но, когда дивизия Пиктона подошла к Катр-Бра, не нашлось конницы, чтобы разделаться с французскими стрелками. Черный Легион из Брауншвейга добрался до Катр-Бра вместе с Пиктоном, но остальная часть кавалерии Веллингтона еще находилась в пути, и герцог решил атаковать французских стрелков линейной пехотой. За вражескими застрельщиками находились колонны французской пехоты, но британские линии всегда без труда разбивали французские колонны, поэтому Веллингтон бросил вперед шесть батальонов.
Они катастрофически уступали противнику числом. Французы шли тремя колоннами. Самая большая из них, свыше 8000 человек, наступала в северном направлении возле леса Боссю. Центральная колонна, шедшая вдоль дороги, насчитывала 5400 человек, справа от них двигались еще 4200. Всех их поддерживали более 50 пушек и конные отряды. Шесть батальонов британской пехоты составляли 3500 человек, им противостояло по меньшей мере 17 000, да еще артиллерия и конница, зато эти батальоны были лучшими и самыми опытными во всей армии Веллингтона.
Последовал типичный для того времени смешанный бой. Одним из этих батальонов был 42-й, Черная Стража, шотландцы в килтах, чуть больше 500 человек. Джеймс Энтон служил сержантом в этом батальоне, первым прошедшим по ржаному полю, где голландские стрелки были раздавлены мощной французской атакой.
Стебли соломы мешали нам наподобие тростника на болоте. Верхушки колосьев поднимались выше наших боннетов, и мы проламывались сквозь них, пробивали себе дорогу так быстро, как только могли. Пока прошли насквозь, до клеверного луга, очень устали, однако тут же собрались в линию и смогли быстро двигаться дальше. Бельгийские стрелки отступали сквозь наши ряды, в один момент мы превратились в их беспощадных преследователей. Казалось, наше внезапное появление парализовало их наступление. Уже один вид нашего одеяния вместе, конечно, с нашим внезапным выходом пошатнул их решимость. Теперь уж мы наступали, наши ружья заряжены, наши штыки блестят, желая испить их крови. А те, кто так гордо выпустил вперед себя бельгийцев, теперь бросились бежать… Мы пустились за ними так быстро, что почти превратились в толпу, и маршал Ней, который командовал врагом, увидав нашу дикую, неприкрытую ярость, приказал атаковать нас уланскому полку… Мы приняли их за брауншвейгцев.
Черная Стража оказалась на открытом поле и все еще в линии. С фланга от них показалась кавалерия, но они решили, что это всадники из Брауншвейга, которые прибыли в Катр-Бра вместе с 42-м батальоном. Брауншвейг был германским государством, доставшимся Франции, и в отместку герцог Брауншвейгский создал полк, который присоединился к Веллингтону в Испании. Они носили черную униформу и прославились как Черный Легион. В битве при Катр-Бра их вел молодой герцог Фридрих Вильгельм. Хотя брауншвейгцы были союзниками британцев в Испании, их не очень любили из-за их пристрастия к собачатине. Ирландский стрелок, рядовой Эдвард Костелло из зеленомундирного 95-го стрелкового вспоминал пса по кличке Штуцер, сопровождавшего их батальон в Испании:
К нашему полку пристал пес, и ничто не могло его отвадить. Пару раз мы теряли его из виду, но он всегда появлялся снова. Между собой мы шутили, что Штуцер не любит красных курток, потому что ему больше нравится зеленое. Бедолага пережил множество наших перестрелок, в которых он, бывало, выскакивал и лаем выражал свои чувства, как только может их выразить собака.
Однажды Штуцер исчез, и оказалось, что его съел Черный Легион. Легенда гласит, что стрелки отомстили. Они отрезали ягодицы у убитых французов, закоптили их и продали брауншвейгцам как ветчину.
Сержант Джеймс Энтон и Черная Стража наступали по чистому полю, среди клевера, не замечая, что всадники справа – не собакоеды-немцы, но французы. Тогда за батальоном поскакал немецкий штаб-офицер, показывая на приближающуюся кавалерию и крича: Franchee! Franchee! Всадники оказались уланами.
Мы тут же образовали сборное каре, на мелочи времени не оставалось. Оружие у всех заряжено, так что наши враги получили полный залп. Ноги их коней будто срезало.
Битва была отчаянной. Батальон в линейном строю очень уязвим для кавалерийской атаки, но пехотное каре может отразить почти любую конную атаку. Чтобы построиться в каре, нужно время, а когда прозвучал приказ строиться, времени у горцев не оставалось. Там была почти паника. Вместо ровного построения по ротам в правильный, блистающий штыками прямоугольник, 42-й просто сбежался к своим знаменам и сгрудился в сборное каре, ощетинившись стволами. Внутрь построения попало даже несколько уланов, они были тут же стащены с коней и убиты. У застрельщиков, шедших перед батальоном, шансов не оставалось, и они были смяты уланами, как и командир батальона, сэр Роберт Макара. Батальон видел гибель своего командира, это разъярило их. Он уже был ранен, еще до появления уланов его понесли к арьергарду, в поисках врача. Носилки тогда представляли собой пару мундиров, привязанных рукавами к паре мушкетов, а чаще всего просто кусок ткани, который четверо солдат держали за углы. Французы увидели медали и позументы раненого и главным образом ради грабежа убили всех пятерых. Это было мародерство, не бой, и шотландцы пришли в ярость. Они свалили уланов мушкетным залпом, а позднее офицерам 42-го пришлось останавливать своих людей, которые резали сдававшихся французов с криками: «Где Макара?»
Капитан Арчибальд Мензис, командовавший ротой гренадеров 42-го, также оказался в окружении за пределами сборного каре. Он был человеком удивительной силы. Предпочитая сражаться пешим, он отдал своего коня посторожить мальчику-барабанщику. Мензиса ранили, и он упал возле рядового Дональда Макинтоша. Барабанщик оставил коня и бросился на выручку к капитану. Тут один улан попытался поймать коня, который стоил немало. Макинтош из последних сил сумел застрелить улана. Пишут, что он успел сказать: «Не трожь коня! Это капитана…» Французский офицер, видя, что Мензис пытается встать, взмахнул саблей.
Когда он нагнулся в седле, Мензис схватил его за ногу и сумел стащить с лошади на себя. Другой улан, увидев эту борьбу, подскакал и попытался достать Мензиса пикой, а тот внезапно отчаянным усилием дернул офицера на себя и закрылся им. Пика пробила кирасу, офицер получил смертельный удар и еще минут десять пролежал сверху, не выпуская сабли из рук. В бою наступила передышка, и бойцам 42-го удалось унести капитана в каре 92-го. На нем насчитали 16 ран.
Мензис выжил и прожил до 1854 года. Пока его несли в каре 92-го, его батальон вновь построился в линию, чтобы встретить приближавшуюся колонну французской пехоты, но почти сразу же опять попал под угрозу удара конницы, на этот раз кирасиров. Кирасиры были французской тяжелой конницей, их грудь защищали стальные пластины. Теперь 42-й успел вовремя построиться в каре. «Кирасиры, – вспоминал Энтон, – обрушились на две стороны каре. Казалось, тяжелые кони и стальные доспехи погребут нас под собой». Однако и кони отступили перед шотландскими штыками.
Был открыт самый мощный огонь на поражение. Конники в тяжелых доспехах кубарем валились со своих лошадей. Лошади пятились, спотыкались и падали на спешившихся всадников. Когда они валились на землю, обнаженные сабли звенели о стальные шлемы и кирасы.
Убийство раненого Роберта Макара воспламенило шотландцев. Это свидетельствует о том, насколько хорошими были отношения между офицерами и солдатами в британской армии. В дневниках, письмах и мемуарах снова и снова находим мы свидетельства этой взаимной симпатии. Слишком часто британскую армию начала XIX века описывают как массовые порки солдат и аристократические причуды офицеров – это неверная, обманчивая картина! Большинство офицеров происходило из среднего класса, особенно выделялись сыновья священников. Долгие войны отточили их умения. Солдаты 42-го убивали беззащитных французов, потому что обезумели от убийства Макара и жаждали мести за смерть любимого командира. Это куда больше простой симпатии к начальству, это восхищение. Конечно, офицер был значительно богаче обычного рядового, пользовался привилегиями, мог даже быть аристократом, но все опасности военной службы он делил с солдатами. Офицер должен был служить примером. Стрелок Костелло из 95-го говорил, что солдаты делили офицеров на два класса: «Давай!» и «Валяй!». «У нас, – вспоминал он, – вторые попадались очень редко». Стрелок Планкет однажды сказал офицеру: «Слово “валяй” не подобает командиру, сэр».
Не всех офицеров уважали. Рядовой Томас Пэттон, ирландец, служил в 28-м пехотном Глостерширском полку. Они стояли в каре, и был отдан приказ прекратить огонь. Вражеская конница окружила каре, но не пыталась пробиться через строй красных мундиров, произошла заминка. Пэттон вспоминал: «[Французский офицер, может быть, даже генерал] заехал прямо в наш строй, головой коня поверх наших штыков, и стал призывать французов прорвать каре». Пэттон, стоявший в третьей шеренге, поднял мушкет и застрелил офицера насмерть, за что получил от лейтенанта Ирвина удар клинком плашмя по лицу. Пэттон возмутился, но ему сказали, что он будет наказан за стрельбу без приказа. В каре находился генерал сэр Джеймс Кемпт, он одернул лейтенанта: «Молчать! Оставьте его в покое. Он знает свой долг лучше, чем вы!»
Долг британской пехоты заключался в том, чтобы выдерживать постоянные мощные атаки кавалерии, пехоты и артиллерии. Во французской коннице атакующей силой были уланы, но их поддерживали кирасиры Келлермана. Генерал Франсуа-Этьен де Келлерман – длинное имя для невысокого человека – один из самых прославленных командиров наполеоновской кавалерии. Когда он прибыл в Катр-Бра, Ней тут же приказал ему идти в атаку. Келлерман попросил уточнений – под его командованием находилось только 700 человек. Ней настаивал. Partrez![11] – крикнул он. Mais partez donc![12] Келлерман не хотел, чтобы его люди увидели, какое количество врагов им велено атаковать, потому сразу пустил свой отряд в галоп: Pour charger au galop! En avant![13]
Сперва на горцев напали кирасиры и были отбиты. Один французский горнист, мальчик едва ли 15 лет от роду, так впечатлился видом бойцов в килтах, что решил, будто это воюют cantinires. Cantinires – это женщины, следовавшие за французской армией и продававшие военным еду, питье, а нередко и иные услуги. Келлерман направил своих людей дальше линии каре, прорываясь к перекрестку, который ему приказали захватить.
Подкрепления прибывали с обеих сторон и почти непрерывно поддерживали хаос, творящийся в центре сражения. 44-й полк из Восточного Эссекса подошел в подкрепление горцам и, как и они, был застигнут врасплох конницей противника. Строиться в каре не оставалось времени, поэтому командующий просто развернул заднюю шеренгу кругом и встретил кавалеристов залпом, но к тому моменту некоторые уланы уже успели домчаться до центра линии и пытались захватить знамена. Один из батальонных офицеров вспоминал:
Французский улан тяжело ранил прапорщика Кристи, который держал одно из знамен. Пика вошла ему в левый глаз и пробила голову до самой нижней челюсти. Затем француз дерзнул схватить знамя, но храбрый Кристи, несмотря на агонию, проявил почти невероятную сообразительность. Он ринулся в сторону и упал на знамя, не для того чтобы спасти себя, но чтобы уберечь честь полка. Пока знамя падало, француз своей пикой оторвал часть шелкового полотнища. Но даже частицу знамени ему не дали вынести из строя. Одновременно застреленный и заколотый солдатами 44-го полка, он упал на землю, заплатив жизнью за свою бесплодную браваду.
30-й батальон Кембриджширского полка подошел вслед за 44-м. Прапорщик Эдвард Макриди, которому едва исполнилось 17, подходя к полю боя, заметил сгущающийся дым и птиц, которые в панике кружились над лесом Боссю. Он писал:
Рев больших пушек и мушкетная стрельба, взрывы снарядов и крики дерущихся поднимались над полем, словно музыка к адской пьесе, где смешались линии и каре, кони, несущиеся со всадниками и без них, сутолока раненых и бегущих, клубы дыма и блеск пламени…
Макриди и 30-й полк шли сквозь этот хаос и миновали раненых из 44-го. Оба этих батальона плечом к плечу сражались в Испании, и вот что увидели новоприбывшие:
Раненые 44-го поднимались и приветствовали нас радостными криками. «Вытащите три старых тента, пожертвуйте их 44-му. Ребята, дорогие, вы тут очень кстати, удачи вам!» Тут мы встретили нашего старого полковника. Он скакал с поля боя с простреленной ногой. Полковник указал на рану и крикнул: «Они снова пощекотали меня. Теперь одна нога будет не хуже другой!»
Раненый полковник, Александр Гамильтон, был шотландцем. Врачи хотели ампутировать ему ногу, но всякий раз, как они собирались это сделать, их звали к кому-нибудь другому, требовавшему неотложной помощи. Наконец они оставили искалеченную ногу полковника в покое. Гамильтон так и проходил на ней до самой смерти в 1838 году.
Пока полковник Гамильтон ожидал скальпеля хирурга, который так и не явился, Макриди пришел на помощь британской линии. Они заняли место рядом с 42-м, и Макриди вспоминал, как перешагивал через убитых и раненых шотландцев.
Мы добрались до 42-го как раз, когда уланы и кирасиры насели на две стороны их каре. Мы построились слева и открыли огонь. Наш строй был собран в спешке, и со стороны атакующих оказался избыток людей. Внушительный залп, который мы дали по ним, отогнал их, оставив некоторое число убитых и комадира. Тот был славным воином и, уже упав, кричал своим людям: Avancez, mes enfants, courage, encore une fois, Franais!
«Вперед, дети мои, мужайтесь, еще раз, французы!» Никто не знает, сколько кавалерийских атак провели в итоге французы. В некоторых отчетах о битве говорится о четырех, в других – о пяти, шести или семи, но правда в том, что никто не знает и, вероятно, не знал, где именно они состоялись. Катр-Бра – сражение довольно мутное. Ни с одной стороны не нашлось наблюдательного пункта, с которого можно было бы составить общее впечатление о том, что происходит в котле, где сражаются, страдают и умирают люди. Целый день подходили войска Веллингтона, и он бросал их в бой, туда, где британская линия противостояла французским колоннам. Британским линиям грозила вездесущая кавалерия, и они перестраивались в каре, которые становились легкой целью для французской артиллерии, пятнавшей сельский пейзаж густыми мазками дыма. Веллингтон захотел осмотреть поле битвы и чуть не попался кирасирам Келлермана, которые доскакали до самого перекрестка. Герцог развернул своего коня по кличке Копенгаген и пустился галопом к 92-му полку Гордона, который стоял в четыре шеренги перед самой Нивельской дорогой. Герцог крикнул шотландцам, чтобы те присели, и Копенгаген перелетел через головы солдат, спасая седока от погони. В этот миг французы ближе всего подошли к заветной дороге. Всадники жестоко поплатились за это – их положил залп шотландцев. Из 700 человек Келлермана более 250 погибли или получили раны, а сам яростный маленький генерал потерял коня. Он еще гнал своих людей вперед, но им уже хватило – они отступили. Келлерман схватил поводья двух лошадей и бежал между ними, так они пробивались вспять, сквозь линию британских каре, покуда солдаты в красных мундирах стреляли в них.
Линии и каре. Британская пехота строилась в линию из двух шеренг, хотя под угрозой нападения конницы линию могли удвоить, построившись в четыре шеренги. Если батальон стоял в четыре шеренги, то стреляла обычно только первая. Стоящие за ней перезаряжали мушкеты и передавали их вперед своим товарищам. Британская линия неизбежно побеждала французскую колонну, даже превосходящую числом втрое, вчетверо, впятеро – просто потому что у британцев стрелял каждый мушкет, а у французов отвечать огнем могли только крайние ряды. Зато линия была катастрофически уязвима для конницы. Если всадникам удавалось зайти за линии в открытый фланг, они легко превращали ровный строй в бегущую толпу. Зато если батальон строился в каре, то уже коннице приходилось туго – смертельная игра в «камень-ножницы-бумагу».
Каре (часто прямоугольник) имеет четыре шеренги. Первая шеренга встает на колено и не стреляет, но упирает мушкетные приклады в землю, а примкнутые штыки создают частокол из клинков, который дополняет вторая шеренга, припав к своим мушкетам с примкнутыми штыками. Две внутренние шеренги могут стрелять поверх голов тех солдат, что держат штыки. Таким образом, на пути конницы встает серьезное, зачастую непреодолимое препятствие. Нет флангов, открытых для атаки, вместо этого приходится штурмовать стальную стену, из которой летят пули. Кавалеристу требуется как минимум метр свободного пространства, и когда на пути конницы встречается среднего размера британский батальон из 500 человек, то на переднем краю атаки оказываются лишь 16–17 всадников, а против них стоит около 200 человек, половина из которых палит из мушкетов с очень близкого расстояния. Неудивительно, что кавалерии редко удается разбить каре. Впрочем, иногда удавалось. Королевский германский легион в Испании в битве при Гарсия-Эрнандесе разбил два французских каре, но для этого потребовалась жертва. Считается, что первое каре было разбито, когда умирающие лошадь и всадник влетели в ряды французов и пробили брешь, в которую затем устремились остальные кавалеристы. Оказавшись внутри каре, они смогли атаковать его шеренги с тыла. Так каре при Гарсия-Эрнандесе в панике развалилось, солдаты побежали к другому каре, чтобы встать в него и спастись. Возникла давка, смертоносные всадники влетели во второе каре на плечах у беглецов. Третье каре, завидев опасность, применило мушкетный огонь как против паникующих своих, так и против торжествующих врагов.
Поэтому кавалерия буквально молилась, чтоб повстречать пехоту, построенную в линии, это дало бы легкую победу – и при Катр-Бра молитвы были услышаны. Так и произошло с линией пехоты Веллингтона, ее поражение казалось не просто вероятным, а решенным делом. Как многим другим батальонам, 44-му и 42-му не хватало патронов. Как-то они отделались от кавалерии, но, едва конница скрылась из виду, по плотным британским каре открыла огонь артиллерия, а со ржаного поля принялись палить толпы французских застрельщиков. 42-й батальон начал день в составе 526 человек, а концу дня оставалось лишь 238. Остальные были убиты или ранены. Ввиду больших человеческих потерь батальон не мог построить каре, поэтому люди Эссекса и шотландцы соединили свои силы.
На левом фланге британцев 95-й неохотно отступал, а на правом все большее число французов штурмовали лес Боссю. К счастью, подошли новые войска, и Веллингтон смог подкрепить объединившихся пехотинцев и отправить дополнительно три батальона на удержание местности возле леса Боссю. Одним из этих батальонов был 69-й Линкольнширский, вставший в каре рядом с 42-м и 44-м, но правый фланг по идее находился под командованием Тощего Билли, 23-летнего принца Оранского, а он решил, что три новых батальона будут эффективнее в линии. И приказал батальонам перестроиться. Офицеры пытались возразить, но у Тощего Билли был свой взгляд на ситуацию, поэтому 69, 33 и 73-й вытянулись в линию.
Приказ о построении в линию пришел, когда кирасиры Келлермана еще рыскали вдоль британских позиций. Они заметили уязвимость «красных мундиров» и тут же напали. 73-й стоял достаточно близко к лесу Боссю, чтобы укрыться в густом подлеске, 33-му едва хватило времени построиться в каре, а 69-й, отрезанный от товарищей в центре поля, был застигнут кавалерией врасплох. Лейтенант Фредерик Пэттисон из 33-го описывал эти события в письме к брату:
Местность, по которой нам пришлось идти, оказалась сильно холмистой, на ней созрела рожь, которая в этой богатой и процветающей стране родится необычайно высокой. Все это мешало обзору. Мы шли ведущей ротой в полку… заметили французскую конницу, которая изготовилась к атаке. Нам тут же приказали построиться в каре… Враг, увидев наши приготовления, не стал нападать, а двинулся влево и ворвался в открытую колонну 69-го полка, стоявшего в низине и не заметившего французов.
69-й был разгромлен, королевский штандарт захвачен, лишь немногие смогли спастись в ближайшем каре. Потеря знамени считалась ужасным бесчестием. Эти флаги для некоторых имели почти мистическое значение. Уильям Миллер служил офицером 1-го Гвардейского пехотного и при Катр-Бра получил смертельное ранение. Его предсмертным желанием было в последний раз взглянуть на полковое знамя. Знамя принесли к умирающему. Очевидец писал: «Его лицо посветлело, он улыбнулся». За эти флаги люди дрались, как черти, и прапорщик Кристофер Кларк убил троих кирасиров, пытаясь спасти королевский штандарт, но получил в бою 22 раны от сабельных ударов. Он выжил и впоследствии присоединился к 42-му батальону.
33-й оказался почти в таком же трудном положении, как и 69-й. Они стояли в каре, поскольку поблизости виднелась вражеская кавалерия, но и сами также находились в прямой видимости французской артиллерийской батареи. Лейтенант Пэттисон видел, как командира его роты разорвало ядром надвое: «Мозги бедного Артура Гора разбрызгались по моему лицу и киверу». Джордж Хемингуэй был рядовым в этом батальоне. Через два месяца после этой битвы он писал своей матери:
В этот раз наш полк оказался хорошо виден врагу, и ядра сыпались на нас как град. Мы осмотрелись на местности и заметили большую колонну французской кавалерии, так называемы французских кирасиров, направлявшихся прямо к нам. Мы сразу же попытались построиться в каре, чтобы встретить конницу, но тщетно – вражеский пушечный огонь ломал наши ряды быстрее, чем мы их строили. Каждый выстрел убивал по 8–9 человек. Ядра падали среди нас, бомбы рвались на сотни частей. Если бы не лес справа от нас, метрах в трехстах, кавалерия изрубила бы нас в куски и растоптала конями.
33-й, бывший полк герцога, скрылся в лесу, и у некоторых из кирасиров нашлось достаточно легкомыслия, чтобы последовать за ними. Теперь уже красные мундиры обернулись и перебили своих преследователей, увязших в подлеске.
Для французов разгром 69-го и захват их флага оказался наивысшей точкой сражения. Они продолжали наступать на обоих флангах и давить на центр британской армии, но из Брюсселя все прибывали новые войска, и теперь у герцога было достаточно людей и артиллерии. Он решил, что подошло время для атаки, но сперва требовалось очистить от французского гарнизона каменное строение возле главной дороги. Полковник Кэмерон из 92-го батальона горел желанием захватить это здание и неоднократно спрашивал у герцога разрешения на штурм. «Повремените, Кэмерон, – отвечал герцог. – Вам будет чем заняться еще до наступления ночи». И вот Веллингтон отдал шотландцам команду. История полка сохранила рассказ шотландского солдата:
Работка вышла жаркая. Они засели в этом доме, как церковные мыши. Мы не могли достать их огнем, а они косили нас оттуда и много доброго народу положили… Однако все ж пришлось им либо вылезать, либо помирать, где сидят. Мы поперли через забор, через сад, пока хорошенько не окружили дом, так что они не могли пальнуть, чтобы не высунуться при этом. Наконец мы их оттуда вытурили и сами там засели, но французы-то бравые ребята, они опять и опять пытались отнять у нас дом, но ничего у них не вышло. Их просто побили, и они остались лежать мертвыми, удобрять садовую землю.
Фланги британской позиции усилились свежими подкреплениями, в том числе, гвардейской дивизией, которая подошла от Нивеля. На подходе к Катр-Бра они «постоянно встречали повозки, заполненные людьми из разных войск, в основном раненными самым ужасным образом. По обочинам были свалены умирающие и мертвые, очень многие из них – британцы».
Это выдержка из воспоминаний Роберта Бэтти, прапорщика 3-го батальона 1-го Гвардейского полка. Ему было 26 лет, многовато для прапорщика – низшего офицерского чина в британской армии, но Бэтти всего два года как носил униформу. Он изучал медицину в Кембридже, в колледже Киз[14], однако бросил университет и уехал воевать в Испанию. Теперь он шагал в сторону леса Боссю, куда тяжелая французская колонна загнала усталых его защитников. 600 гвардейцев 1-го пехотного находились справа от британской линии и подошли уже близко к лесу, когда увидели французов.
Едва приметив их, мы остановились, построились, примкнули штыки, двинулись вперед… В этот момент наши трижды издали боевой клич и, хотя мы прошли 15 часов без еды и питья, если не считать воды, которую удавалось добыть на марше, однако обрушились на врага с атакой.
Французы пытались спастись в лесу Боссю, тогда британские гвардейцы вошли в заросли, которые, по воспоминаниям Бэтти, «были столь густы, что проделать проход стоило невероятного труда»:
Бились за каждый куст, каждый крошечный ручеек сделался оборонительным рубежом, но им было не удержать нас… Мы несли колоссальные потери, в этой отчаянной битве никто не мог одержать верх… Французская кавалерия и пехота дрались с крайней степенью отчаяния, и после почти трехчасового боя (с упорством, равного которому не бывает, и уцелеть в этой бойне можно было разве что случайно) нам посчастливилось стать полными хозяевами и дороги, и леса.
Кавалерия, о которой упоминал Бэтти, в лес не заходила – не один всадник не мог и думать пробраться сквозь чащу густого подлеска и низких ветвей. Однако гвардейцы дрались еще и пешими, западнее, в полях, где сражались и умирали Черная Стража, 44-й, 69-й и другие батальоны.
Когда же опустился вечер, подошли подкрепления герцога, а с ними – обозы с боеприпасами. Настало время переходить от обороны к наступлению, и герцог приказал уплотненной линии двигаться вперед. Французы еще некоторое время сопротивлялись, затем отступили до той самой позиции, откуда начинали утром, и Жемионкур – большая усадьба, господствовавшая над полем битвы, снова оказалась в руках союзников. Французы находились в некотором замешательстве. Анонимный французский свидетель этих событий писал:
Толпа кирасиров и раненые солдаты, которым оказывали помощь в тылу позиций, сеяли там панику. Фуражиры, санитары, обозники, прислуга, целая толпа штатских, следовавших за армией, стремительно текла, хватая всё на своем пути, через поля, вдоль дороги на Шарлеруа, которая очень быстро оказалась забита. Бегство было поголовным, во всеобщем смятении каждый несся с криками: «Враг идет!»
Паника оказалась преждевременной. Ней замешкался, его полки остались нетронуты, но они хотя бы не позволили Блюхеру получить помощь от британцев. «Уже и то хорошо, что мы не позволили англичанам прийти на помощь пруссакам», – сказал капитан Бурдон де Ватри, адъютант Жерома Бонапарта, брата Наполеона, командовавшего частью войск Нея. Де Ватри ужинал с маршалом Неем и Жеромом Бонапартом, когда вестовой доставил приказ Нею идти на помощь Наполеону. Конечно, письмо сильно опоздало, и Ней мог не подчиниться, потому что и так не удержал стратегический перекресток.
16 июня стемнело поздно. В середине лета солнце не садится до девяти вечера, а полная темнота приходит на добрых два часа позже. Этот долгий день начался так хорошо для Наполеона, и пусть он не достиг всех своих целей, но все еще был в седле. Ему почти удалось разобщить союзников, а пруссаков он снова заставил отступать. Ней атаковал слишком поздно, и у него не осталось шансов бросить людей на восток и обрушиться на прусский фланг, зато ему удалось занять Веллингтона на всю вторую половину дня. Герцог обещал прийти на помощь Блюхеру, только если на него самого не нападут, а на него напали. Так что ужинал Ней за столом, сооруженным из доски, уложенной на два бочонка, покамест французы еще находились в господствующем положении.
Веллингтон выиграл свое сражение и, по крайней мере, не позволил Франции осуществить ее планы. Он удержал перекресток, не позволил Нею броситься на восток и ударить пруссакам во фланг. Это уже немалая победа. Если бы Ней или даже д’Эрлон атаковали правый прусский фланг, тогда битва при Линьи могла бы закончиться позорным бегством армии Блюхера. Этого не случилось. Прусская армия была разбита, но сохранилась и по-прежнему составляла крупную живую силу, хотя герцог за это заплатил дорого. Погибли более 2200 британцев, 1100 ганноверцев и брауншвейгцев (в их числе и сам герцог Брауншвейгский, убитый пулей в голову) и около 1200 голландцев. Потери французов оказались немного меньше. Около 4400 убитых и раненых против 4500 у Веллингтона.
Герцог удержал перекресток против силы, большую часть дня намного превосходящей, а с наступлением ночи этот перекресток совсем потерял важность для союзников, поскольку Нивельская дорога теперь вела не к союзникам-пруссакам, а к победоносной армии Наполеона. Веллингтон еще не знал, что случилось в Линьи, но поздним вечером в пятницу получил путаное донесение о том, что пруссаки потерпели поражение. Он отправил в Линьи адъютанта с приказом узнать, что же там произошло. Тот вернулся и доложил все, что смог разглядеть в неверном свете французских бивачных костров и огней конных караулов. Стало ясно: Наполеон выпроводил пруссаков, но где, куда и в каком состоянии – Веллингтон пока не знал.
В любом случае, будь поражение полным или небольшим, не оставалось сомнений в том, что теперь будет делать император. Он использует Нивельскую дорогу, чтобы ударить во фланг герцогу. Задачи кампании выполнялись согласно императорскому плану. В конце концов, в новой коалиции против Франции главным плательщиком оказалась Британия. Выбить ее из войны – и коалиция конечно же развалится.
Все, что требовалось Наполеону, – с рассветом выйти на марш.
5. «Ага, наконец я добрался до вас, англичане!»
Суббота, 17 июня. После облачной ночи рассвет оказался не по сезону холодным. Веллингтону удалось три часа поспать в деревне Женап, чуть к северу от Катр-Бра, но в начале четвертого часа утра он уже снова был на перекрестке. «Девяносто второй, – сказал он нескольким хайлендерам, стоявшим лагерем, – я был бы вам признателен за огонек». Солдаты с готовностью развели для него костер, у которого герцог предавался размышлениям в ожидании новых докладов о судьбе прусских союзников. Он облачен был в белые лосины, полуботинки, темно-синий редингот с отворотами, белый шейный платок и свою обычную шляпу с кокардой. В бой герцог всегда одевался просто. Многие офицеры предпочитали надеть парадный мундир, хотя никто не превзошел в этом адмирала Горацио Нельсона, которого на палубе Victory легко было отличить невооруженным глазом – по золотым галунам и драгоценным украшениям. Веллингтон же неизменно носил простой мундир. Его люди знали, кто он такой, никакой мишуры не требовалось.
Тем утром солнце взошло около половины четвертого. Вскоре после восхода герцог мог заметить безутешную женщину с тремя маленькими детьми, бродившую меж солдатских костров. Она определенно привлекала внимание, поскольку Марта Дикон находилась на девятом месяце беременности. Она приехала в Катр-Бра со своими детьми накануне, скорее всего, в обозной телеге. Ее муж, Томас Дикон, служил прапорщиком 73-го, еще одного шотландского батальона. Теперь она его потеряла. Она лишь знала, что прошлым вечером во время финальной атаки он получил ранение. Он шел рядом с сержантом Томасом Моррисом, когда мушкетная пуля сразила человека, бывшего от Морриса с другой стороны. Пуля ударила человеку в лоб и убила на месте. «Кто это?» – спросил Дикон. «Сэм Шортли, – ответил Моррис и взглянул на офицера. – Вы ранены, сэр».
«Боже правый, в самом деле», – ответил Дикон. Одна рука его оказалась перебита мушкетной пулей. Он выронил шпагу и направился в тыл, чтобы найти Марту и детей, которых оставил с обозной охраной, искал их до темноты и никак не мог найти. На заре его, ослабевшего от потери крови, подобрала у обочины дороги одна из повозок, увозившая раненых обратно в Брюссель.
Марта, в одном лишь черном шелковом платье и накинутой на него легкой шали, продолжала искать Томаса. Наконец она нашла кого-то, кто поведал ей о судьбе мужа, но к этому времени никакой транспорт на север уже не шел, поэтому Марта, несмотря на поздний срок беременности, прошла с тремя детьми почти 35 километров до Брюсселя пешком. Ей пришлось выдержать столь сильный ливень, о котором герцог говорил, что даже в Индии таких не припомнит, но маленькая семья продолжала идти. Путь занял два дня, но завершился счастливо. Марта отыскала в Брюсселе Томаса, который выздоравливал, и на следующий день родила девочку, которую нарекли Ватерлоо Дикон.
Пруссаки тоже поднялись спозаранку. Маршал Блюхер, израненный и разбитый, смог несколько часов поспать на мызе Меллери, неподалеку от Линьи. Его разыскал его собственный штаб, и рано утром состоялось совещание, что же прусской армии теперь делать? Гнейзенау, не доверявший британцам, предлагал отступить на восток, до Рейна и Пруссии, но этот маневр увел бы армию Блюхера еще дальше от союза с Британией и Голландией, а Блюхеру, в отличие от Гнейзенау, нравились и та и другая, и он доверял Веллингтону. Спор вышел коротким. Как бы разумно и обстоятельно ни излагал Гнейзенау свое мнение, он уважал полководческий талант командира и уступил требованиям Блюхера. Армия отошла не на восток, а на север, к Вавру.
Это было, наверное, ключевое решение всех этих четырех дней. Союзники потеряли удобный канал связи по Нивельскому тракту, но оставались сельские дороги, соединявшие Вавр с дорогой на Брюссель. Грунтовые дороги петляли среди полей и пролесков, их пересекали ручьи и речки, однако, отправившись не на восток, а в Вавр, Блюхер сохранил возможность соединиться с армией Веллингтона. Это было смелое решение. Блюхеру должно было быть известно, что французы отправляют дополнительные силы, чтобы ускорить его отступление и пресечь любое движение в сторону Веллингтона, поэтому, двинувшись на север, к Вавру, он очень затруднил себе возможность безопасного отхода на восток. Однако не зря же его прозвали «Маршал Вперед»! Пусть Веллингтон и не пришел к нему на помощь накануне, но старый маршал не бросает своих союзников!
И пруссаки двинулись на север. Капитан Вестфальского эскадрона отмечал, что в войсках царило уныние. Начался дождь, некоторые новые седла размокли, и всадники стерли себе кожу, так что капитан приказал спешиться и вести коней в поводу. Дорога была трудной, погода – отвратительной, солдаты – несчастными, но вот у обочины дороги они повстречали маршала Блюхера, и настроение сразу изменилось:
В свои 74 года фельдмаршал излучал свежесть и приветливость. Он промыл свои раны бренди и подкрепился изрядным количеством шнапса. Вероятно, ему было очень больно держаться в седле, однако он объезжал войска, перешучивался с солдатами, подтрунивал над ними, и его жизнелюбие распространялось по колонне, словно пожар. Я только взглянул на старого героя, хотя мне бы следовало выразить ему радость по поводу того, что он спасся во вчерашнем бою.
Трудно представить себе, чтобы герцог Веллингтон «перешучивался с солдатами, подтрунивал над ними». Это не его стиль. Не единожды он останавливал солдат, приветствовавших его, потому что считал, что если сегодня тебя приветствуют, то завтра могут и освистать. Его не любили, как Блюхера, не боготворили, как Наполеона, но уважали. Он умел быть остроумным и колким. Однажды, когда война давно закончилась, несколько французских офицеров демонстративно повернулись к нему спиной. Бывшая с ними женщина принялась извиняться за такую грубость, на что герцог ответил: «Не беспокойтесь, мадам, я уже видал их спины прежде». Он приучился скрывать свои чувства, хотя открыто оплакивал погибших на поле боя. Он обладал взрывным темпераментом, который тоже научился держать под контролем. Солдаты могли наблюдать проявления характера, реже – чувств, однако хоть герцог и был с ними холоден, но им доверял, а они – ему. Вот что писал рядовой Уильям Уилер из 51-го, служивший у Веллингтона во время Пиренейской войны:
Если Англия вновь призовет на военную службу и если я сгожусь для нее, пусть «Старый Носач» будет моим командиром. О наших нуждах наверняка позаботятся, у нас не будет случая бояться врага. В двух вещах мы можем быть уверены. Во-первых, мы всегда будем обеспечены провиантом, насколько позволит обстановка. Во-вторых, мы точно зададим врагу первосортную трепку. А что еще нужно солдату?
Веллингтону понравилась бы такая похвала, но сейчас, наутро после Катр-Бра, он, вероятно, сомневался, сможет ли задать Наполеону «первосортную трепку». Он ждал новостей от Блюхера, прохаживаясь у огня, который шотландцы развели для него. Не меньше часа провел он, размышляя в одиночестве, покусывая в задумчивости прутик, срезанный с дерева. Наконец подполковник, достопочтенный сэр Александр Гордон, один из адъютантов герцога, принес Веллингтону долгожданные новости. Армия Блюхера, боеспособная, хоть и покалеченная, ушла в Вавр. На север, в Вавр, а не на восток, в Пруссию. «Старина Блюхер пошел зализывать раны, – проворчал герцог офицеру Колдстримского гвардейского полка. – Он вернулся в Вавр, за 18 миль [29 км] отсюда. Раз он вернулся, нам тоже придется отойти. Полагаю, в Англии про нас тоже скажут, что мы вылизываемся. Ничего не могу с этим поделать – раз он отошел, нам тоже придется отойти».
И вот прозвучал приказ готовиться к отступлению на позицию, которую Веллингтон присмотрел год назад, к гребню Мон-Сен-Жан, что возвышался над приметной долиной с высокой рожью. Герцог боялся, что британцы могут расценить его отступление, как признание поражения, но не беда, если французы расценят события 16 июня как самую настоящую победу. Наполеон уверил их в этом, отправив депешу в Le Moniteur Universel[15], описав битвы при Линьи и Катр-Бра как две очередные победы во славу империи. Публикация была встречена в Париже народным ликованием.
В этот день первым долгом британцев было спасение своих раненых, многие всю ночь пролежали там, где упали. Кавалеристы сажали раненых на своих коней, а тех, кто был слишком слаб и не мог держаться в седле, несли на одеялах. Несомненно, каких-то раненых французов спасали тоже, хотя приоритет отдавался британцам и голландцам, которых отвозили в Брюссель в повозках, – и конечно, умирающим.
Французы обращались со своими ранеными гораздо лучше, чем их враги. Или хотя бы старались обращаться лучше благодаря Доминику Жану Ларрею, главному хирургу Императорской гвардии. Ларрей пришел к выводу, что, если раненого как можно скорее лечить, результат будет куда лучше, чем если оставить его страдать. Тогда он изобрел «летучий лазарет» – легкую повозку на хороших рессорах, с поворотной передней осью, что позволяло ей маневрировать на поле боя, заваленном телами и обломками. Пол у повозки мог выкатываться назад и превращаться в операционный стол или пандус для погрузки раненого. Ларрею часто приходилось оперировать прямо на поле боя, хотя он предпочитал организовывать центральную реанимационную станцию и доставлять пострадавших туда. У британцев, наоборот, санитары выносили раненых на тыловые позиции, где их ждали врачи в пропитанных кровью фартуках, а также их пилы, ножи, зонды… Опытному хирургу – а Ларрей был очень опытным – требовалось меньше минуты, чтобы ампутировать ногу. Анестезии не было, если не считать дурманящего действия алкоголя, антисептиков не было, если не считать уксуса да терпентинного масла. Ларрей предпочитал оперировать, пока пациент еще пребывает в шоке. Он выяснил, что такие больные выздоравливают гораздо быстрее. Хотя у пациентов с ранами в брюшной полости шансов оставалось мало, независимо от того, как скоро им оказывали помощь. Большинству пострадавших британцев приходилось долго ждать, пока их начнут лечить, и многие раненные при Катр-Бра не увидели врача, пока их не довезли до самого Брюсселя, а Ларрей в это время оперировал неподалеку от поля боя. Наполеон сказал про него: «Я не знаю человека честнее и большего друга солдат, чем он».
Полдня понадобилось британцам, чтобы собрать своих раненых, а покамест Веллингтон давал армии подробные инструкции к отступлению. Пехоте следовало идти первой, но таким образом, чтобы врагу не было понятно, куда она направляется. Лейтенанта Бэзила Джексона отправили к генералу Пиктону с приказом об отступлении.
Я нашел его в крестьянском доме, неподалеку от дороги на Шерлеруа, он выслушал приказ мрачно. Ему явно не хотелось уходить с позиции, которую он вчера так храбро защищал, и это неудивительно!
Джексон не мог знать того, чего не знал никто, кроме Пиктона и его слуги. Сердитый валлийский генерал словил вчера мушкетную пулю. Пуля сломала два ребра – вполне достаточно, чтобы сделать мрачным любого, но Пиктон скрыл свое ранение, чтобы никто не настаивал на его отъезде из армии. В любом случае ему испортила настроение весть о том, что придется ехать на солдатском коне, потому что в суматохе его конюх перепугался и сбежал вместе с лошадьми.
Под началом Веллингтона при Катр-Бра находилось более 30 000 человек и 70 пушек, их следовало переместить на 13 километров, к гребню Мон-Сен-Жан. Он хотел поставить войска ближе к Катр-Бра, на низком гребне к северу от Женапа, но решил, что диспозиция на Мон-Сен-Жане удачнее для обороны. Он понимал, что в любой момент на него могут напасть. Уже происходили беспорядочные стычки, пикеты обеих армий перестреливались, и треск мушкетов и ружей ежеминутно мог перерасти в полнозвучный рев сражения. А герцогу предстояло отступать по единственной дороге, на которой должны были уместиться все повозки и пушки. Пехота могла пройти через поля по обе стороны дороги, но на ее пути вставали посевы, заборы, канавы, стены и живые изгороди. Проще говоря, отступление было сложным и опасным, но необходимым маневром, и, раз уж раненых увезли, следовало двигаться полным ходом. Первым делом шла пехота и основная часть артиллерии, конница и легкая артиллерия шли в арьергарде. Веллингтон хотел отступить тихо, будто не обращая ни на что внимания, отойти на лужок, лечь на травку, прикрыть лицо газеткой и якобы поспать. Однако ему приходилось быть очень внимательным, потому что у Катр-Бра оставалось все меньше и меньше людей, и эти оставшиеся становились весьма удобным объектом для нападения.
Вот только никто не напал.
Удивительно, но маршал Ней не сделал ничего. Его войска расположились лагерем вокруг деревни Фран, менее чем в пяти километрах к югу от перекрестка, и им не давали приказа ни нападать на уходящие к северу силы противника, ни даже произвести разведку на поле, где они так яростно дрались накануне. Были отдельные стычки между разъездами противников, но сигнала к общей атаке Ней не давал. Как раз об этом времени случайных перестрелок на заре субботы, 17 июня, рассказывал пехотинец Эдвард Костелло. Для него это был грустный момент, потому что пришлось оставлять позицию, которую они удерживали весь прошлый день. Не все женщины, сопровождавшие армию, остались в Брюсселе, многие, как, например, Марта Дикон, отправились вместе со своими мужьями. Рота Костелло отступала по тропинке к Нивельской дороге.
Отчасти дорогу защищал от вражеского огня кустарник. Вдруг один из моих сослуживцев услышал за кустами детский плач. Он заглянул за кусты и увидел худого мальчика двух или трех лет, который плакал возле мертвой матери. У той кровоточила рана в голове, простреленной, вероятно, случайной вражеской пулей. Мы подобрали сироту и отнесли в Женап, где отыскали несколько женщин от нашей дивизии, одна из них узнала малыша. Она сказала, что, похоже, это сын солдата из Первого Королевского.
Хотя пикеты обменивались выстрелами, похоже, французы считали очевидным, что Веллингтон должен отступить. Маршал Ней, вероятно, решил, что в эту субботу войскам нужно отдохнуть. С севера, собираясь затянуть все небо, сгущались тучи, британцы и голландцы уходили. К двум часам дня остались только арьергард и конная артиллерия.
Бездействие Нея непростительно. В то утро его задачей было, нападая, усложнить Веллингтону жизнь, тогда Веллингтон вынужден был бы оставить войска в Катр-Бра для отражения французских атак, и они оказались бы уязвимы для атаки со стороны Линьи. По правде говоря, положение Веллингтона было крайне шатким с юга и востока, а дорога для отступления на север была только одна. Конечно, он мог уйти в Нивель, но это отдалило бы его от прусской армии, а герцог не собирался рвать с союзниками. Так что у Нея была прямая возможность поймать герцога в ловушку, но он не сделал ничего. Когда Наполеон узнал об отступлении британцев, он публично устыдил Нея, бросив в его присутствии: On a perdu la France! – «Потеряли Францию!» Но и сам император едва ли повел себя лучше в ту субботу.
Наполеон, проспав допоздна, проснулся в общительном настроении. Он настоял на поездке по полю боя в Линьи, наслаждаясь победой, одержанной вчера, и предположил, что Веллингтон, как и Блюхер, отступает, не сделав никаких попыток преследовать ни одну из армий. Правда, направил конные разъезды на восток, чтобы выяснить, где находятся пруссаки. Всадники вернулись с известием, что солдаты Блюхера в беспорядке бегут на восток. На самом же деле рассеянные беглецы на Намюрской дороге были рейнцами, дезертировавшими из армии Блюхера. Блюхера на Намюрской дороге не было, он шел на север, в Вавр.
Затем император услышал, что Веллингтон вовсе не отступает, а все еще стоит в Катр-Бра. Эта весть его удивила. Мог ли Веллингтон в самом деле оказаться настолько глупым? Но император решил, что это шанс, и велел Нею удерживать герцога на месте, пока он приведет 69 000 человек и ударит герцогу в незащищенный левый фланг. Тем временем Наполеон отделил от своей армии четверть – 33 000 человек, – отдал их под командование маршалу Груши и приказал ему преследовать пруссаков.
Тем утром Наполеон мог выиграть войну. Солдаты Нея стояли близко к Веллингтону, остальная армия находилась в часе хода от британо-голландских войск. Если бы Наполеон атаковал на заре, Веллингтон наверняка был бы обречен. Император предпочел потратить утро впустую, а когда к полудню доехал до Катр-Бра, то увидел уходившие последние части британо-голландской армии и безмятежных солдат Нея, готовивших еду на кострах. On a perdu la France! – проворчал он Нею, но и сам император был в тот день таким же безалаберным, как и маршал. В то субботнее утро французам следовало преследовать Блюхера и без промедления атаковать Веллингтона, но они этого не сделали. Хуже того, они даже не знали, где находится прусская армия, а Веллингтону дали время спокойно отступить.
Наполеон отправил в погоню за Веллингтоном кавалерию и конную артиллерию, но тут вмешалась природа. Разверзлись хляби небесные. Темные тучи разразились громом, засверкали молнии и начался дождь. И какой дождь! Та самая буря, которая, по воспоминаниям Веллингтона, оказалась сильнее тропических ливней в Индии. Потоки воды с неба превратили поля в грязь, а с красных мундиров смыли краску прямо на белые лосины, сделав их розовыми. Однако пехота уже ушла далеко к гребню Мон-Сен-Жан. Сдерживать французскую погоню остались, словно зверь в западне, кавалерия и конная артиллерия.
А теперь настало время снова встретить Кавалье Мерсе, артиллерийского офицера, войска которого приветствовали известие о бегстве Наполеона с острова Эльба «с нескрываемой радостью офицеров и солдат, все стремились навстречу опасности и кровопролитию, все надеялись заслужить славу и почести». Мерсе оставил одно из лучших и самых известных описаний битвы при Ватерлоо, а его конные артиллеристы находились в числе тех, кто должен был прикрывать отход британцев. Как раз перед началом того дождя он впервые увидел Наполеона:
Я часто мечтал увидеть Наполеона, могучего воина, удивительного гения, потрясшего весь мир своей славой. И вот я увидел его, и встреча эта была исполнена ни с чем не сравнимой торжественности. В то утро небо налилось свинцовыми тучами и представляло собой невообразимое зрелище. Отдельная огромная масса грозовых туч глубочайшего, почти чернильного цвета, ее нижний край резкий, четко очерченный, навис над нами, словно готовый вот-вот разорваться. Дальний холм, давно занятый французской армией, купался в сверкающем солнечном свете. В это время на равнине появился одинокий всадник, к которому тотчас же присоединились еще несколько.
Мерсе глядел на императора, который ехал на своей белой кобыле Дезире. Наполеон, увидев, как уходит британский арьергард, бросил вперед кавалерию. Самая яростная схватка произошла вокруг Женапа, деревни в каких-то пяти километрах к северу от Катр-Бра. Французские уланы гнались за британскими гусарами, их атаковали лейб-гвардейцы. Команда Мерсе, как и другие артиллеристы, нашла точки обстрела, откуда можно ударить по вражеской коннице, прежде чем взять орудия на передки и припустить вперед. Одна из пушек была укомплектована ракетами – новым оружием, которое Веллингтон считал пригодным, только чтобы лошадей пугать. Впервые он увидел, как применяют ракеты в Индии, их использовал противник. Затем в Испании, где впервые были испытаны в бою ракеты Уильяма Конгрева, и капитана Мерсе заворожило это новомодное оружие:
Ракетчики поставили на дорогу маленький железный треугольник, на котором находилась ракета. Раздалась команда «огонь», применили запал. Снаряд-непоседа принялся разбрасывать искры, на секунду вильнул хвостом и вдруг рванулся вдоль по дороге. Прямо на его пути стояла пушка. Снаряд в голове ракеты взорвался прямо между ее колес. Пушкари попадали направо и налево. Расчеты других пушек дали стрекача. Батарея опустела в один момент. Странно, но так и произошло.
Пожалуй, странно то, что первая же ракета попала точно в цель. Остальные ракеты летели как попало, даже разворачивались на лету и угрожали британцам. Герцог сам с радостью уехал бы подальше от ракетной группы, но она находилась под его патронажем и была прикреплена к принцу-регенту.
Погоня захлебнулась дождем. Проходя по тесным улочкам Женапа, армия вышла к узкому мосту, переносившему шоссе через речку Диль. Здесь французы отстали, хотя в деревне капитан Мерсе был на волосок от смерти. Лорд Аксбридж, второй человек в командовании после Веллингтона и командир всей британо-голландской кавалерии, пожелал, чтобы Мерсе с его пушками следовал за ним через узкий переулок, где пушки едва проходили. Мерсе не мог взять в толк, чего хочет Аксбридж, но повиновался. И вдруг, когда они оказались в поле у деревни, всего в 45 метрах перед ними возникла вражеская кавалерия.
Весь маневр казался мне настолько диким и непонятным, что в тот момент я едва мог поверить, что это происходит на самом деле, а не в каком-то бредовом сне. Сам генерал-аншеф красовался посреди застрельщиков арьергарда, буквально выполняя работу какого-нибудь корнета! «Боже мой, мы все попали в плен!» (или что-то наподобие), – воскликнул лорд Аксбридж, направил своего коня на одну из садовых скамеек, перемахнул ее и умчался прочь, оставив нас спасаться, кто как может.
Не хватало места, чтобы развернуть пушки лошадьми, поэтому пришлось снимать их с передков и разворачивать вручную. Удивительно, но вражеская кавалерия не стала вмешиваться в это трудоемкое дело. Мерсе повез свою батарею обратно в деревню, где нашел Аксбриджа, который собирал спасательную команду.
И они пошли под проливным дождем. Артиллерия и повозки ехали по дороге, конница отступала через поля, с востока от дороги, пехота шла с запада. Офицер из Нассау, капитан Фридрих Вайц, составил образцовый отчет, согласно которому отступление прошло успешно, несмотря на погоду и преследование французов. За время перехода к Мон-Сен-Жану британцы потеряли менее сотни человек, французы – примерно столько же. Одним из пострадавших французов стал полковник Жан-Батист Сурд, командир батальона улан. Он начинал служить рядовым, стал бароном империи, и Наполеон уже приготовил ему новое повышение, которое барон не принял. И вот, в Женапе 40-летний полковник Сурд был сильно порублен, вероятно, лейб-гвардейцами. Его принесли в полевой госпиталь, где главный хирург Ларрей решил, что правую руку полковнику следует ампутировать. Сурд лежал на столе, и, пока Ларрей резал и пилил руку, перевязывал артерии и зашивал культю в лоскуты кожи, полковник диктовал письмо императору:
Величайшим удовольствием для меня было бы, если бы Вы оставили под моим командованием полк, который я надеюсь привести к победе. Если великий Наполеон простит мне, я отказываюсь от звания генерала, ибо звания полковника для меня достаточно.
Затем Сурд подписал письмо левой рукой, взобрался на своего коня и ускакал вслед за своим полком, еще преследовавшим британский арьергард. Его рана зажила, и Сурд дожил до 1849 года. Полковник был ранен в Женапе, в конном бою, который оказал сильное впечатление на многих британских очевидцев. Британская кавалерия была вооружена шпагами и саблями, а у французов имелись пики. Этими пиками перегораживали узкую улочку между двумя домами. Для атакующих такая стальная изгородь становилась почти непреодолимой преградой. Британским гусарам, 7-му полку, было приказано атаковать французов, которые беспокоили британо-голландские силы и подошли слишком близко к их позициям. Главный сержант Коттон вспоминал, что уланы считались «худшими клиентами, с какими только доводилось иметь дело».
Когда мы начали атаку, их пики стояли торчком. Едва мы подошли к ним на корпус или два, они наклонили пики и взмахнули флагами, так что несколько лошадей шарахнулись.
Флаги, о которых он говорил, были флажками, которые крепились сразу под узким стальным наконечником пики. Атака 7-го гусарского захлебнулась. Они понесли жестокие потери, затем снова понесли потери, когда пытались атаковать вторично. Выживших преследовала смешанная группа из уланов и кирасиров, их остановила только атака лейб-гвардейцев – более тяжелой кавалерии, которая смогла пробиться сквозь острия длинных пик и порубить французов своими длинными палашами. Пика была полезным оружием, особенно во время преследования, но ее слабость в том, что, если противник увернулся от острия, улан оказывается практически беззащитным. Тем не менее британцев так впечатлила работа французских уланов, что после войны они создали собственные уланские полки.
Лейб-гвардейцы остановили погоню, но больше всего людям Веллингтона помог дождь. «Грязь на дорогах была так глубока, – рассказывал Ипполит де Модюи, императорский гвардеец, – что сохранять строй в наших колоннах не оставалось никакой возможности». Лейтенант Жак Мартен, офицер французской пехоты, так описывал этот беспорядок:
Внезапно на нас налетела такая буря, какой я никогда не видел… За несколько минут дорога и равнина превратились в одно сплошное болото, которое становилось все более непроходимым, потому что буря продолжалась весь остаток дня и всю ночь. Люди и кони тонули в грязи по колено. В наступающей тьме солдаты перестали друг друга видеть, батальоны смешались и всякий солдат шел как мог и куда мог. Армии больше не было, осталась толпа.
Французская погоня превратилась с борьбу со стихией и грязью. Основная часть пехоты шла полями, предоставив мощеную дорогу пушкам. Все старались проложить собственную колею, чтобы не наступать в грязь, взбитую теми, кто шел впереди. В результате войска разбрелись так широко, что до утра не могли собрать своих подразделений. А дождь все шел. Затем, к вечеру, передовые части французской конницы взобрались на возвышенность и внезапно были встречены пушечным огнем. Стояли сумерки, от низких туч небо неестественно потемнело, хлестал дождь. И оттуда, из сумрака, показались внезапные вспышки орудийных выстрелов, и над долиной полетели бомбы, оставляя за собой тонкий след дыма от горящих запалов, а пламя из орудийных жерл осветило весь гребень к северу. Бомбы взорвались, не причинив особого вреда, а некоторые и не взорвались, потому что их запалы потухли, проглоченные жидкой грязью. Пушечный огонь прекратился так же внезапно, как и начался.
До сих пор британские пушки стреляли только от дороги, но теперь передовые конные отряды французов увидели вспышки выстрелов вдоль всего гребня, скрытого дымом и занавешенного проливным дождем. Они знали, что означает этот дым, – противник убрал пушки с дороги и расставил вдоль гребня, который теперь собирается защищать. Британцы решили остановиться, и погоня закончилась. Перед французами стоял герцог Веллингтон и его армия.
Им было предложено сразиться в месте под названием Мон-Сен-Жан.
Четыреста лет назад возле деревни под названием Азенкур английская армия ожидала сражения с французами. Той октябрьской ночью дождь лил и лил и небо содрогалось от раскатов грома. Дождь промочил все насквозь, а утром, когда он закончился, поле, где англичане ожидали битвы, превратилось в жидкую грязь. Именно грязь определила победу над французами, которые с грузом доспехов по 20–30 килограммов на каждом брели по колено в грязи, чтобы добраться до врага. Вязкая грязь обессиливала, так что, когда они добрались до линии Генриха V, их просто безжалостно изрубили.
И в воскресенье, 18 июня 1815 года, долина к югу от Ватерлоо оказалась покрыта грязью. То было знамение.
Либо император не знал историю, либо решил, что дождь за день до битвы знамением можно не считать. За предыдущие два дня он уже наделал ошибок, но пока не растерял самоуверенности. Генерал Фуа позже вспоминал предсказание Наполеона:
Пруссаки и англичане не смогут соединиться, вероятно, еще два дня после битвы при Флерю [Линьи], учитывая и тот факт, что их преследует значительное количество войск. Мы будем только рады, если англичане решат остановиться, потому что сражение, которое за этим последует, прославит Францию в истории!
Какая разница с On a perdu la France!, хотя эта гневная фраза была брошена в ярости, когда Наполеон увидел, какую возможность упустил Ней. Однако, несмотря на упущение, Наполеон оставался очень самонадеян, поскольку знал, что пруссаки отступают на восток и их преследует маршал Груши, в то время как Веллингтон легкомысленно предлагает сразиться.
Огонь моей артиллерии и атака моей кавалерии заставят врага открыть позиции. И, когда станет понятно, что англичане дают слабину, я направлю прямо на них Старую Гвардию.
Со стороны Наполеона было весьма недостойно делать такие высокомерные утверждения. Его тактика в воскресенье 18 июня была отнюдь не такой простой, как он предсказывал, но и она служит признаком самонадеянности. Французы располагали превосходным разведывательным ресурсом среди франкоговорящего населения Бельгии, и Наполеону наверняка доложили, что армия Веллингтона была хрупкой коалицией, в то время как армия императора держалась на испытанных в боях ветеранах. Той ночью Наполеон боялся, что Веллингтон ускользнет в потемках и французы останутся без великой победы. «Дождь лил ручьями», – отмечал Наполеон в мемуарах.
Несколько офицеров, отправленных на разведку, и некоторые из шпионов подтвердили, что англо-голландское войско не движется… Двое бельгийских дезертиров, только что покинувших свой полк, рассказали мне, что их армия готовится к сражению и никакого отступления не происходит, что Бельгия молится о моей победе и что англичан и пруссаков здесь равно ненавидят… Вражеский командующий не мог бы придумать ничего хуже для себя и для своей страны, чем остаться на позициях, которые он занял. Позади него чаща Суаньского леса, и, если его побьют, отступать будет некуда… Светает. Я возвращаюсь к себе в штаб, крайне довольный ошибкой, которую совершает вражеский командующий… Так будет ниспровергнута вся британская олигархия! Этот день движет Францию к самой славной, самой значительной и грандиозной победе!
Штаб Наполеона находился на ферме Кайю, чуть к югу от широкой долины, где его ожидали враги. Император провел беспокойную ночь, что и неудивительно, а рано утром, в воскресенье, 18 июня, он получил от Груши депешу, которая должна была его насторожить. В послании говорилось о том, что пруссаки вместо отступления на восток направились на север, в Вавр, а это означало, что войска Блюхера находятся в нескольких часах ходу от размокшей под дождем долины под гребнем Мон-Сен-Жан. Однако император не обеспокоился и не отвечал Груши почти все утро. В конце концов он откомандировал значительную часть своей армии, для того чтобы пруссакам было чем заняться. Эти 33 000 человек были отправлены специально, чтобы не позволить Блюхеру соединиться с Веллингтоном, и император пребывал в уверенности, что соединения не произойдет. Его беспокоили только те войска, что находились перед ним, – британо-голландская армия. И, поскольку Наполеону никогда прежде не доводилось готовиться к генеральному сражению с британскими войсками, он спросил мнения своих генералов. Это произошло за завтраком в Кайю. Маршал Сульт сказал Наполеону: «Сир, в открытом бою английские пехотинцы дерутся как черти». Такое мнение рассердило Наполеона, как и унылый комментарий генерала Рея, назвавшего британскую пехоту непоколебимой. Наполеон парировал знаменитым высказыванием:
Вы считаете Веллингтона хорошим генералом, оттого что он вас побил! А я теперь говорю вам, что Веллингтон – плохой генерал, а англичане – плохие солдаты, и мы разделаемся с ними еще до ужина!
Наполеон блефовал. Нелепым было и утверждение, будто Веллингтон – всего лишь «сипайский[16] генерал». Однако, как справедливо указывает Эндрю Робертс в книге «Наполеон и Веллингтон», что же еще должен был сказать император утром перед боем? Его задача – поднять дух бойцов, а не превозносить силу врага. Он знал о репутации Веллингтона, знал, что генералы обожают герцога, поэтому унизил противника насмешкой. И почти наверняка он считал себя полководцем лучшим, нежели герцог. «Наши шансы – девять из десяти», – сообщил он генералам. Однажды император сказал так: «Нельзя начинать битву, если не оцениваешь шансы победить хотя бы в семьдесят процентов».
Была ли причиной самоуверенности Наполеона болезнь? Такой вопрос может показаться странным, но есть предположение, что Наполеон страдал акромегалией – редким гормональным расстройством, которое, помимо прочего, проявляется в чрезмерном оптимизме. Имеются также предположения, что Наполеон страдал от геморроя, запоров, цистита или эпилепсии. Все это предлагается в качестве объяснения его апатичного поведения в том июне. Он, безусловно, был утомлен, но это можно сказать почти о любом старшем офицере, воевавшем в ту кампанию. По утверждению сэра Джона Кигана[17], за три дня перед битвой при Ватерлоо Веллингтон проспал не больше девяти с половиной часов, наверняка не больше, чем император.
Большинство утверждений о диагнозах Наполеона напоминают скорее оправдания, хотя никто не сомневается, что он был уже не так энергичен, как в молодости. Полковник Огюст-Луи Петие служил в штабе маршала Сульта, у него было достаточно возможности наблюдать за Наполеоном.
Наполеон пополнел. Его голова укрупнилась и глубже сидела на плечах, круглый живот необычно сильно выделялся… Он заметно меньше времени проводил верхом… Мне было нелегко отвести взгляд от этого удивительного человека, которого Победа так долго осыпала своими дарами. Его полнота, тусклая бледность, тяжелая походка разительно отличали его от того генерала Бонапарта, которого я видал на заре моей карьеры, в 1800 году, в Италии, когда он был столь пугающе тощим, что ни один солдат его армии не понимал, как при столь тщедушном теле и болезненном виде он может сопротивляться усталости.
Но, утомленный или нет, Наполеон жаждал сражения. Всю ночь он боялся, что Веллингтон уйдет, однако заря застала герцога на прежнем месте. Ночью, глядя на свет костров, отражавшийся в облачном небе, император воскликнул: Ah! Je les tiens donc, ces anglais! («Ага, наконец я добрался до вас, англичане!»).
Добрался, что и говорить.
Британо-голландская штаб-квартира находилась в городке Ватерлоо. Квартирмейстеры мелом писали имена на дверях, чтобы знать, кого куда поселили. На парадной двери уютного дома на главной улице было написано: «Его Светлость герцог Веллингтон». Теперь там музей. В этом доме герцог провел большую часть ночи за написанием писем. На сон оставалось около трех часов. Дождь продолжался.
Герцог писал британскому послу в Нидерландах, сэру Чарльзу Стюарту, который находился в Генте: «Если можете, пожалуйста, успокойте наших соотечественников. Пусть они будут готовы уехать, но не спешат и не пугаются – все еще может обойтись». Еще он написал леди Фрэнсис Уэбстер, своей 22-летней подруге, с которой встречался в парке Брюсселя. Письмо начиналось так: «Ватерлоо, воскресенье, 3 часа утра, 18 июня 1815»:
Моя дорогая леди Фрэнсис, в пятницу у нас состоялась отчаянная битва, в которой мне посчастливилось, хотя мне крайне недоставало войск. Прусская армия весьма жестоко пострадала и ночью отступила, чем вынудила меня сделать то же самое и отойти вчера сюда, в Ватерлоо. Эти маневры могут потребовать от меня в какой-то момент приоткрыть Брюссель и подставить город врагу. По этой причине я советую Вам и Вашей семье быть готовыми уехать в Антверпен. Я сразу же извещу Вас, если мне станет известно об опасности. В настоящий момент сведений об опасности нет.
Герцог разумно советовал не впадать в панику, но она уже началась. Слухи распространяются быстро, и они гласили, что британо-голландская армия разбита, пруссаки бегут, а Наполеон неудержимо движется на Брюссель. Таппер Кэри служил помощником начальника военно-торговой службы и был отправлен в Брюссель на поиски обоза.
Не успел я проехать и мили, как всех внезапно охватила паника, все принялись кричать, что враг уже рядом. Это показалось мне смешным – я только что прибыл с фронта, а там все спокойно… Никогда прежде не видал я такого зрелища смятения и безумия. В довершение всего пошел сильный дождь, а мы находились в Суаньском лесу. Слуги побросали багаж наземь, попрыгали в седла и ускакали прочь, в тыл… Крестьяне, которые везли на телегах провизию, обрезали постромки и удрали вместе со своими лошадьми, бросив телеги.
В Брюсселе дела обстояли не лучше. Множились слухи о поражении Веллингтона, и приезжие англичане отчаянно искали, на чем можно уехать из города. Англичанин Джон Бут, штатский, находился ночью в городе и оставил записи об этой суматохе:
Не передать словами, какая драка происходила за возможность достать лошадей и экипаж. Сцепились хозяева, слуги, конюхи, горничные, кучера и джентльмены. Все наперебой ругались и крыли друг друга на французском, английском и фламандском… За словами следовали удары… Половина бельгийских извозчиков отказывались ехать сами и лошадей не отдавали. Бурно жестикулируя, они клялись всеми святыми и ангелами небесными, что не двинутся даже ради спасения самого принца Оранского, и ни любовь, ни деньги, ни мольбы, ни угрозы не заставят их изменить решение. Те, у кого были лошади, и те, кто знал, как их добыть, уезжали с удивительной поспешностью, и экипажи, один за другим, удалялись по дороге на Антверпен.
Антверпен находится к северу от Брюсселя, дороги к порту были хорошими, как и система каналов. Удачливые путешественники могли раздобыть местечко на барже, где им подавали прекрасную еду в роскошной каюте, пока кони-тяжеловозы плавно тащили суденышки к северу. К 17 июня все баржи либо ушли из Брюсселя, либо находились в распоряжении британской армии и служили плавучими лазаретами для перевозки раненых на причалы Антверпена. Слухи о грандиозном поражении британцев при Катр-Бра дошли до Антверпена вместе с беженцами и вызвали еще большую панику. Подобные слухи поразили французов на исходе дня битвы при Катр-Бра, когда «в общем смятении, все бежали и кричали: “Враг идет!”», как писал пехотинец Нед Кастелло. «Любопытно наблюдать, что в тылу воюющей армии всех охватили переполох и смятение, в то время как на передовых царят дисциплина и порядок. У многих людей сложилось превратное впечатление о положении дел».
Герцог олицетворял собой дисциплину и порядок. Той ночью в какой-то момент он получил известие, что утром прусская армия двинется к нему на подмогу. Именно этой новости он и ждал. Той ночью его беспокоило, что Наполеон развернет свой правый фланг, отрезая ему пути к отступлению в Остенде, и, чтобы предотвратить такой маневр, Веллингтон отправил 17 000 человек к деревне Аль. Эти войска так и не приняли участия в сражении, потому что Наполеон не пытался выманить Веллингтона с занятых позиций. Он просто атаковал в лоб. Однако той дождливой ночью Веллингтон не мог знать, что задумал император. Помощник главнокомандующего, герцог Аксбридж, спросил Веллингтона о планах на утро и получил расплывчатый ответ.
– Кто завтра атакует первым, – спросил герцог, – я или Бонапарт?
– Бонапарт, – ответил Аксбридж.
– Ну вот, Бонапарт не известил меня о своих планах, а мои планы зависят от него. Как же вы хотите, чтобы я поведал вам о моих планах?
Веллингтон не хотел, чтобы Аксбридж был помощником главнокомандующего и командиром британской кавалерии. Многие считают, дело было в том, что Аксбридж увел жену у младшего брата Веллингтона, Генри. Был страшный скандал. Веллингтон предпочел бы видеть командующим кавалерией лорда Комбермера. Сэр Стэплтон Коттон, как Комбермера называли в 1812 году, возглавлял британскую кавалерию в битве при Саламанке и сыграл ключевую роль в том победоносном сражении, но Аксбридж пользовался королевским покровительством, а оно оказалось превыше пожеланий герцога. Когда объявили о назначении лорда Аксбриджа, друг герцога едко заметил: «Про лорда Аксбриджа ходит слава, что он готов сбежать, с кем только может».
«Я очень постараюсь, чтобы со мной он не сбежал». Веллингтон за словом в карман не лез. А в эту ночь накануне сражения герцог почувствовал, что слишком резок со своим помощником, спрашивающим о его планах. Он похлопал Аксбриджа по плечу и добавил: «Только одно можно сказать наверняка, Аксбридж. Что бы ни случилось, мы с вами выполним долг».
По правде сказать, Аксбридж был отличным кавалеристом, но, оказавшись вторым после Веллингтона в командовании, сильно растерялся. Герцог не передавал своих полномочий. У него не было начальника штаба, как у Блюхера и императора. Он был сам себе начальник штаба и не верил, что кто-нибудь может выполнить эту работу хотя бы вполовину так же хорошо, как он это сделает сам. Вопрос Аксбриджа о планах на утро был совершенно оправдан и требовал обстоятельного ответа, но Веллингтон не желал обсуждений и определенно не желал советов Аксбриджа. Герцога назначили главнокомандующим, и он им был.
Стиль писем, написанных в ту ночь, и бесцеремонность, с которой он обошелся с Аксбриджем, выдают, что герцог не был так уверен в себе, как Наполеон. Ему и не следовало быть самоуверенным. Лишь на половину своей армии он мог положиться в бою, и армия была обречена на разгром, если не сможет подойти Блюхер. Хоть русский царь и назвал Веллингтона покорителем покорителя мира, это звание еще следовало заслужить, и этой дождливой ночью герцога терзали сомнения. Ему предстояло встретиться с тем, кого весь мир признал лучшим полководцем эпохи, с тем, с кем еще не доводилось сражаться, с тем, кого часто называли гением.
И все же Веллингтон знал, что показывать волнение нельзя. Утром, когда кончился дождь, с ним встретился его друг Алава, посол Испании в Нидерландах, который только из преданности герцогу оставался в Ватерлоо. Алава переживал, что герцог не слишком в себе уверен, но герцог успокоил Алаву, кивком показав на долину, где французы готовились к бою. «Вон тот малый, – сказал он про Наполеона, – и не представляет, в какую лужу он сейчас сядет!»
Наполеон мог сесть в лужу, только если подойдет прусская армия. Наверное, это самое важное, что нужно знать, чтобы разобраться в сражении при Ватерлоо. В спорах о том, кто «победил» в этом сражении, сторонники британцев и пруссаков оспаривают эту честь, но правда состоит в том, что Веллингтон ни за что не остался бы на гребне Мон-Сен-Жан, если бы не верил, что пруссаки придут на помощь, а Блюхер ни за что не рискнул бы выступить, если бы не был уверен, что Веллингтону не выдержать французской атаки.
Гнейзенау, мудрый начальник штаба Блюхера, выдвигал доводы за то, чтобы бросить Веллингтона. Гнейзенау подвергался сильной критике, особенно со стороны британцев, за предложение спешно уйти на восток. Впрочем, его предложение совершенно разумно. Он указал на все опасности своему вспыльчивому, необузданному командиру. Правда, Гнейзенау был невысокого мнения о британской армии и считал Веллингтона человеком ненадежным. Это несомненно придавало его взгляду на ситуацию определенный оттенок, но он обратил внимание Блюхера на то, что Веллингтон может только сделать вид, что закрепился на гребне, а сам отступить, подставив прусскую армию под удар. Тогда Наполеон направит все силы на солдат Блюхера, а Веллингтон тем временем уведет своих. Верил ли сам Гнейзенау в это? Может, и нет, но был прав, рассказывая Блюхеру о возможности такого развития событий. Старый маршал принимал решение и должен был знать, чем он рискует, если решит помочь Веллингтону. Пока израненный Блюхер лежал в Меллери, Гнейзенау временно исполнял роль главнокомандующего и сделал все, чтобы отступающая армия направлялась на север. Он расставил на перекрестках штабных офицеров, которые указывали войскам дорогу, ведущую в Вавр. Волю своего командира он выполнил.
Каким бы ни было личное мнение Гнейзенау о британо-голландских союзниках, он его не навязывал. Когда Блюхер принял решение идти на помощь Веллингтону, Гнейзенау привел приказ в исполнение. Позже молодой штаб-офицер из армии Блюхера писал:
Блюхер отклонился от нормального курса отступления, чтобы не разорвать связь с герцогом Веллингтоном, поскольку чувствовал, что с первой битвой мы напортачили, а значит, определенно придется устроить вторую. По этой причине он сообщил герцогу Веллингтону, что придет к нему на помощь со всей своей армией.
Этим молодым штаб-офицером был майор Карл фон Клаузевиц, ставший впоследствии одним из самых известных хронистов той войны. Он изображает отступление к Вавру ужасным, опасным путешествием в темноте под проливным дождем. В письме к жене он описывает, как войска преодолевали раскисшую дорогу, пребывая в постоянном страхе перед французской погоней. «Я думал, что поседею за эту ночь».
Однако французской погони не было. У Груши было 33 000 человек и 96 пушек, чтобы догнать пруссаков, но он не знал, куда бежать. И на заре 18 июня французы были столь индифферентны, что Блюхер решил – преследования и вовсе не будет. И вот, несмотря на погоду, несмотря на темноту и поражение при Линьи, прусская армия теперь стояла в 20 километрах от Веллингтона. То были трудные километры, пролегавшие через ручьи, по обрывистым холмам, но, если Блюхер пообещал Веллингтону, что придет, значит, придет. «Я снова поведу вас на врага, – объявил он войскам, – и мы разобьем их, потому что должны это сделать!»
При Линьи император поставил для Блюхера ловушку, надеясь, что Ней или д’Эрлон обрушатся как гром на прусский правый фланг. Ловушка не сработала.
Блюхер понадеялся, что Веллингтон придет в Линьи и нападет на левый фланг французов, но эта ловушка тоже не сработала.
Теперь же поставлена новая ловушка. Веллингтон в ней служил приманкой, Наполеон – предполагаемой жертвой, а Блюхер – охотником.
Наступил рассвет воскресенья 18 июня 1815 года.
6. «Бог весть откуда прилетело ядро и отняло голову человеку справа»
У генералов была крыша над головой, а вот для большинства солдат канун дня битвы обернулся кошмаром из дождя, грязи и нужды. Мало кому повезло с укрытием. Уильям Гибни служил хирургом в британской кавалерии. Ему посчастливилось больше многих других, для него хотя бы нашлись еда и питье.
Выбора не было. Нам пришлось устраиваться как придется среди грязи и навоза, у кого нашлась еда, те были счастливчики. А поскольку утром я получил кусок языка (уж не знаю, приготовленного или только посоленного и закопченного), а в моей фляжке осталась капелька бренди, то мое положение было получше многих. Я огляделся в поисках места посуше, где можно лечь… Кругом сплошная грязь, но мы набрали соломы и веток, и с их помощью постарались устроиться почище и соорудить грубое укрытие от потоков дождя, который лил всю ночь. Завернувшись в плащи и прижавшись друг к другу, мы легли в грязь.
Он жалуется, что спать пришлось вертясь как юла, но даже так отдохнуть смогли немногие. Другой кавалерийский хирург, Джон Гордон Смит, вспоминал, как его драгуны остались без еды, питья и огня.
Читать бесплатно другие книги:
