Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы Корнуэлл Бернард

Молодая гвардия сражалась отчаянно, но Блюхер мог позволить себе бросать в этот котел все новых людей – постепенно и неизбежно Молодую гвардию оттеснили. Пруссаки отбили церковь и погост, затем взяли дом за домом, сад за садом, с боем проходили улицы и горящие дома, а Молодая гвардия, теперь безнадежно проигрывая численно, вынужденно отступала.

Наполеон держал в резерве 13 батальонов императорской гвардии. Он расположил их на севере и на юге, сформировав линию обороны на тот случай, если пруссаки пойдут в прорыв от Плансенуа. Однако, чтобы предотвратить его, он отправил два батальона Старой гвардии в подкрепление полураздавленным французским войскам в деревне. Оба батальона с примкнутыми штыками отправились в дым и хаос, их появление ободрило выживших солдат, и бой за Плансенуа разгорелся снова, теперь в пользу французов. Новоприбывшие ветераны Старой гвардии проложили себе путь к погосту, захватили его и расположились под защитой каменных стен, но и на них наседали жестоко, так что в какой-то момент их генерал, барон Пеле, схватил драгоценного орла и закричал: moi, Chasseurs! Sauvons l’Aigle ou mourons autour d’elle![29] Гвардия собралась. Позже, во время боя, Пеле с отвращением обнаружил, что гвардейцы режут горло пленным пруссакам, и остановил бойню. По крайней мере на какое-то время Пеле укрепил оборону, и Плансенуа остался за императором. Угроза удара Наполеону в тыл миновала.

Но прусская армия выводила на поле боя не только людей фон Бюлова. 1-й корпус генерал-лейтенанта Ганса фон Цитена в начале дня вышел из Вавра и взял севернее, чем войско фон Бюлова. Они задержались, потому что встретили на перекрестке 2-й корпус генерала Пирха, следовавший за фон Бюловым по южному пути. Каждый из двух корпусов состоял из нескольких тысяч человек, в каждом катились пушки, шел обоз с припасами, и на перекрестке они долго не могли разъехаться. И фон Бюлов, и Пирх были отправлены против правого крыла армии Наполеона, в Плансенуа, но фон Цитен взял севернее, чтобы соединиться с войсками Веллингтона на гребне.

Отряды генерала фон Цитена активнее участвовали в битве при Линьи, где потеряли почти половину своих сил. Теперь, в лучах заходящего солнца, фон Цитен вел к позициям Веллингтона около пяти тысяч человек. Они услышали битву задолго до того, как увидели ее, хотя за деревьями должны были быть видны и тучи порохового дыма, подсвеченные вспышками выстрелов. Первый контакт произошел, когда головные отряды подошли к шато Фришермон, основательной постройке на левом краю позиции Веллингтона. Его занимал гарнизон из нассауских войск Бернгарда Саксен-Веймарского – те же люди, которые два дня назад, отважно защищаясь, спасли Катр-Бра. Они сражались весь день, отбивая французские атаки на Паплот и Ла-Э. Теперь их внезапно атаковали с тыла. Один из офицеров, капитан фот Реттбург, вспоминал, как пехота была внезапно отброшена бесчисленными стрелками и следовавшими за ними пехотными колоннами:

Стрелки атаковали меня даже с тыла, из кустов. Когда я от них отбился, мне сообщили, что я столкнулся с пруссаками! Они, в свою очередь, распознали свою ошибку, которая длилась менее десяти минут, но стоила обеим сторонам нескольких убитых и раненых.

Фон Реттбург не рассказывал о своем храбром поступке, который положил конец злополучной стычке союзников. Он вышел под мушкетный огонь, чтобы сказать пруссакам об их ошибке. Солдаты из Нассау носили темно-зеленую униформу, которую можно спутать с темно-синими французскими мундирами, и их головные уборы формой повторяли французские.

Дальше последовала еще большая путаница. На гребне отчаянно нуждались в подкреплении от фон Цитена. Веллингтон знал, что, скорее всего, французы снова пойдут в атаку, и если прусские отряды укрепят его левое крыло, то он сможет перебросить часть своих сил в центр. Генерал фон Цитен выслал вперед разведчиков, и один из них, молодой офицер, вернулся и сообщил, что все пропало. Он видел полное отступление армии Веллингтона. В точности как маршал Ней, он увидел хаос позади линии Веллингтона и принял его за отступление, решив, что войска в панике бегут. На самом деле это были раненые, отправляемые в тыл, обозы, прислуга и отбившиеся лошади. Среди них рвались бомбы, и ядра, пропахав вершину гребня, падали на них, разбрасывая комья земли. Это выглядело, как будто французы обстреливают паникующие массы, добавляя им скорости на дорожку. Французский офицер мог вообще не разглядеть, что творится на гребне, потому что тот был затянут дымом, но сквозь пороховой дым виднелись красные вспышки от выстрелов французских пушек и мелкие мушкетные, которые внезапно вспыхивали в дыму и тут же гасли. Тут и там раздавались большие взрывы, когда бомба попадала в артиллерийский зарядный ящик, а «туча» французских стрелков находилась близко в вершине гребня, там уже были и несколько пушек, а позади стрелков маячила кавалерия, смутно видимая сквозь дым. Неудивительно, что молодой офицер решил, будто французы заняли гребень, а войска герцога отступают. Он поскакал назад к Цитену и рассказал ему, что положение безнадежно, что соединиться с Веллингтоном не получится, потому что герцог разгромлен.

И в этот самый момент прибывает штаб-офицер от Блюхера с новым приказом. Это капитан фон Шарнхорст, он никак не мог найти Цитена, поэтому поскакал в голову колонны и передал и приказ напрямую: им следует развернуться кругом и следовать на юг, чтобы помочь Блюхеру с его застрявшей атакой на Плансенуа. Похоже, Веллингтону подкреплений не доставалось, вместо этого пруссаки решили дать собственное сражение к югу от наполеоновского гребня.

Генерал фон Мюффлинг, офицер, ответственный за связь с Веллингтоном, ожидал прибытия фон Цитена. Он ожидал его гораздо раньше, но вот наконец корпус Цитена виднеется с левого края позиции Веллингтона. И вдруг, к удивлению фон Мюффлинга, войска разворачиваются и уходят. «Из-за этого разворота, – сообщал фон Мюффлинг, – можно было проиграть битву». И вот фон Мюффлинг пришпорил коня и поскакал догонять уходящих пруссаков.

Тем временем между подполковником фон Райхе, одним из штаб-офицеров Цитена, и капитаном фон Шарнхорстом разгорелся ожесточенный спор. Фон Райхе хотел выполнить первоначальный приказ и прийти на помощь Веллингтону, несмотря на доклад о поражении герцога, но фон Шарнхорст настаивал на том, что выполнять следует новые приказы Блюхера. Фон Райхе писал:

Я указывал ему, что все уже согласовано с фон Мюффлингом, что Веллингтон рассчитывает на нас, но фон Шарнхорст и слушать ничего не желал. Он заявил, что я буду отвечать за неподчинение приказам Блюхера. Никогда я еще не оказывался в столь затруднительном положении. С одной стороны, наше соединение было направлено в Плансенуа, с другой стороны, Веллингтон полагался на нашу помощь. Я был в отчаянии. Генерала фон Цитена нигде не удавалось найти.

Пока продолжался спор, войска остановились. Тут прискакал командующий авангардом фон Цитена, генерал Штайнметц, разозленный задержкой, и бесцеремонно заявил фон Райхе, что исполнять нужно новый приказ. Колонна послушно двинулась на восток, ища кратчайший путь к Плансенуа, и вот тогда появился фон Цитен, и спор разгорелся с новой силой. Фон Цитен всех выслушал, а затем принял смелое решение. Он проигнорирует новые приказы Блюхера и, вняв заверениям фон Мюффлинга, что герцог пока не побежден, прикажет своим войскам идти на британо-голландский гребень. 1-й прусский корпус наконец соединится с армией Веллингтона.

У 1-го корпуса были свои пушки: 6-фунтовые пушки и 7-фунтовые мортиры. Их-то первыми и применили против французов. Они предварительно постреляли вдоль гребня, вероятно, целясь во вспышки выстрелов и облака дыма вокруг Ла-Э-Сент. И очень скоро на них ответили контрбатарейным огнем. Лучше всего эта история изложена капитаном Мерсе из Королевской конной артиллерии:

Едва мы успели сделать несколько выстрелов против бьющей анфиладным огнем батареи, как с тыла прилетел высокий всадник в черной униформе Брауншвейга и закричал: «Майн готт! Майн готт! Што ви делайт! Это есть ваши друзья пруссы, а ви их убивайт!»

Прусские пушки попали в батарею Мерсе и нанесли урон, а Мерсе, несмотря на приказ герцога, запрещавший контрбатарейный огонь, ответил. Ошибку быстро исправили. Вероятно, подобные ошибки были неизбежностью: в cоюзных армиях было достаточно необычных видов униформы, а дым, озаряемый вспышками, мешал видеть. Уже наступил восьмой час вечера, весы военной фортуны склонялись не в пользу императора, но не все еще было потеряно.

Имераторская гвардия Наполеона вновь сотворила чудо. Десяти батальонов хватило, чтобы сорвать прусскую атаку на Плансенуа, а еще 11 батальонов стояли в резерве. Французы крепко наседали на линию Веллингтона, где уже взобрались на вершину, особенно в центре, над Ла-Э-Сент. Ней выпрашивал подкрепления, чтобы нанести смертельный удар по центру Веллингтона. Наполеон ему отказал, но теперь, когда пруссаков становилось все больше, наступило время бросить в бой лучших солдат Франции, а то и во всей Европе – на израненный строй британцев.

Джон Кросс служил капитаном в 52-м, крупнейшем из батальонов Веллингтона, таком большом, что при построении его хватало не на одно каре, а на два. Кросс, ветеран Пиренейской кампании, сильно ушибся в тот день, но остался со своей ротой. Батальон несколько раз ходил на вершину гребня, спроваживая оттуда французских стрелков вниз по склону. Когда они в очередной раз разгоняли залпами вольтижеров, капитан заметил вдалеке вражеских кирасиров, которые сквозь дым ехали в направлении Угумона. Ничего особенного в этом не было – с тех пор как кавалерии не удалось сломать союзные каре, ее отряды рыскали по всей долине. Однако теперь Кросс увидел, что один офицер внезапно отделился от остальных кирасиров и на полном скаку направился к 52-му. Кросс вспоминал, что, приближаясь, он закричал: Vive le Roy![30] Он держал клинок над головой, но клинок был в ножнах в знак мирных намерений кавалериста. Это был роялист, и скакал он с предупреждением, что «Императорская гвардия на марше и готовит грандиозную атаку».

Императорская гвардия непобедима, ведь это «Бессмертные».

И они должны были закончить сражение.

12. «Самое большое после проигранной битвы несчастье – битва выигранная»

Сейчас около семи часов вечера, еще светло, однако тени становятся длиннее. Прояснилось, недавние ливни ушли на восток, туда, где маршал Груши сражается с прусским арьергардом в Вавре. В небе над Мон-Сен-Жаном рваные облака, в прорехи заглядывает солнце, но солнечные лучи вязнут в облаках дыма, которые стелются над рожью, ячменем и пшеницей, утоптанными, как выразился один британский офицер, до состояния индийского тростникового коврика. Тысячи тел лежат в долине и на гребне, который солдаты Веллингтона удерживали на протяжении восьми часов. Сражение еще не закончилось, однако Наполеон знает – у него остался только один шанс на победу. Император рискнул и бросил кости. Выпало пять и три.

Пять батальонов Средней гвардии и три батальона Старой гвардии должны подняться по кровавому склону в последней атаке на линию оборны союзников. Восемь батальонов. Наполеон начинал этот день, имея 21 батальон Императорской гвардии, но был вынужден отправить 10 из них, чтобы сдержать пруссаков у Плансенуа. Из 11 оставшихся (еще один батальон в Россоме охранял императорский багаж, слишком далеко, чтобы звать его в этот последний бой) три он зарезервировал. Наполеон отдал приказ генералу Друо, командующему гвардией: La Guard au feu![31]

В лучшем случае эти восемь батальонов состояли из 5000 человек каждый, может, чуть меньше. В первой пехотной атаке на линию Веллингтона участвовало 18 000 человек, во второй, которую проводили Башлю и Фуа, около 8000. 18 000 графа д’Эрлона почти добились успеха, но нападение британской тяжелой кавалерии разметало их. Башлю и Фуа были разгромлены почти шутя, «красные мундиры» расстреляли их из мушкетов. По этой причине на первый взгляд атака Императорской гвардии казалась безнадежной, пока она не началась, особенно это касалось трех батальонов Старой гвардии, «ворчунов», стоявших в резерве. Эти три батальона спустились в долину и ждали там, готовые устремиться к успеху вслед за пятью батальонами Средней гвардии. Эти пять батальонов насчитывали около 3500 человек, опасно малое количество для атаки позиций, которые защищает герцог Веллингтон. Однако все эти 3500 были ветеранами, фанатично преданными императору. Они берегли свою репутацию и считались невероятно надежными. Они знали, что их отправляют в бой, только если дела отчаянно плохи, они похвалялись, что ни разу не были побеждены, и очень немногие возразили бы против того, что Императорская гвардия Наполеона была лучшими войсками в Европе.

Кроме того, Средняя гвардия атаковала не одна. На гребень союзников были брошены все остатки наполеоновской пехоты. Правда, в колонне они не шли, а отправились плотной россыпью как стрелки, а за ними следовало все, что осталось от императорской кавалерии. Две батареи конной артиллерии Императорской гвардии сопровождали 8 батальонов, а «гран-батарея» продолжала обстреливать гребень, пока свои войска не заслонили цель.

Сам Наполеон повел гвардию вперед. Он проехал во главе гвардейцев от французского гребня до середины долины, а затем передал их маршалу Нею, который и повел тех на британо-голландский гребень. Справа от Наполеона, где-то за дымом, клубившимся над телами пехотинцев д’Эрлона, показались новые войска, видимые с гребня союзников, – новые войска и новые пушки. А император, зная, что весть о прибытии прусской армии деморализует его солдат, солгал им. И отправил офицеров распространять неправду, будто это подошли солдаты Груши, чтобы напасть на левый фланг Веллингтона, пока «Бессмертные» разбираются с центром. Одним из офицеров, которому приказали распространять ложь, был полковник Октав Ле Вавасёр, адъютант маршала Нея. Ле Вавасёр писал в мемуарах:

Я припустил галопом, надел шляпу на саблю и подъехал к линии с криками: Vive l’Empereur! Soldats, voil Grouchy![32] Этот крик подхватили тысячи голосов. Лихорадочный восторг охватил солдат, все кричали: En avant! En avant! Vive l’Empereur![33]

Линия, к которой прискакал Ле Вавасёр, шириною была почти во все поле боя. Пехота, захватившая Ла-Э-Сент, поднялась на гребень, как и остатки корпуса д’Эрлона. Выжившие из бригады генерала Башлю атаковали возле Угумона, сражение за сам шато тоже возобновилось, когда на его стены пошли приступом солдаты Фуа. Солдаты генерала Рея шли позади гвардии. И все они прилагали максимальные усилия, чтобы завершить этот день победой. Ней выступил перед войсками с речью. Капитан Пьер Робино из пехоты, осаждавшей Угумон, слушал, как рыжеволосый маршал выкрикивает: «Смелее! Французская армия победоносна! Врага бьют повсюду!» А вскоре прибыл штаб-офицер с известием от Наполеона о том, что войска Груши вышли на поле боя. Наполеон дурачил своих солдат, пытаясь поднять их боевой дух, и большинство солдат поверило его сообщению, только генерал, который встречал Ле Вавасёра, знал правду. «Посмотрите, – сказал он с отвращением, указав рукой в сторону левого крыла линии Веллингтона, – там пруссаки!»

Конечно, бросить гвардию в атаку было очень рискованно, но Наполеону ничего другого и не оставалось. «Пространство, – сказал он однажды, – я могу отыграть, а время – никогда». Атаку Блюхера на Плансенуа остановили солдаты Лобау и 10 гвардейских батальонов, но Наполеон знал, что численность прусских войск будет только возрастать. А еще он знал, что прусское подкрепление добралось до восточного края линии Веллингтона, и теперь распределение новоприбывших по всему гребню становится только вопросом времени. Проще говоря, вскоре ему придется противостоять двум армиям, которые в сумме сильно превосходят по численности его, но оставалось еще два часа светового дня, а этого времени достаточно, чтобы уничтожить одну из армий. Если гвардия прорвется сквозь линию Веллингтона, если французы перевалят через гребень и обратят британо-голландскую армию в беспорядочное бегство, тогда он обратится против пруссаков, а те, видя, что союзники явно разгромлены, могут и отступить или просто остаться на ночь на месте. А потом 19 июня состоится новое сражение, только на этот раз Груши действительно придет и поучаствует в нем. Риск был велик, но победа на британском гребне могла вновь повернуть фортуну лицом к Франции. В одном из своих утверждений о простоте войны Наполеон сказал: On s’engage, et alors on voit – «Главное ввязаться, а там поглядим»! Вот он и ввязался, теперь весь мир будет глядеть.

А какие у него были еще варианты? Если он не атакует, тогда атакуют его. На него уже напали в Плансенуа, и, если бы он убрал свои войска на гребень, на котором они начинали этот день, ему пришлось бы ожидать совместного нападения британо-голландской и прусской армий. Можно благоразумно отступить, собрать остатки своей армии, уйти через реку Самбру и жить дальше, а сражаться как-нибудь в другой раз. Однако отступить было очень затруднительно, если вообще возможно. Пришлось бы отправить тысячи человек на юг, по дороге на Шарлеруа, и надеяться, отступая, уйти от врага. А через несколько километров, в Женапе, дорога проходит по узкому мосту, всего двух с половиной метров в ширину. Это единственное место, где все пушки, боеприпасы и багажные повозки могут пересечь реку Диль. Отступление, вероятно, повлечет за собой хаос, путаницу и бегство. По этой причине – атаковать! Отправить «Бессмертных» делать то, что они так хорошо умеют делать – выигрывать императорские сражения. «Фортуна, – сказал однажды император, – женщина, она переменчива!» Но фортуне нужна помощь, а именно для этого и существовала Императорская гвардия – чтобы убедить фортуну даровать победу императору.

La Guard au feu! En avant! En avant! Vive l’Empereur![34] Барабаны отбивали pas de charge, и гвардия, ни разу не побежденная гвардия, маршировала по дороге на север, им предшествовали 150 музыкантов, играющих патриотические мелодии. Оркестр остановился у самого Ла-Э-Сент, император остался с музыкантами, а восемь батальонов свернули с дороги налево. Они оказались на просторе долины, где пять батальонов Средней гвардии построились в колонны для атаки. Над головой визжали ядра и бомбы, врезавшиеся в британо-голландский гребень. Гвардия не высылала перед собой застрельщиков, их и на склоне было достаточно. Гвардия пойдет в атаку, растянется в линию, когда доберется до врага, и выбьет его с вершины гребня мушкетным огнем. Некоторые историки задаются вопросом, почему Ней повел гвардию налево, вместо того чтобы идти прямо по дороге? Но практически невозможно для колонны удержать строй, если вначале пробираться по затопленной дороге за Ла-Э-Сент, не говоря уже о самой ферме, песочной яме возле нее, разбитых лафетах и сотнях трупов, лежавших в помятой ржи. А потому Ней повел их на склон, который он прежде атаковал кавалерией. Этот склон тоже был густо усыпан телами, зато почва была менее изрытой, более удобной. Гвардейцы носили шапки из медвежих шкур, придававшие им внушительности. Их обмундирование составляли синие шинели с красными эполетами, а высокие медвежьи шапки украшались красными плюмажами. Плюмажи надевались не всегда, обычно их хранили в картонных цилиндрах, но на этот раз гвардейцам сказали, что во время парада на Гран-Плас в Брюсселе они должны быть в полной униформе. По этой причине, вероятно, тем летним вечером гвардейцы шли в битву в плюмажах. Дорога на Брюссель, дорога к победе, проходила по открытой местности и поднималась на гребень по склону, заваленному мертвыми лошадьми и умирающими людьми.

Колонны вели офицеры. Они могли впереди сквозь дым видеть гребень, но не видели врагов, если не считать канониров, которые открыли огонь сразу, как только колонны построились. Над головой гвардейцев лопалась шрапнель, ядра полосовали строй, который тут же смыкался и продолжал движение. Били барабаны, делая паузу, чтобы гвардейцы могли выкрикнуть: Vive l’Empereur!

Они наступали на правый фланг Веллингтона, самый сильный фланг, тот самый фланг, который уже выдержал натиск Башлю и Фуа. За вершиной, невидимые на обратном склоне, стояли три сильнейших соединения Веллингтона. На западе, ближе к Угумону, расположилась бригада генерала Эдама, каждый батальон которой прошел Пиренейские войны. Среди них был и 52-й, большой батальон из Оксфордшира. Слева от них находилась гвардейская бригада Мейтленда. Британской гвардии предстояло защищаться от Императорской гвардии. А ближе всех к перекрестку стояла дивизия ганноверцев при поддержке батальонов КГЛ и «красных ундиров» генерала Халкетта. Они стояли на обратном склоне, так что французы, поднимаясь по склону, не видели вражеской пехоты. Они видели вспышки огня в пушечных жерлах, видели густые султаны дыма, видели, как ядра полосуют их ряды. Когда они подошли поближе, канониры стали бить двойными, заряжая картечь поверх ядра. Урон от выстрелов стал больше, но оставался недостаточным для того, чтобы остановить гвардию. Они были «Бессмертными», и они шли навстречу своей судьбе.

Наполеон наблюдал за ними с дальнего края долины. Он видел, как Императорская гвардия разделилась на две колонны. Никто точно не уверен, почему вышло именно так, но обе колонны взобрались на дальний склон и – припомнил ли Наполеон разговор за завтраком? Он тогда спросил у генералов их мнения о Веллингтоне и британских войсках, и ответы ему не понравились. Это ведь именно генерал Рей сказал, что британская пехота прославилась как несгибаемая. On s’engage, et alors on voit[35]. Бессмертные против несгибаемых. Непобежденные сразятся с непобедимыми.

Удивительное дело, но кульминационная схватка Императорской гвардии с пехотой Веллингтона до сих пор окутана дымкой. Нет общего мнения о том, какой строй использовала Императорская гвардия. Была ли это колонна или гвардейцы перестроились в каре? И почему они разделили первоначальный строй надвое? Мы этого не знаем. Бой, который за этим последовал, – один из самых известных в военной истории, у нас есть свидетельства очевидцев, тысячи людей принимали в этом бою участие, и многие пересказывали свои впечатления, но до сих пор точно неизвестно, что произошло. Разногласия есть даже в вопросе, кому достались лавры победителя. Все это неудивительно. Ни с одной из сторон никто не хватался за карандаш в процессе боя. Выжившие расходятся даже в указании времени, в которое началась схватка, хотя, вероятно, гвардия получила приказ вскоре после 19:30, и к 20:30 все уже закончилось. Однако люди, которые там были, люди, творившие историю, видели не дальше нескольких метров от себя, и то сквозь густой дым. Их уши заложило от жужжания мушкетных пуль, грохота пушечной пальбы, криков раненых, офицерских команд, сержантских окриков, взрывов бомб, непрестанной молотьбы мушкетных залпов, буханья далеких пушек, боя барабанов и дудения горнов. То был оглушительный шум безо всякой передышки. Один британский офицер вспоминал, как выкрикивал приказы, но даже стоявшие рядом не могли разобрать слов. Как человек может судить о том, что происходит, если вокруг себя он видит только дым, кровь и пламя, если он оглушен и сама жизнь его зависит от того, насколько четко он несет службу, несмотря на страх, когтями сжимающий сердце? Для того и нужны выучка и дисциплина, чтобы в миг, когда судьба висит на волоске, правит хаос, смерть скалится в лицо, человек исполнял свой долг. Инстинкт требует бежать от этого ужаса, но дисциплина велит идти до конца.

Конная артиллерия Старой гвардии первой вступила в бой. Она поделилась на 4 секции, и батареи сняли с лафетов в том месте, где заканчивался самый крутой подъем. Таким образом, они вели огонь с края относительно плоской вершины гребня. Гребень изогнут так, что гвардия атаковала вершину дуги, и союзная артиллерия сосредоточила свой огонь на плотных шеренгах, продолжающих наступать. Однако на этот раз французам было чем ответить, у гвардии имелась своя артиллерия. Капитан Мерсе писал:

Скорость и точность огня была поразительной. Почти каждый выстрел попадал в цель, я думал, всех нас наверняка уничтожат. Наши кони и лафеты были немного отодвинуты вниз по обратному склону и, таким образом, до некоторой степени укрыты от прямого лобового огня, но навесной огонь пришелся прямо по нам, выбивая коней и лафеты сразу парами и производя страшную сумятицу. Едва возницам удавалось выбраться из-под убитых коней, как падали новые… Я видел, как одна бомба взорвалась под двумя лучшими тяжеловозами в отряде и они повалились.

Не все пушки союзников могли стрелять. Некоторые остались без расчета, у некоторых разбило колесо, а починить его не успели, но основные орудия продолжали наносить наступающей гвардии страшный урон, хотя и недостаточный, чтобы остановить. С каждым выстрелом дым сгущался, очевидцы вспоминали, что видели, как ядра проходят сквозь строй гвардейцев, отмечая свой путь разлетающимися в разные стороны мушкетами. Однако гвардия смыкала ряды, и барабанщики подгоняли ее вперед, на плоскую вершину, где ее ожидала пехота союзников. Прапорщик Макриди, ранее смотревший, как уносят в тыл полковые знамена, теперь готовился встречать восточную колонну гвардии, наступавшую ближе всего к середине гребня. Макриди было едва 17, а на него шли императорские ветераны. Он говорил:

Уже было видно, как они подходили в строгом порядке, словно на полковом смотре… Когда они шаг за шагом поднимались к нам и всходили на гребень, их красные эполеты и портупеи, крест-накрест перетягивающие синие шинели, делали их похожими на великанов, и это впечатление усиливалось высокими косматыми шапками и длинными алыми перьями, которые двигались в такт движению голов, когда гвардейцы чеканили шаг под бой барабанов в центре колонны. «Ну, теперь держись», – пробормотал я. И, глядя на устрашающий вид этих людей, вспоминая о славе, которую они себе завоевали, принялся молиться. Я полагал, теперь мне не остается ничего другого, кроме как получить удар штыком, и помню, как выдохнул вместе со словами молитвы самое заветное желание: чтобы штык не задел жизненно важные органы.

Макриди и его 30-й батальон были атакованы двумя батальонами Средней гвардии, оба они гренадерские. Название «гренадерский» было устаревшим, солдаты давно не носили с собою гренады, но гренадеры были традиционно тяжелой пехотой, наступательными войсками. В составе британского батальона находилась легкая рота стрелков и гренадерская рота для тяжелого, рукопашного боя. Эти же два батальона Средней гвардии маршировали прямиком на бригаду генерал-майора сэра Колина Халкетта. Халкетт был ветераном Пиренейской кампании, большую часть своей службы он провел в Королевском германском легионе, хотя при Ватерлоо командовал четырьмя британскими батальонами. Все четыре эти батальона сильно пострадали при Катр-Бра из-за глупости Тощего Билли, поэтому из четырех сделали два. 30-й, в котором служил Макриди, стоял в каре с 73-м, а слева от них стояли 33-й с неудачливым 69-м, потерявшим при Катр-Бра свое знамя. Конечно, они были не одни. Справа от них стояла британская гвардия, а слева – немецкие и голландские батальоны. Однако и два атакующих французских батальона были не одни. Их поддерживали полчища из корпуса генерала Рея, взобравшиеся на гребень позади гвардейцев. Они помогали с ближним артиллерийским огнем, а французская кавалерия готовилась воспользоваться малейшим разрывом строя. Историк Марк Эдкин пишет: «Этой атакой французы при Ватерлоо достигли примерно такого же эффекта, как и всеобщим наступлением, острием которого была гвардия».

Сейчас острие гвардии вонзилось в плоскую вершину гребня. Были ли гвардейцы построены в колонны? Или в каре? Марк Эдкин очень убедительно настаивает на версии каре, хотя многие очевидцы упоминают, что видели колонны. Французы определенно находились в каре, хотя бы потому, что боялись повторения разгрома, которым завершилась атака д’Эрлона. Компактное каре, стороны которого ужаты, потому что после попадания вражеских ядер строй смыкается, выглядит очень похожим на колонну, но ни колонна, ни каре в тот вечер не были цельными. Не только потому, что ряды и шеренги разбивались ядрами и картечью, но и оттого, что путь их был завален телами убитых солдат и раненых лошадей. Только самая лучшая пехота может надеяться сохранить ровный строй в таких обстоятельствах, а Императорская гвардия и была самой лучшей, поэтому, несмотря на препятствия и артиллерийский обстрел, она добралась до вершины гребня, где должна была перестроиться в линию. Четыре британских батальона генерала Халкетта также стояли в каре, потому что французская кавалерия угрожала им в течение всего вечера, но когда французская гвардия достигла вершины, генерал приказал «красным мундирам» встать в четырехрядную линию. «Мальчики мои, – прокричал генерал, – вы сделали все, чего я от вас желал, и даже больше, чем мог ожидать, но многое еще следует сделать. И сейчас у нас для этого только сигнал к атаке!»

О том, что случилось после этого, сообщал Макриди:

Враг остановился в сорока шагах от нас, взял оружие на изготовку и дал залп. Мы ответили и с криком «ура!» примкнули штыки. Не передать словами наше удивление, когда дым рассеялся и мы увидели спины императорских гренадеров! Мы остановились и поглядели друг на друга, не веря своим глазам. Несколько 9-фунтовок с тыла, по правую руку от нас, ударили по ним картечью, бойня получилась чудовищная. Ни в одной другой части поля я не видел такого нагромождения тел.

Три недели спустя Макриди рассказывал об этой битве в письме к отцу:

Когда они подошли на 20 шагов, мы встретили их залпом, криком «ура!» и приготовились к атаке, но они здорово нас озадачили, они смылись… Но я берусь за непосильную задачу, пытаясь описать эту битву. Так мало мы о ней знаем… Наш бригадный генерал Хакетт… обратился к нам посреди боя с прекрасной речью, которую наши бравые парни подхватили приветственными криками: «Зарядим ружья нашей честью, ею выпалим по врагу!»

Макриди простыми словами пересказал непростые события. Ганноверская бригада слева от «красных мундиров» была отброшена тем, что ганноверский офицер назвал «весьма мощной атакой». У ганноверцев закончились боеприпасы, их командир был убит, они отступили. Тем временем бригада Халкетта обратила вспять французских гвардейцев залпом и видом штыков, но затем произошло нечто странное. Канониры Императорской гвардии находились вблизи бригады Халкетта и обстреливали «красных мундиров», пересекавших дорогу, идущую вдоль вершины гребня. В тот момент показалось, что гвардейская пехота отступила, но пушки причесывали четырехрядную линию «красных мундиров», и бригаде было приказано развернуться и укрыться за кустами и краем склона. И снова процитируем Макриди:

По команде мы в строгом порядке развернулись и отошли. Когда мы спускались по склону, огонь невероятно усилился, со всех сторон раздавались ужасные крики сбитых с ног и раненных, решивших, что их бросили. В какой-то миг выбыло множество офицеров и солдат из обоих полков. Из наших Прендергасту раздробило кости, Макнаб был убит картечью, а Джеймсу и Баллину ядром оторвало ноги – во время отступления или лобовым огнем перед этим. Я как раз приводил в порядок подвернутую ногу, как передо мной, крича, свалился мой друг, обезумевший от пяти полученных ран, и дальше было печальное: «Она глубокая, Мак, она глубокая?» На сей раз мы смешали строй с 33-м и 69-м полками, и всякий порядок был утрачен.

Бригада поддалась панике. Они обратили в бегство гренадеров Императорской гвардии, а затем сами с перепугу отступили, и паника быстро нарастала. Офицеры и сержанты пытались унять солдат, но безуспешно. «50 кирасиров могли бы уничтожить всю нашу бригаду», – вспоминал Макриди. В тот момент казалось, что дисциплина в бригаде потеряна окончательно. Солдаты начали драться, прокладывая себе путь в тыл, но вот, описывал происходившее Макриди, кто-то издал боевой клич, и, охваченные паникой, солдаты отозвались. Генерал Халкетт схватил боевое знамя 33-го полка, а генерал Пелет схватил орла, захваченного в Плансенуа. Они стояли, пока солдаты не построились перед ними. Там был Веллингтон, и его присутствие тоже оказало отрезвляющее действие. Помимо всего прочего, Веллингтон ранее командовал 33-м, и да поможет им Господь, если теперь они опозорят герцога. И тут голландская батарея с близкой дистанции открыла огонь по французам, опустошая ряды гвардейцев, и голландско-бельгийская бригада открыла по французам залповый огонь, и паника как-то утихла. «Офицеры творили чудеса, – вспоминал Макриди, – но спас нас один тот окрик. Я так никогда и не узнал, кто издал его». И вот все четыре батальона оправились от пережитого ужаса, построились и заняли позиции. Для Анри Дюперье, казначея 18-го полка британских гусар, возвращение бригады Халкетта стало неожиданностью. С остатками кавалерии он расположился позади пехоты на гребне Веллингтона и наблюдал, как стреляет голландская пехота, и вдруг: «Лорд Веллингтон невесть откуда вывел ребят в красных мундирах, я увидел их сквозь клубы дыма».

«Я взялся за непосильную задачу, – писал Макриди своему отцу, пытаясь передать в письме эту битву». Так что же произошло на вершине гребня, когда пошла в атаку первая колонна (или каре?) Императорской гвардии? В ответе на этот вопрос затрудняются обе стороны. Ганноверцы отступили в некотором беспорядке, но так же поступили и «красные мундиры». Голландско-бельгийские части сражались хорошо, их артиллерия проделала свою работу чисто. Французы тоже отступили, отброшенные грандиозным залпом линии генерала Халкетта. Французские канониры наводили хаос, и их огонь более, чем все остальное, вызвал панику в бригаде генерала Халкетта. Великая заслуга солдат и офицеров бригады в том, что паника оказалась скоротечной, и им очень повезло, что ни одна из французских частей не воспользовалась минутной слабостью этого соединения. Вероятно, и сами французы были близки к панике. Они отступили перед ужасным залповым огнем, голландские пушки обрушили на них сокрушительный град картечи, гребень окутался дымом, их передние шеренги лежали, израненные или мертвые. Наверняка можно сказать лишь то, что атака западной колонны Императорской гвардии провалилась, она была отброшена от линии обороны Веллингтона и отошла назад. Генерал Халкетт в этом бою был ранен, но доволен тем, что его солдаты не разбежались и отстояли позицию.

Тем временем вторая атака французов, более масштабная, ударила справа от бригады Халкетта, где ее поджидала бригада британских гвардейцев и великолепная бригада генерала Эдама. Гарри Пауэлл служил капитаном в 1-м гвардейском пехотном. Как и весь его батальон, он лежал на обратном склоне:

Вдоль всей позиции проходила сельская дорога, а вдоль нее – канава и насыпь, гда наша бригада и укрылась от пушечного обстрела, который длился, наверное, уже три четверти часа. Если бы насыпь не защищала нас, все бы уже погибли. Видимо, император на это и рассчитывал, потому что внезапно огонь прекратился, а когда рассеялся дым, нам открылось невероятное зрелище. Плотная колонна гренадеров (около 70 человек шириной) Средней гвардии, числом около 6000 человек, под предводительством, как мы потом узнали, маршала Нея, всходила на вершину шагом pas de charge, с криками: Vive l’Empereur! («Да здравствует император!») Они продолжали сближение, пока не осталось 50 или 60 шагов до нас, а затем бригаде приказали встать. И появление нашего корпуса было для них таким внезапным и неожиданным, словно мы выросли из-под земли, что, когда мы обрушили на них плотный огонь, гвардия, которая в атаке никогда не знала поражений, вдруг остановилась.

Капитан Пауэлл, как и вся гвардейская бригада, решил, что перед ними гренадеры Средней гвардии, но то были гвардейские стрелки. Благодаря этой ошибке в Великобритании и по сей день существует гвардейский гренадерский полк. 1-й гвардейский пехотный полк удостоился этого названия по имени своих врагов, хотя на самом деле как раз солдатам Халкетта выпало сразиться с настоящими гренадерами. Пауэлл оценивает количество врагов в 6000. Его ошибка простительна в тот вечер грохота и хаоса, но на самом деле численность второй колонны не превышала 2000 человек.

И конечно же герцог был там. Он сидел на Копенгагене, верном коне, и наблюдал, как подходит французская гвардия. Ждал, пока они не подойдут, по оценке капитана Пауэлла, на 50 или 60 шагов, затем снова взял на себя командование. «Теперь, Мейтленд! – обратился он к командиру бригады. – Теперь ваш час! Гвардия, встать!» Они встали и построились в линию. «Приготовиться!» – пауза, за время которой тяжелые мушкеты взведены и приставлены к избитому отдачей плечу. – «Огонь!»

И началось то, что британская пехота умела делать действительно хорошо – истребление. Гарри Пауэлл назвал это «плотным огнем» – удар единым мушкетным залпом с близкого расстояния. Пауэлл писал:

Менее чем за минуту полегло свыше 300 человек. Теперь они колебались. Несколько дивизий позади начали разворачиваться, как будто чтобы перестроиться, но некоторые из тылов начали стрелять поверх голов стоящих впереди, что явно доказывало смятение в их рядах.

Императорская гвардия попыталась перестроиться в линию, но вновь, как не раз уже случалось в Пиренейскую кампанию, она спохватилась слишком поздно. Гвардейская бригада превосходила их числом и подавила. Мушкетные пули летели в лоб и с боков, а когда они пытались встать в линию, их сшибало мощными, беспощадными залпами. Для первых шеренг Императорской гвардии это оказалось смертельным сюрпризом. Они полезли на склон и были наказаны артиллерией. Им казалось, что они взобрались на вершину, и нужно пересечь дорогу, идущую вдоль нее. И тут из-за низкой насыпи появляется враг. Враг, превосходящий числом, враг, слишком близкий, чтобы успеть перестроиться в линию, враг, ведущий огонь с невероятной эффективностью. Молодые, плохо обученные солдаты часто открывали огонь издали и имели склонность целиться слишком высоко, – но не гвардейская бригада. Они стреляли с такого расстояния, когда из мушкета трудно промахнуться. Их врагам, чтобы перезарядить ружья, требовалось остановиться, но на них натолкнулись задние ряды. Стрелки попадали в давке, а беспощадные залпы продолжали уносить их жизни. Теперь французам мешали тела собственных убитых и раненых, а гвардейская бригада продолжала стрелять, пока подполковник лорд Александр Салтон не скомандовал: «Вперед!» Салтон командовал ротой, посланной для подкрепления к Макдонеллу в Угумон, но к этому завершающему моменту битвы его перевели обратно на гребень. Точнее, он вывел на гребень всех выживших, примерно одну треть от числа тех, кто отправился с ним защищать шато. «Теперь пора, мальчики мои!» – крикнул он, гвардия опустила штыки и пошла вперед. «В тот момент, – сообщал капитан Рив, еще один пиренейский ветеран, – когда мы двинулись на них, они отошли вправо и побежали в разные стороны».

Теперь британская гвардия наступала по склону, сгоняя вниз паникующую Императорскую гвардию. Предположительно, в тот же момент отступили и гвардейские гренадеры, с которыми сразилась бригада генерала Халкетта. Некоторые очевидцы заявляют, что вторая, более крупная атака проводилась двумя колоннами, а не одной (или двумя каре). То, что они увидели, было 4-м стрелковым гвардейским полком, который тянулся позади прочих, вероятно, потому что ему пришлось идти дальше других, и теперь он взбирался на гребень, чтобы провести собственную атаку. Они были ближайшим к Угумону соединением Императорской гвардии с правой стороны британских позиций, их организованный огонь остановил британскую гвардию, и в этот самый момент в дыму долины показалась французская кавалерия. Среди британской гвардии раздались приказы построиться в каре. Возникла неразбериха, потому что другие офицеры строили солдат в линию, чтобы встретить 4-й стрелковый. С неразберихой удалось сладить, только отведя гвардейцев обратно на вершину гребня, где наконец они построились в четырехрядную линию.

Всегда хочется упорядочить беспорядок и описать битву в простейших терминах, сделать хаос понятным. В большинстве описаний битвы при Ватерлоо атака Императорской гвардии выведена кульминационным моментом, как отдельное событие, которое решило исход дня. Однако хоть оно и было решающим, но не было отдельным. В нем принял участие почти каждый солдат из оставшихся в тот момент на поле боя. Стреляли все уцелевшие пушки. К востоку от главной дороги солдаты д’Эрлона взбирались по склону гребня, сражаясь с британскими, голландскими, а теперь еще и прусскими войсками. Грохот стоял оглушительный, такой, что солдаты не слышали приказов, отдаваемых офицерами и сержантами. Императорская гвардия, достигшая вершины гребня и сброшенная оттуда британским и голландским мушкетным огнем, не вернулась в долину, а осталась на переднем склоне, при поддержке пехоты генерала Рея, готовая вновь идти в атаку против страшной мушкетной пальбы. Они находились в некотором расстройстве, но по-прежнему не были побеждены, а их враги также пришли в смятение. Весь изогнутый гребень линии Веллингтона тонул в дыму, так что люди не могли разглядеть, что творится в нескольких шагах. Мы знаем, что четыре из пяти атакующих батальонов Императорской гвардии были остановлены и отброшены назад, но бойцам бригады генерала Эдама, сражавшимся всего на две-три сотни метров восточней, это было неизвестно. Был виден дым, изливающийся из пушек, слышен несмолкаемый грохот канонады, треск мушкетной стрельбы, крики, но вот послышался pas de charge, барабанная дробь французских воинов, марширующих к славе. Это 4-й стрелковый, последний из атакующих батальонов Императорской гвардии, взбирался на склон. Прапорщик Лик из 52-го не мог их видеть, пока они шли по склону, зато прекрасно их слышал:

Барабанщики отбивали pas de charge, который звучал очень похоже на: «И-рам-дам, и-рам-дам, и-рамадам-дамадам, дам, дам!» Затем все кричали: Vive l’Empereur![36] И это повторялось снова и снова.

4-й стрелковый был последним в отважной попытке прорвать линию Веллингтона, но слева от них, на гребне, находилась бригада генерала Эдама, а в ее составе – 52-й, большой оксфордширский батальон под командованием сэра Джона Колборна. Сэр Джон был опытным воином 37 лет от роду, прошедшим Пиренейскую войну. В то время как большинство офицеров продвигалось по карьерной лестнице, покупая должности, Колборн каждый свой шаг наверх отработал сполна. Он был протеже великого сэра Джона Мура, который сделал его майором, а предсмертным желанием Мура в битве при Корунне было, чтобы Колборна повысили до подполковника, поскольку он это заслужил. Колборн командовал успешно, его любили, а теперь, когда 4-й гвардейский стрелковый взобрался на верхнее плато гребня, он еще и прославился.

Он вывел 52-й из линии. Половина солдат Колборна была ветеранами, они хорошо знали свое дело. Сэр Джон провел свой батальон вперед и развернул таким образом, чтобы солдаты стояли лицом к левому флангу наступающих гвардейских стрелков. Командующий его бригады, сэр Фредерик Эдам, прискакал выяснить, что происходит, и Колборн впоследствии говорил, что ответил, будто собирается «дать колонне почувствовать нашего огоньку». Генералу Эдаму было всего 34, но ему хватило чутья, чтобы позволить Колборну продолжать. Он поехал в 71-й и приказал ему последовать примеру 52-го, который теперь стоял на склоне, открытый флангом для любого врага, который вздумает выглянуть из затянутой дымом долины. Однако именно эту позицию они и выбрали, чтобы раскромсать гвардию. Они принялись стрелять залпами французам во фланг, так что императорские гвардейцы оказались атакованы с фронта и слева. Огонь был беспощадным. Непобедимые побеждали непобежденных. Люди Колборна понесли от французских гвардейцев тяжелые потери, но их залпы разорвали 4-й стрелковый на части, а фронтальный огонь британской гвардии размозжил их передние ряды, и, подобно остальным батальонам Императорской гвардии, он сломался. Британский залповый огонь разбил 4-й стрелковый, и он бежал от лютой мушкетной стрельбы, бежал туда же, куда и остальные гвардейцы.

А когда они сломались, рухнули и все надежды Франции. «Фортуна – женщина», – сказал Наполеон, и теперь она плюнула ему в лицо. Когда сломался 4-й стрелковый, с ним сломалась вся армия. Упал боевой дух французских солдат, началась паника. Обычные солдаты увидели, как бегут непобежденные, – и побежали сами. Это зафиксировал и Наполеон:

Несколько полков… увидев, что часть гвардии бежит, подумали, что дрогнула Старая гвардия. Раздались крики: «Все пропало! Гвардия разбита!» Солдаты говорили, что кое-где даже раздавались злонамеренные крики: «Каждый сам за себя!» Паника распространилась по всему полю боя. Беспорядок перемещался к нашей линии отступления, солдаты, канониры, повозки – все толпились, чтобы пробиться туда.

Произошло это неожиданно. Весь день и вечер напролет полыхала битва, французы крепко и отважно наседали на линию Веллингтона, но вдруг, в один момент, французской армии не стало, от нее осталась лишь кучка напуганных беглецов.

Веллингтон вернулся в центр своей линии. Только что Лик видел, как он выводил в бой 52-й, развеявший в прах мечты императора. Костюм герцога, вспоминал Лик, «состоял из синего сюртука, белых кашемировых панталон и ботфортов. Шпагу он носил на поясе, без перевязи». Простой синий сюртук и черная шляпа с кокардой делали герцога легко узнаваемым для его солдат, и, когда французы побежали, он некоторое время наблюдал за этим с центра гребня. Он видел врага в панике, видел, как отступление врага претворяется в хаос. Он смотрел вниз, а потом пробормотал: In for a penny, in for a pound («Встрял за пенни – встрял и за фунт»)[37]. Затем снял с головы шляпу с кокардой, и люди рассказывают, что как раз в этот момент лучи вечернего солнца выскользнули из-за туч и озарили его. Веллингтон махнул шляпой в направлении врага. Трижды он махнул, и то был сигнал к наступлению всех союзных сил.

Не все видели этот сигнал. Если потребовалось некоторое время, чтобы паника заразила всю французскую армию, то время потребовалось и для того, чтобы дуновение победы достигло всех союзных войск. Капитан Джон Кинкейд со своими стрелками сражался против французских застрельщиков:

Внезапно радостный крик – как мы поняли, британский – раздался далеко справа, и каждый навострил уши. Это был долгожданный приказ лорда Веллингтона к наступлению. Постепенно он приближался, становился громче, раздался рядом. Инстинктивно мы его подхватили и бросились через кустарник… штыками гоня наших противников. Вдруг к нам прискакал лорд Веллингтон, и наши принялись его приветствовать. Не надо приветствий, ребята, просто вперед – и доведите вашу победу до конца».

Мгновениями раньше 52-й, стоявший поперек склона до тех пор, пока не развернулся вправо, чтобы идти по дороге к La Belle Alliance, совершил ошибку, приняв британскую легкую кавалерию за французских всадников, и своим мушкетным огнем опустошил несколько седел. Там оказался и Веллингтон. «Не важно! – крикнул он Колборну. – Вперед! Вперед!» Несколько стрелков 95-го последовали за батальоном Колборна. Капитан Джозеф Логан из «зеленых мундиров» писал:

Такой бойни я никогда не видел… Этот аристократ, лорд Веллингтон, двинулся вместе с 95-м и все время кричал: «Вперед, мои храбрецы!» Я боялся за него, о себе я не беспокоился. Боже мой! Если бы его сшибли, какой горький день настал бы для Англии!

Теперь вся линия союзных войск спустилась в долину, уже не будучи линией, – потери были слишком велики. Барон фон Мюффлинг, прусский офицер связи, вспоминал:

Когда пехотная линия двинулась вперед, оказалось, что наступают отдельные группы по несколько сот человек, а между ними большие интервалы. Позиции, на которых стояла пехота, были хорошо заметны глазу – их отмечала черта из бесчисленных убитых и раненых в красной униформе, простершихся там.

Красная черта из мертвых, умиравших и раненых. Ужасная картина. А перед ними в долине лежали новые жертвы и тысячи раненых и умиравших лошадей. Лик писал, что некоторые лошади «лежали, некоторые стояли, а некоторые из них ели растоптанную пшеницу или рожь, несмотря на отстреленные ноги… Стоял особенный запах, смесь запахов растоптанной пшеницы и пороха…»

И по растоптанной пшенице и ржи, мимо умирающих коней, через беспорядок былого сражения наступала союзная пехота. «Никогда не видел ничего подобного, – вспоминал сэр Огастес Фрейзер, командовавший королевской конной артиллерией. – Небо буквально застилал дым, солнце только начало заходить». И в этом зловещем, неземном освещении союзная армия шла через долину. Сержант Робертсон из 92-го батальона рассказывал:

Ни один язык не сможет выразить, что чувствовала британская армия в это время… Их радость граничила с экстазом… Заряжать ружья было некогда, мы пользовались одними штыками… Везде царили разрушение и смятение. Французы повсюду бежали, бросая ранцы, кремневые ружья и вообще все громоздкое, что могло бы их задержать.

Британская кавалерия присоединилась к погоне, безжалостно вырезая паникующие французские отряды. Капитан Анри Дюперье из 18-го гусарского вспоминал: «Во время наступления мы в какой-то момент наехали на кавалерию, которая сопротивлялась, но слабо, и на скаку налетела на свою же пехоту». Солдаты Дюперье, многие из которых были ирландцами, прикончили нескольких канониров, а затем принялись за дезорганизованный батальон пехоты. Французские пехотинцы пытались сдаться в плен. Это было всего лишь: Vive le Roi[38], по словам Дюперье, «но звучало оно слишком поздно»: «Наши люди не понимали по-французски, поэтому вырезали их».

Капитан Пьер Робино потратил этот день в бесплодных атаках на Угумон, а теперь паника добралась до солдат, осаждавших шато. Они быстро отступали. Робино писал:

Вслед нам стреляли. Наши солдаты, без того напуганные, увидели наших польских улан и, приняв их за британскую кавалерию, закричали: «Все пропало!» Крик эхом повторялся всюду, и скоро солдат охватил полнейший беспорядок. Каждый думал только о своем спасении. Напуганных людей невозможно контролировать. Кавалерия последовала примеру пехоты. Я видел драгун, несущихся галопом, прямо через злосчастную пехоту, которую они топтали копытами своих коней. Один раз и меня сбили с ног.

Может, Робино и считает, что «напуганных людей невозможно контролировать», но некоторых контролировать ему удавалось. Он пригрозил нескольким драгунам мушкетом и сумел их остановить. Он собрал 60 или 70 солдат и повел их на юг, но предусмотрительно избегал главной дороги, по которой погоня шла полным ходом. Ему удалось уйти, но в долине, под длинными лучами закатного солнца, убийства еще не закончились.

Французская армия погибала, но это не была мгновенная смерть. Потребовалось время, чтобы новости дошли до защитников Плансенуа, они продолжали сражаться до 9 часов вечера. Некоторые канониры из «гран-батареи» продолжали стрелять, пока армия разваливалась вокруг них. Один из последних выстрелов просвистел мимо Веллингтона, в каком-нибудь сантиметре от него, и отнял ногу у помощника командующего. «Боже, сэр! – сказал Аксбридж. – Я потерял ногу!» «Боже, сэр! – ответил герцог. – И в самом деле».

А еще оставались те три батальона Старой гвардии, которые отошли в долину. Они там и стояли, все еще в каре, все еще в полном порядке. Они медленно отступали под давлением союзной пехоты. Эскадрон 10-го гусарского напал на одно из каре Старой гвардии и был отброшен. Их командир, майор, достопочтенный Фредерик Говард, сын графа Карлайла, стал одним из последних убитых в тот день британских офицеров. Он без сознания упал с лошади перед каре Старой гвардии, и гвардеец вышел из рядов и добил майора по голове прикладом мушкета. Некоторые французские пехотинцы пытались укрыться в гвардейских каре, но гроньяры были слишком опытными воинами, чтобы позволить такому случиться. Человек, продирающийся внутрь каре, может проложить путь вражеской коннице, поэтому гвардейцы стреляли, не разбирая, где враг, где друг.

Генерал Пьер Камброн, командовавший гвардейской бригадой, стоял в одном из каре. Их положение было безнадежным. Британская и ганноверская пехота окружила их, и офицеры кричали гвардейцам, чтобы те сдавались. И тогда родилась одна из самых устойчивых легенд о Ватерлоо. Якобы Камброн ответил: La Guard meurt, mais ne se rend pas! («Гвардия умирает, но не сдается!») Эти прекрасные слова почти наверняка придумали французские журналисты через несколько лет после битвы. По другой версии, Камброн в качестве ответа прокричал только одно слово: Merde! («Дерьмо!») Оба варианта ответа получили известность – достойный ответ пред лицом неминуемой гибели. Сам Камброн заявлял, что сказал: «Такие скоты, как мы, не сдаются!» – однако все-таки сдался. Его сбило с коня мушкетной пулей, задевшей его в голову и лишившей сознания. Полковник Хью Халкетт, британский офицер на ганноверской службе, взял Камброна в плен, а каре, которым тот командовал, таяло под картечью и мушкетным огнем. Оно превратилось в треугольник, а затем, уже недалеко от La Belle Alliance, распалось, и французские гвардейцы присоединились к всеобщему бегству.

Один офицер 71-го пехотного утверждал, что сделал последний при Ватерлоо выстрел из пушки. 71-й, точнее, то, что от него осталось, наступал с 52-м сэра Джона Колборна. Гренадерская рота 71-го обнаружила брошенную французскую пушку и горящий фитиль рядом. Фитиль, доставлявший огонь к пороху в стволе пушки, выпал из запального отверстия, и это говорило о том, что пушка заряжена. Лейтенант Торриано и несколько его солдат развернули пушку в направлении Старой гвардии, вставили фитиль в запальное отверстие и выпалили по шеренгам гвардейцев.

Ночь почти наступила. Солнце село, дым густо висел над долиной, но больше не озарялся зловещими вспышками выстрелов. Блюхер проехал через развалины Плансенуа на Брюссельский тракт и там, где-то южнее La Belle Alliance, повстречал Веллингтона. Около половины десятого полководцы пожали друг другу руки. Некотрые утверждают, что они спешились и обнялись. Mein Lieber Kamerad, – сказал Блюхер, – quelle affaire! («Мой дорогой друг, каково дельце!»)

«Я молю Господа, чтобы то было последнее сражение в моей жизни», – сказал герцог леди Фрэнсис Шелли всего через месяц после этой битвы. Веллингтон всегда был больше расположен к женщинам, нежели к мужчинам, особенно к молодым, красивым и умным женщинам, а молодая, красивая и умная леди Шелли стала другом герцога на всю жизнь. Он говорил ей:

Дурное это дело – вечно сражаться. Когда нахожусь в гуще сражения, я слишком занят ощущениями, но вскоре после него становится скверно. О славе думать совсем невозможно. Разум и чувства истощены. Мне скверно даже в миг победы, и я всегда говорил, что самое большое после проигранной битвы несчастье – битва выигранная. Не только потому, что теряешь дорогих друзей, с которыми жил, но и потому, что вынужден оставлять за собой раненых. Убедившись, что для них сделают все возможное, – но это такая малость! В такие моменты все чувства в груди замирают. Я только сейчас начинаю возвращаться к моему природному расположению духа, но больше никогда не желал бы оказаться в сражении.

Оно в самом деле закончилось.

Заключение

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится.

Пс. 90:7

Веллингтон подъезжал к Ватерлоо сквозь тьму. Он спешился и отвесил дружеский шлепок Копенгагену, конь в ответ топнул копытом. Герцог устал. «Разум и чувства истощены», – скажет он леди Шелли. Однако и огромное облегчение должно было ощущаться тоже. «Слава богу, я встретился с ним!» – воскликнет он позже. И не только встретился, но и остался в живых после этой встречи. «Это было адски тонкое дело, – сказал он Криви на следующий день в Брюсселе. – Труднейшее дело за всю мою жизнь». Он использовал слово «тонкое» в устаревшем значении «крайне опасное, на грани»[39]. А еще он сказал Криви: «Ей-богу, не думаю, что удалось бы провернуть это, если б меня там не было!» Своему брату Уильяму он писал:

Взгляни на отчет о нашей отчаянной битве и победе над Бони! Это самое рискованное дело, в каком я участвовал. Ни в одном сражении не получал я столько неприятностей и никогда не был так близок к поражению. Наши потери безмерны, особенно в части лучшего нашего оружия, британской пехоты. Никогда не видел, чтобы пехота так хорошо держалась.

В Ватерлоо он поужинал в одиночестве. Своей кроватью не воспользовался, поскольку в ней умирал его адъютант. Веллингтон спал на соломенном тюфяке. Рано утром его разбудил доктор Джон Хьюм, который принес список жертв. Хьюм рассказывал:

Он был потрясен. Я ощутил, как на мою руку быстро закапали слезы. Взглянув на него, я увидел, как одна за другой они оставляют дорожки на его запыленных щеках. Внезапно он смахнул их левой рукой и сказал мне дрожащим от волнения голосом: «Что ж, я, слава Богу, не знаю, каково проигрывать битву, но, определенно, нет ничего больнее, чем выиграть ее, потеряв так много друзей».

Он был до того измучен, что лег спать, не умывшись, а ведь герцог был помешан на чистоте. На заре понедельника, 19 июня, он уселся за депешу, которая стала его официальным докладом британскому правительству, затем вернулся в свою штаб-квартиру в Брюсселе, где закончил доклад и написал письма. Одно из первых было адресовано леди Фрэнсис Уэбстер:

Моя дорогая леди Фрэнсис… Вчера, после жестокого и кровавого сражения, я одержал полную победу и преследовал французов, пока совсем не стемнело. Их войска находятся в полном расстройстве, и я захватил, полагаю, 150 пушек. Блюхер продолжал погоню всю ночь и, говорят, захватил еще 60, а мои солдаты устали до смерти. Мои потери безмерны. Лорд Аксбридж, лорд Фицрой Сомерсет, генерал Кук, генерал Барнс и полковник Беркли ранены. Полковник де Лэнси, Кэннинг, Гордон, генерал Пиктон убиты. Перст судьбы хранил меня, я невредим.

Герцог ошибся в отношении полковника де Лэнси, который был еще жив, хотя и тяжело ранен. Ближе к концу битвы ядро скользяще задело его по спине, не повредив кожу, но повредив ребра. Он был заместителем и генерал-квартирмейстером Веллингтона и, несомненно, одним из тех друзей, потеря которых его так расстроила. Уильям де Лэнси родился в Нью-Йорке, в семье лоялистов, потерявших собственность в годы Войны за независимость. Семья переехала в Англию, и Уильям сделал военную карьеру, сражаясь на Пиренейском полуострове и завоевав доверие Веллингтона. В апреле 1815 года де Лэнси, то есть уже сэр Уильям, женился на Магдалине Холл, шотландке, она сопровождала мужа во Фландрию, где герцог настоял, чтобы де Лэнси служил его генерал-квартирмейстером. Леди де Лэнси перед битвой пришлось уехать в Антверпен, сразу после сражения она вернулась и обнаружила мужа раненным в одном из коттеджей Мон-Сен-Жана. Она стала за ним ухаживать, и, казалось, дело идет к чудесному выздоровлению, однако в понедельник, 26 июня, через восемь дней после ранения, сэр Уильям умер. Магдалина была безутешна. И трех месяцев не прошло, как они поженились. Позже она описала историю своей любви, завершившейся столь трагически, в книге, озаглавленной «Неделя при Ватерлоо в 1815» (Lady de Lancey. A Week at Waterloo in 1815).

Прусские войска устроили за французской армией ночную погоню. Это имело смысл. Довольно было уже нескольких подтвержденных случаев, когда солдаты Блюхера по ошибке вступали в бой с британо-голландскими силами, а ночью, при луне, такие стычки становились гораздо более вероятными. Гнейзенау организовал погоню, благоразумно посадив барабанщиков на кавалерийских лошадей, чтобы французы думали, что прусская пехота наступает им на пятки. Пруссаки гнались за ними почти всю ночь, наводя панику, рассеивая выжившие отряды Наполеона и добивая беглецов. Блюхер провел эту ночь в Женапе – городке по пути к Катр-Бра, откуда на следующее утро писал своей жене:

Численное превосходство врага заставило меня отступить 17-го, зато 18-го вместе с моим другом Веллингтоном я раз и навсегда положил конец Бонапартовским танцам. Его армия полностью разгромлена, вся его артиллерия, багаж, боеприпасы и снаряжение в моих руках. Его регалии мне только что принесли. Их отыскали в шкатулке, в его карете. Вчера подо мною убили двух лошадей.

Слова: «Мой друг Веллингтон» указывают на благородство души, какого, к сожалению, не хватало Гнейзенау, да по правде говоря, и самому Веллингтону. Гнейзенау признал, что британцы сражались с «превосходной храбростью», но своего мнения о Веллингтоне так и не изменил.

Узкий мост в Женапе оказался серьезным препятствием для отступающих французов. Грузовые повозки встали в пробку, намертво перекрыв улицу, так что бегущие солдаты были вынуждены ползти под телегами, чтобы добраться до моста. Наполеон ухитрился отыскать свой экипаж, но во всей деревне не нашлось кучера, так что императору пришлось бросить карету в последний момент перед тем, как ее захватила прусская кавалерия. Его везение на сокровища не распространялось: армейская казна, хранившаяся в повозках, смогла благополучно добраться до Шарлеруа, но там застряла в другой пробке, где и была расхищена беглецами, которые клинками и штыками вспарывали мешки с золотыми монетами.

Наполеону дали коня, и с горсткой императорских гвардейцев он направился на юг. Проезжая Катр-Бра, император увидал в лунном свете тысячи обнаженных тел, лежавших на поле боя. Всех их раздели и ограбили местные крестьяне. В Шарлеруа он избежал давки и к девяти утра, в понедельник, прибыл на французскую границу, где остановился. Там он надиктовал письмо своему брату Жозефу, замещавшему его в Париже. Император писал:

Еще не все потеряно. Я полагаю, что, если собрать все мои силы, наберется 150 000 человек. Национальная гвардия и несколько храбрых батальонов дадут мне 100 000 человек, резервные батальоны – 50 000. Значит, у меня есть 300 000 человек, чтобы сразу же встретить врага. Свою артиллерию я привезу на обозных лошадях. Я могу поднять 100 000 рекрутов… Я начну с Лаона [Лана], там я наверняка найду себе войска. Я ничего не слышал про Груши. Боюсь, что он захвачен, но если нет, то через три дня у меня будет еще 50 000 человек.

Он строил воздушные замки. Груши, напуганный новостями из Ватерлоо, искусно отступил из Вавра, где одержал свою ненужную победу, и провел невредимыми свои 25 000 человек через границу. Что бы там Наполеон ни думал, все было потеряно. В среду, 21 июня, император добрался до Парижа и обнаружил, что город уже переполнен слухами о катастрофическом поражении. Эмиль Лабретоньер, который в воскресенье так восхищался фальшивыми новостями о победе, отмеченными выстрелом пушки у Дома инвалидов, теперь набрался других слухов и пошел к Елисейскому дворцу, летней резиденции Наполеона:

Внутренний двор был полон потных и пыльных лошадей. Подъехали адъютанты, крайне измученные. Несколько кавалеристов из Императорской гвардии мрачно сидели на скамейке, их стреноженные кони ожидали во дворе. Лицо одного из всадников было повязано черным шарфом. Вся эта сцена вызывала горечь и стыд.

Франция дала Наполеону последний шанс, но этот шанс сгинул в долине у Мон-Сен-Жана. Палата представителей больше не поддержит императора. Блюхер и Веллингтон вели свои армии на Париж, австрийцы перешли восточную границу, а вслед за ними шли русские. Наполеон злился на судьбу, затем принял ее. 4 июля Париж сдался союзникам, хотя их войска не входили в город до 7 июля. К тому времени Наполеон отрекся от престола. Он находился в Мальмезоне, доме Жозефины, и тешил себя мыслью эмигрировать в Соединенные Штаты. Он заказал книги про Америку и отправился в Рошфор, где надеялся найти корабли, которые смогут перевезти его в Новый Свет. Однако вместо этого обнаружил там британскую морскую блокаду. Он сдался капитану Мейтленду с корабля «Беллерофон», который прославился в Трафальгаре как «Билли Руффиан». Так началось путешествие Наполеона к острову Святой Елены.

Далеко на севере, в Женапе, так и лежали в грязи тысячи экземпляров прокламации. Эту прокламацию отпечатали в Париже, хотя в заголовке было указано: «Императорский дворец Лакен, Брюссель». Она была адресована народу Бельгии:

Кратковременный успех моих врагов ненадолго отделил вас от империи, но в ссылке, на морских скалах, я слышал вашу печаль. Бог сражений вручил мне судьбу ваших прекрасных краев: Наполеон с вами! Вы достойны быть французами! Вставайте всем народом, вступайте в мои непобедимые войска, искореним варваров, которые враги вам и мне. Они разбегутся от жара и отваги ваших сердец.

Но от жара и отваги сбежал сам император, и пруссаки решили расправиться с ним. Гнейзенау написал фон Мюффлингу, все еще ответственному за связь с Веллингтоном, и потребовал, чтобы герцог согласился с решением казнить императора. «Высшая справедливость и декларация от 13 марта требуют, чтобы кровь наших солдат была отомщена».

Мюффлинг отправил данное требование, подкрепив его прусским ультиматумом переходному правительству в Париже, заявив, что Блюхер прекратит враждебные действия только после того, как Наполеон будет выдан ему «живым или мертвым». Мюффлинг вспоминал:

Герцог Веллингтон посмотрел на меня с удивлением и первым делом поставил под сомнение корректность упоминания в этом контексте Венской декларации об объявлении вне закона, которая не содержит призывов к убийству Наполеона… Подобное действие обесславит наши имена в истории, запятнав их злодейством, и потомки могут счесть нас недостойными победы над Наполеоном.

«Если государи пожелают предать его смерти, – едко писал Веллингтон, – они должны избрать исполнителя, отличного от меня». Гнейзенау, всегда готовый обвинить Веллингтона в скрытности и лукавстве, обозвал это «театральным великодушием», однако пруссаки, хоть и неохотно, уступили в этом пункте. То было не единственное противоречие между союзниками. Одним из самых незначительных пунктов стало то, что Блюхер хотел назвать события 18 июня «битвой при La Belle Alliance», и такое название до сих пор используют в Германии, а Веллингтон предпочитал «Ватерлоо». Французы обычно называют это сражение битвой за Мон-Сен-Жан. Когда союзники заняли Париж, пруссаки решили взорвать Йенский мост через Сену, прославлявший великую победу Наполеона над пруссаками в Йене в 1806 году. Для Веллингтона это был нонсенс. Мост ведь полезен! Какой смысл в его разрушении? Леди Шелли рассказывала, что герцог спас мост «весьма простым способом, выставив на мосту английский караул»:

Пруссаки очень старались избавиться от караульного, потому что решили взорвать мост. Однако караульный не оставил поста. «Можете взрывать мост, если вам угодно, – сказал он, – но я не сдвинусь отсюда». Он сдержал слово, и мост был спасен!

Наполеон добрался до Парижа 21 июня, и в этот же день майор 14-го легкого драгунского, достопочтенный Генри Перси, добрался до Лондона. Он прибыл поздно вечером, жарким вечером, и отправился на Даунинг-стрит, 10, чтобы доставить депешу Веллингтона военному секретарю графу Батхёрсту. Оттуда его перенаправили на Гросвенор-сквер, где граф ужинал. Оттуда Перси отправили на Сент-Джеймс-сквер, чтобы он передал новости принцу-регенту, который был там на балу. Перси присутствовал на балу у герцогини Ричмонд всего шесть дней назад и так и не нашел возможности переменить шелковые чулки и туфли для танцев, которые теперь были перепачканы грязью. На сей раз бал давала миссис Бём, жена торговца, достаточно богатая, чтобы на свои танцы и вечера собирать аристократическое общество. Через много лет она обрисовала события того вечера преподобному Джулиану Янгу, записавшему ее слова. Около десяти вечера мисис Бём «подошла к принцу и спросила, доставит ли его королевскому высочеству удовольствие, если бал начнут»:

Готовилась первая кадриль, принц подошел к помосту, на котором размещалось его кресло, и тут я увидела, как все, без малейшего намека на этикет, бросились к окнам, открытым настежь по случаю исключительно знойной погоды. Затихла музыка, танец был остановлен. Нам не было слышно ничего, кроме громких криков огромной толпы, входившей на площадь, бегущей за четверней, запряженной в почтовую карету, из окон которой свешивались три отвратительных французских орла. Вторая дверь экипажа распахнулась, и оттуда, не дожидаясь, пока подставят сходни, выпрыгнул Генри Перси – такой запыленный! – с флагами в каждой руке. Расталкивая всех, кто оказался на его пути, он устремился вверх по лестнице в бальную залу, поспешил к регенту, преклонил перед ним колено, сложил флаги у его ног и выпалил: «Победа, сэр! Победа!»

Три орла? Так утверждают очевидцы, и в официальной депеше Веллингтона тоже упоминаются три орла, хотя миссис Бём говорит, что майор Перси держал по флагу в каждой руке, так что можно подумать, что их было два. Третий мог быть кавалерийским вымпелом. Миссис Бём, вместо того чтоб радоваться новостям, лишь вздыхала о крушении своих усилий, поэтому в чернилах достопочтенного Янга, похоже, содержится довольно много желчи:

Превосходный ужин, приготовленный для гостей, остался в столовой нетронутым… Все наши заботы, усилия и затраты самым печальным образом пропали зря, вследствие чего, нужно ли говорить? Хорошо, я должна сказать это! Несвоевременного объявления о победе при Ватерлоо! Конечно, очень приятно думать, что эти страшные французы разбиты и все такое, но я навсегда останусь при том мнении, что было бы лучше, если бы Генри Перси спокойно подождал до утра, вместо того чтобы врываться к нам самым непристойным образом, как он это сделал!

Или хотя бы, полагала она, Генри Перси мог бы, соблюдая приличия, прошептать новости принцу-регенту, который, она уверена, вошел бы в ее положение и не стал бы обнародовать их до утра. Однако и в этом случае она почти наверняка была бы разочарована, потому что одна из присутствовавших леди фиксирует реакцию регента на новости о победе. Она писала мужу, что «он впал просто в какую-то дамскую истерику. Ему брызгали водой в лицо. Нет, ничего не помогало. Для лучшего эффекта использовали вино, и он утопил свои чувства в океане кларета».

Новости на следующий день достигли Эдинбурга, куда до них приходили слухи о великом поражении. Ранее утверждалось, что пруссаки уничтожены, а Веллингтона отлупили при Катр-Бра. Слухам верили не все, тогда расказчики клялись в их правдивости. Когда из Лондона пришли официальные новости, юрист Джеймс Тейлор услышал их в суде:

Переносчик этой волны радости вскоре появился в суде, где заседали судьи. Приветственные крики во внешнем зале затихли, но только для того, чтобы возобновиться во внутреннем. Дальнейшее заседание оказалось под вопросом, объявили перерыв. Судьи, адвокаты, агенты, служащие – все высыпали на улицу, уже заполненную восхищенными и ликующими горожанами. Никто не мог усидеть дома. Прервались занятия в школах. Все предприятия встали, был объявлен выходной.

24-фунтовые пушки Эдинбургского замка устроили салют из 19 орудий. Почтовую карету, которая привезла из Лондона газеты, увили лавровыми листьями и украсили флагами. Проигравшие пари платили победившим, которые, как говорил Тейлор, сразу перечисляли выигранные суммы в фонд поддержки раненых, а также вдов и сирот воинов Ватерлоо.

А их оказалось очень много.

Новости достигли Лондона в среду, а в ту ночь и еще целых три дня после окончания битвы на поле сражения оставались лежать раненые. Последних из них смогли спасти только в четверг. За это время умерли многие из тех, чью жизнь можно было сохранить. Мертвецы лежали грудами. Майор Гарри Смит, стрелок, герой Пиренейской кампании, проезжал поле боя на следующий день после сражения:

Бывал я на многих полях сражений, но кроме одного места под Новым Орлеаном, да еще бреши в стене Бадахоса[40], ни с чем это зрелище сравнить не могу. При Ватерлоо все поле, от правого края до левого, было сплошной массой мертвых тел. В одном месте, справа от Ла-Э-Сент, французские кирасиры были буквально уложены один на другого. Множество солдат без всяких ран осталось лежать придавленными весом лошадей. Другие же случайно были жестоко изранены лошадьми, бившимися в агонии на телах раненых. От этой картины становилось дурно… По всему полю встречались офицеры и солдаты, которым позволили покинуть строй. Они обнимали и оплакивали погибших братьев и товарищей. Битва произошла в воскресенье, 18 июня, и я повторял про себя стих из псалма этого дня – 91-й псалом[41], 7-й стих: «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится».

В ночи на поле вышли мародеры, чтобы ограбить мертвых и раненых, и, если раненый сопротивлялся, его убивали. Мужчины и женщины клещами вытаскивали зубы изо рта мертвецов, и затем многие годы фальшивые зубы назывались «зубами Ватерлоо».

Кого-то из раненых доставили в Ватерлоо. Сержант Иоганн Доринг проходил через этот городок на следующий день после битвы:

Когда мы проходили мимо последних домов Ватерлоо, то увидели площадку перед сараем, заваленную ампутированными руками и ногами, иногда даже с кусками униформы. А хирурги с закатанными, как у мясников, рукавами, продолжали делать свою работу. Картина эта сильно напоминала скотобойню.

Другие пострадавшие проделали весь путь до Брюсселя, где, за неимением мест размещения, их укладывали на соломе на городских площадях. Стрелок Эдвард Костелло удивлялся такой картине:

Эта сцена превосходила всякое воображение. Тысячи раненых французов, бельгийцев, пруссаков и англичан. Постоянно прибывали повозки, телеги – вообще весь транспорт, какой смогли найти, – заваленные пострадавшими. Раненых укладывали, без разбора на друзей и врагов, на солому, оставляя между ними место для прохода, во всех частях города, почти без медицинской помощи. Однако милосердие и неустанная забота прекрасных брюссельских горожанок значительно облегчала их участь. Многих вскоре обеспечивали необходимым: одних бинтами и перевязкой ран, других чаем, кофе, супом и другим подкрепляющим питанием.

Хирург Чарльз Белл в Англии узнал о новостях из Ватерлоо и за свой счет отправился в Брюссель, где, к своему ужасу, обнаружил, что с поля боя все еще вывозят раненых. Труднее всего было в больницах, куда отвезли тяжело раненных французов, а ни одного хирурга не было. Белл начал оперировать в шесть утра и продолжал работать до семи вечера, и так три дня подряд:

Вскоре пришлось позабыть все нормы проведения хирургических операций. Пока я ампутировал одному человеку бедро, тут же лежали еще 13, и каждый умолял, чтобы его оперировали следующим: кто-то слезно увещевал, кто-то просил припомнить, что я обещал ему, кто-то с ненавистью бранился. Странное дело – я чувствовал, что моя одежда промокла от крови, а мои руки обессилели от работы ножом.

Наверное, мы уже никогда не узнаем точно, сколько человек погибло и было ранено при Ватерлоо. Конечно, разные государства вели свой подсчет, но из-за беспорядка после битвы тысячи человек остались неучтенными, а на последней перекличке никто не мог сказать, дезертировал отсутствующий, попал в плен или пал на поле боя. Особенно это касалось французской армии. Нам известно, что к началу сражения у Наполеона насчитывалось около 77 000 человек, а примерно через неделю переклички показали недостачу 46 000 человек. Марк Эдкин, проделавший кропотливую работу по статистике этой битвы, приводит самые точные расчеты. Британо-голландские силы Веллингтона после боя недосчитались 17 000 человек, из которых 3500 были убиты, 10 200 ранены, остальные дезертировали. Большинство дезертиров были голландцами и бельгийцами, жившими неподалеку, и камберлендскими гусарами, которые, несмотря на английское название, были полком ганноверской кавалерии – они просто взяли да и уехали. Пруссаки сильно пострадали за три дня при Линьи, отступлении в Вавр и при Ватерлоо, потеряв всего около 31 000 человек. Из них 10 000 дезертировали при отступлении, остальные – боевые потери. Сражение за Плансенуа оказалось особенно жестоким, там пруссаки потеряли около 7000 человек. Французы потеряли намного больше. Вероятно, около 30 000 французов были при Ватерлоо убиты или ранены, но эти цифры очень ориентировочны. Зато нам известно, что при Ватерлоо и Катр-Бра сражались 840 британских офицеров, и, по грубым подсчетам, половина из них попала в список потерь. Третья часть британских кавалеристов была убита или ранена. Королевская Шотландская гвардия потеряло 31 офицера из 37. 27-й пехотный – 16 из 19 офицеров. С наступлением ночи 18 июня на поле боя оказалось 12 000 трупов и 30 000 или 40 000 раненых, и все это на пяти квадратных километрах земли. Многим раненым предстояло умереть в ближайшие несколько дней. 32-й британский пехотный полк насчитал 28 погибших в бою и 146 раненых, но 44 из этих раненых скончались в ближайшие несколько месяцев.

Для очистки поля боя наняли местное население. Для мертвецов союзной армии выкопали траншеи, но недостаточно глубокие, и туристы не раз замечали лица и конечности, выглядывавшие из земли. Тела французов сожгли. Человек, приехавший в Ватерлоо через 10 дней после битвы, наблюдал французские похоронные костры в Угумоне:

Костры жгли 8 дней, и все это время они горели только на человеческом жиру. Руки, ноги лежали кучей, а около 50 работников с повязками, закрывавшими нос, длинными вилами ворошили кости в огне.

Через год останки все еще виднелись на земле. Некоторые из них откапывали люди в поисках сувениров. Наконец с одной компанией заключили договор, чтобы она собрала все видимые кости и размолола их на удобрение.

Битва закончилась, но споры не утихают.

Кто же выиграл эту битву? Вопрос может показаться смешным, но многие годы он распалял страсти, да и сейчас распаляет. Однако, по крайней мере, одну из теорий можно сбросить со счетов. Виктор Гюго в своем заменитом романе «Отверженные» ярко описал битву при Ватерлоо, но по ходу дела породил несколько мифов, в которые во Франции верят и теперь. «Кирасиры, – утверждал он, – уничтожили семь каре из тринадцати, захватили и заклепали шестьдесят пушек, отняли у английских полков шесть знамен, которые были принесены императору перед фермой Бель-Алльянс тремя кирасирами и тремя егерями конной гвардии»[42]. Ничего подобного не было. Ни одно каре не было разбито, ни одна пушка не была заклепана французами, ни одно из британских знамен не было утрачено. Гюго утверждал, что защитники Угумона сбрасывали живых пленников в колодец.

Колодец этот был глубок – его превратили в могилу. Туда свалили до 300 мертвецов. Быть может, даже слишком поспешно. Все ли они были мертвы? Легенда говорит, что нет. В ночь вслед за погребением слышались будто бы из глубины слабые, жалостные стоны, молившие о помощи.

Этот колодец был обследован археологами, и они не обнаружили никаких следов человеческих останков. Легенду о живых, медленно умиравших в его глубинах, распространил сам Виктор Гюго. Он спрашивает: «Была ли возможность у Наполеона выиграть это сражение? Отвечаем – нет. Почему? Благодаря Веллингтону? Благодаря Блюхеру? Нет. Благодаря Всевышнему». Так Гюго размывает само событие победы в угоду своим идеям. Он утверждает, что Ватерлоо – не битва, а поворот развития вселенной. Подобные легенды переносят это сражение на мифический план, где французов не разбили честно и явно, но они пали жертвой космического фатума.

Тощий Билли полагал, что сражение выиграл он. Своим родителям он писал: «У нас сегодня был замечательный бой с Наполеоном… Основное сражение дал именно мой корпус, благодаря которому мы и одержали победу». Было бы честнее сказать, что союзные армии одержали победу благодаря главным образом тому французскому стрелку, который сумел засадить мушкетную пулю в плечо принцу Оранскому.

Более убедительный аргумент был выдвинут преподобным Уильямом Ликом, когда в 1866 году он опубликовал свою книгу «История полка лорда Ситона (52-го полка легкой пехоты) в битве при Ватерлоо» (Leeke W. The History of Lord Seaton’s Regiment (The 52nd Light Infantry) at the Battle of Waterloo). Предисловие этой книги начинается со слов: «Становится все более и более широко известно о той несправедливости, которая произошла в отношении лорда Ситона и 52-го полка легкой пехоты». Лорд Ситон – это сэр Джон Колборн, получивший титул в 1839 году за успешную службу вице-губернатором Верхней Канады. Лик сетует, что Колборну и 52-му полку не воздаются почести за победу над Императорской гвардией. Аннотация книги, напечатанная жирным шрифтом на титульном листе, гласит:

Автор заявляет, что лорду Ситону и 52-му полку принадлежит честь победы, в одиночку, без помощи со стороны 1-го полка британской гвардии или других соединений, над отрядом Императорской гвардии Франции, числом около 10 000 человек, наступавшем в последней атаке на британские позиции.

Лик утверждал, что 52-й «выдвинулся за пределы британской позиции на 300 или 400 ярдов»:

Он один был атакован двумя мощными колоннами французской Императорской гвардии, состоявшими приблизительно из 10 000 человек, и разбил их. Далее мы своими глазами видели, что его поражение было следствием нападения всей французской армии…

Лик был убежденным христианином, весьма натренированным в соблюдении дня воскресного. Этому обычаю он следовал много лет, что послужило причиной скандала, что британская армия якобы «принуждается» к соблюдению «идолопоклоннических церемоний Римско-католической и Греческой церквей». Однако это «принуждение» было несущественным, временным и не оказало никакого эффекта на участие Великобритании в Крымской войне. Похоже, преподобный Лик мог быть весьма убедителен, и его книга получила значительный резонанс.

Без сомнения, сэр Джон Колборн действовал при Ватерлоо храбро и с толком. По собственной инициативе он вывел 52-й из линии обороны, расположил его с фланга у 4-го стрелкового полка Императорской гвардии и обрушил на его ряды смертоносный огонь. Другой вопрос в том, достигла ли эта последняя атака Императорской гвардии вершины гребня? Патрик Кэмпбелл, офицер 52-го, прошедший самые суровые битвы Пиренейской кампании, писал, что французская гвардия «отступает и расстроена», рассказывая, как 52-й совершал свою фланговую атаку. Это наводит на мысль, что британская гвардия уже начала громить врага, а 52-й лишь дополнил этот разгром. Затем, что еще усложняет дело, капитан Джон Кросс – еще один опытный боец 52-го – вспоминал, что именно огонь батальона Колборна остановил французскую колонну: «В тот же миг, когда французские колонны почувствовали на себе огонь застрельщиков 52-го, они остановились, проявляя некоторое замешательство, и открыли плотный огонь по 52-му». Британские гвардейцы, – утверждал Кросс, – стояли твердо и не стреляли. А это может указывать на то, что французский батальон не подошел к британской гвардии на расстояние мушкетного выстрела. По этой причине, если Кросс и Лик правы, то 52-й все-таки выиграл в последнем бою с Императорской гвардией. Однако Лик определенно неправ, утверждая, что Колборн проделал это в одиночку, потому что британские гвардейцы уже выдержали атаку и посильней, как и голландцы и британцы вдоль всего гребня.

Возможно, Лику даже вовсе и не рассказали об этих предшествующих атаках. Было слишком много дыма, шума и путаницы, чтобы Лику – 17-летнему новичку, несущему одно из полковых знамен в центре линии 52-го, знать, что творится выше по склону, за левым флангом батальона, или что там произошло восточнее, вдоль по склону. Батальон был построен в две линии, полуротами, по десять шагов между ними, а Лик почти наверняка находился в задней из этих линий, где полковое знамя лучше всего защищено. Если это так, его обзор был ограничен еще сильнее. И 52-й полк не победил две колонны, как утверждал Лик. 52-й атаковал последний батальон гвардии, но остальные четыре батальона уже были сброшены со склона. А 10 000 человек? Конечно, среди ужасов сражения, где погибло так много людей Колборна, могло показаться и такое, но французских гвардейцев было куда меньше, чем 10 000.

В своем рассказе сэр Джон Колборн воздает должное британской гвардии и «проведению генеральной атаки с флага силами бригады сэра Ф. Эдама и дивизии сэра Генри Клинтона». Все это нисколько не умаляет инициативы и достижений сэра Джона Колборна. Он был невероятно отважен, но Лик и некоторые офицеры решили, что с ними дурно обошлись, потому что заслуги полка не были отмечены в депеше Веллингтона. Их можно понять. Герцог упомянул британскую гвардию, сказав, что они «послужили примером, которому последовали все». Это раззадорило Лика, который считал, что его батальон заслужил такой же похвалы. Выжившие из других полков, возможно, чувствовали то же самое. 92-й, сражавшийся против сильно превосходящего противника штыками, остановил одну из колонн д’Эрлона и отбросил ее назад. 27-й удерживал наиболее уязвимый участок линии Веллингтона, и его бойцы сложили там свои головы, почти все до единого. Все они внесли свой вклад в победу. Когда позже герцога спросили, о чем он больше всего в жизни жалеет, он ответил, что должен был больше хвалить. Это определенно касалось жалобы Лика. Он огорчился, оттого что в депеше Веллингтона все лавры победителей достались гвардии, и написал целую книгу опровержений. Однако 52-й полк не в одиночку вызвал коллапс французской армии, во всяком случае, не больше, чем это сделала британская гвардия.

Но самые жестокие противоречия возникли между школой Гнейзенау и школой Веллингтона. Каким-то образом предвзятое неприязненное отношение Гнейзенау к герцогу дожило до наших дней. В целом герцога обвиняют в том, что он не воздал должное пруссакам и присвоил победу себе, но есть и более конкретные обвинения. Утверждается, что он невольно подвел своих союзников перед битвами при Катр-Бра и Линьи, что не выполнил обещание прислать подкрепление Блюхеру под Линьи, а когда военная кампания закончилась, всю жизнь пользовался славой победителя, не считаясь с возражением, что именно прусская армия спасла положение.

Наиболее серьезно первое из обвинений. Оно гласит, что Веллингтон знал о концентрации французских войск гораздо раньше, чем 15 июня, накануне боев за Линьи и Катр-Бра, но из низких соображений до самого вечера делал вид, что не знает. Если этому верить, то нужно поверить также и тому, что прусский офицер, принесший эти новости Веллингтону, никому больше в Брюсселе не рассказал о готовившемся французском нападении. Тогда нужно еще и задаться вопросом, какая выгода для Веллингтона в том, чтобы скрыть новости? Обычно отвечают: чтобы подставить под нападение Блюхера, а британской армии дать возможность уйти. Это бессмыслица. Если герцог так боялся столкновения с французами, то почему же не начал отступление, как только услышал известия? Отвечать на этот вопрос – значит отдавать себе отчет в его глупости. А если бы Блюхер потерпел поражение, что выиграл бы Веллингтон? Вся эта кампания предполагала военный союз, основанный на понимании, что ни Блюхер, ни Веллингтон в одиночку разбить императора не могут, поэтому они и должны объединить усилия. Подставляя Блюхера под удар, Веллингтон обрекал на поражение и себя. Блюхер потерпел поражение, но кампания лишь чудом не сорвалась, потому что армию Блюхера не истребили. Прусская армия сохранилась и смогла сразиться еще раз. Победить удалось потому, что Блюхер принял смелое решение отступать в Вавр, а не в Льеж, а сделать это он мог, только твердо убедившись, что Веллингтон готов к бою и что отчаянно держит оборону гребня в Мон-Сен-Жане, что Веллингтон мог, в свою очередь, осуществить, только твердо убедившись, что Блюхер придет к нему на помощь. Проще говоря, кампания увенчалась успехом, потому что Блюхер и Веллингтон доверяли друг другу, и полагать, что Веллингтон стал бы рисковать этим доверием и плутовать с союзником, – значит идти против здравого смысла и всего, что нам известно о характере Веллингтона.

Так обещал ли он Блюхеру помощь при Линьи? Ответ простой: да, но только если на него самого не нападут. На него напали и не оставили никакой возможности помочь прусской армии. Обещание, если его можно так назвать, было дано при встрече Веллингтона и Блюхера на мельнице в Брье. Прусские отчеты об этой встрече не содержат упоминаний об условии «если на меня самого не нападут», но в записках фон Мюффлинга эти слова приводятся. Генерал фон Дорнберг, прусский по крови, но служивший в британской армии, вспоминал нечто подобное. Он утверждал, что Веллингтон сказал: «Я посмотрю, кто стоит против меня и какая часть моей армии прибыла, и поступлю соответственно». Еще три прусских источника гласят, что герцог не только обещал прийти, но даже указал Блюхеру точное время, когда его следует ожидать, хотя один из источников называет два часа дня, второй – три часа, а третий – Клаузевиц, который там даже не присутствовал, – четыре часа пополудни. Эти источники в лучшем случае сомнительны. Итак, источники расходятся, но Веллингтон уже своими глазами видел французов в Катр-Бра и вряд ли стал бы давать обещание, которое, скорее всего, выполнить не сможет. Он собирался драться в Катр-Бра и должен был предупредить союзников о своем намерении. Гнейзенау всегда обвинял герцога в своем проигрыше при Линьи – «поражение, которое мы потерпели из-за него», но это говорит нам скорее о недальновидности Гнейзену, чем о нечестности Веллингтона.

Другой вопрос, разговаривали эти два полководца напрямую или с переводчиками? Веллингтон свободно говорил по-французски, но не по-немецки. Блюхер не знал английского и в очень малой степени мог говорить по-французски. Встретившись с Веллингтоном после Ватерлоо, Блюхер сказал: Quelle affaire! («Что за история!») Герцог пошутил, что Блюхер по-французски только эти два слова и знал, зато его начальник штаба, Гнейзенау, говорил и по-французски, и по-английски. Есть подозрение, что Гнейзенау и провел большую часть переговоров в Брье. Известно, что, когда Веллингтон предложил пруссакам разместить свою пехоту в Линьи на обратных склонах, ответил ему именно Гнейзенау, а не Блюхер, и ответ был весьма глупым: «Пруссаки любят видеть своего врага». Гнейзенау не был дураком, но этот ответ, пренебрежительный до дерзости, наводит на мысль, что Гнейзенау даже в тот момент не мог преодолеть своей неприязни к англичанам и недоверия к Веллингтону. На мельнице в Брье мог состояться военный совет, но сохранившиеся источники говорят о том, что общались там не слишком много. Обсуждение не клеилось в условиях подозрительности и непонимания. Впоследствии оказалось, что Блюхер не держит зла на «своего друга» Веллингтона, хотя, несомненно, держал бы, если бы тот его предал.

А вот самого Гнейзенау можно обвинить в ненадежности. Когда 18-го числа он отправлял прусские отряды на помощь Веллингтону, работу его штаба можно охарактеризовать как беспечную, если не зловредную. Зачем самый дальний от поля боя корпус отправлять первым? Или так организовывать движение, чтобы два корпуса встретились на перекрестке дорог? Мог ли Гнейзенау надеяться, что, пока прусские отряды задерживаются в пути, Веллингтон проиграет битву? Скорее всего, приготовления делались в страшной спешке. Была разумная причина отправить корпус фон Бюлова первым, поскольку он избежал кровавой бани при Линьи. Никто не мог предвидеть беспечности пекаря, поджегшего свой дом, но уж если великое достижение союзной армии отравлено обвинениями, необходимо заметить, что эти обвинения никак нельзя адресовать только одной стороне.

А разве Веллингтон умалял вклад прусской стороны? Есть свидетельства, что да, но через много лет после битвы. В своей депеше он в изящных выражениях признавал вклад прусской армии:

Я не был бы справедлив к собственным чувствам или к маршалу Блюхеру и прусской армии, если бы не связал успешный итог этого изнурительного дня с сердечной и своевременной помощью, которую от них получил. Действия генерала Бюлова на вражеском фланге стали решающими, и, если бы я сам не вел атаки, завершившейся известным результатом, они заставили бы врага отступить в случае его неудачной атаки и не дали бы ему преимущества в случае, если бы его атака, к несчастью, оказалась успешной.

Кажется вполне ясным: прусское вмешательство было «решающим». Школа Гнейзенау возражает, что герцог все-таки приписывает победу собственной атаке, но ведь он прав? Непосредственной причиной коллапса французской армии стало поражение Императорской гвардии, а гвардию разбили силы Веллингтона. Герцог не пытался отрицать, что бой с гвардией завершился бы по-иному, если бы пруссаки не отвлекли резервы Наполеона на защиту Плансенуа. Это была именно победа союзников.

Но через много лет герцог, несомненно, захотел получить львиную долю славы. Эта битва стала его наивысшим достижением, победой над самим Наполеоном. Эта победа заложила фундамент его прижизненного положения величайшего героя Британии. Он отказывался обсуждать эту битву и отвергал все вопросы о подробностях от писателей (которых презирал). Он говорил, что невозможно рассказать историю битвы, но в 1830-х Уильям Сиборн, офицер британской армии, предложил идею построить массивную модель этой битвы в масштабе 1,6 километра в трех метрах. Такая модель была построена, ее и сейчас можно увидеть в Национальном музее армии, в Челси. Это громадная, внушительная конструкция содержит более 70 000 солдатиков, показывающих, где все три армии находились в «критический момент», за который Сиборн принимает разгром Императорской гвардии. Сиборн много месяцев провел в Ватерлоо, знакомясь с топографией поля битвы, и, заручившись помощью военных, обратился почти к каждому из выживших офицеров с просьбой написать о своих воспоминаниях. Из ответов он собрал уникальный архив свидетельств очевидцев.

Герцог отказался предоставить свои воспоминания и, кажется, вообще был не рад работе Сиборна. В марте 1837 года лорд Фицрой Сомерсет написал Сиборну. Во время этой кампании Фицрой Сомерсет был военным секретарем герцога и его особо приближенным лицом. (Затем он стал лордом Рагланом, прославившимся в Крымскую войну.) Он написал Сиборну достаточно дружественно, однако заметил:

Я все же считаю, что положение, которое вы придали прусским войскам, неверно на тот момент, который вы желаете изобразить, и те, кто смотрит на эту работу, придет к мысли, что результат битвы достигнут не столько благодаря заслугам британцев и превосходному управлению главы английской армии, сколько фланговым перемещениям пруссаков.

Сиборн предложил внести изменения, но правительство уже приобрело эту работу, и что-то менять было поздно, так что модель, которую мы видим сегодня, – и есть та, которую ругал Фицрой Сомерсет. Вероятно, она точна. И вероятно, правда, что, когда герцог состарился, он свел на нет заслуги прусской армии. Обычная гордыня, а был он человеком гордым и много чем гордившимся. Услыхав о смерти Наполеона в 1821 году, он заметил Гарриет Арбетнот, своей, вероятно, ближайшей из всех многочисленных подруг: «Теперь я, наверное, могу сказать, что я – самый талантливый из живых полководцев!» Несомненно, он гордился своими умениями и ревниво относился ко всему, что могло принизить его репутацию.

Битва при Ватерлоо была победой союзников. Таковой она планировалась, таковой и оказалась. Ни за что Веллингтон не удержал бы своих позиций, если бы не знал, что в какой-то момент придут пруссаки и позволят ему спуститься. Блюхер ни за что не пришел бы, если бы думал, что Веллингтон все бросит и сбежит. Правда, пруссаки подошли позже, чем надеялся Веллингтон, но, возможно, это тоже послужило к успеху сражения. Если бы силы Блюхера подошли на 2–3 часа раньше, Наполеон мог бы перегруппировать свою армию и отступить. Однако к тому времени, как в сражение вмешались пруссаки, французсакая армия была уже почти полностью обращена в бегство и перегруппировке не поддавалась. Император был не просто побежден, а разгромлен.

Леди Фрэнсис Шелли однажды спросила Веллингтона, правда ли, что накануне битвы при Катр-Бра он был неприятно удивлен? Она имела в виду вечер на балу у герцогини Ричмонд, когда герцог якобы чувствовал, что враги обвели его вокруг пальца. В марте 1820 года герцог писал ей: «Что касается этих обвинений, будто я был удивлен… Предположим, что был. Я выиграл эту битву – и чего же вам еще?»

Таков уверенный ответ герцога всем его критикам: «Я выиграл эту битву – чего же вам еще?»

По сравнению с вопросом: «Кто выиграл битву?» гораздо легче ответить на вопрос: «Кто проиграл в этой битве?», и ответ должен быть: «Наполеон». И герцог, и Блюхер показали себя вождями. Люди видели их тут и там и вдохновлялись их видом. Наполеон же оставил управление битвой маршалу Нею, который хоть и был храбрее большинства людей, но почти ничего не сделал, только бросал войска против одного из самых искушенных в оборонительной войне командующих эпохи. Французы располагали и временем, и силами, чтобы прорвать оборону Веллингтона, но не смогли, отчасти потому что герцог так искусно защищался, отчасти потому что французы ни разу не скоординировали удар всеми родами войск по союзной линии обороны. Они задержали начало сражение в день, когда Веллингтону особенно было важным время. Они растратили людей на штурм Угумона. Ней швырнул французскую кавалерию в атаку, продлившуюся большую часть дня. Почему Наполеон доверил руководить битвой Нею, остается загадкой. Ней, конечно, был человеком храбрым, но ведь император считал его «слишком глупым, чтобы за ним следовать», так почему же все-таки положился на него? А когда французы наконец добились большого успеха – взяли Ла-Э-Сент, что позволило им занять передний склон гребня Веллингтона, – почему император отказался укрепить центр и дал герцогу время, чтобы тот привел подкрепление? И наконец, почему Императорская гвардия атаковала так мало и так поздно, когда прусские войска уже зашли к ним во фланг и угрожали зайти с тыла?

Герцог, как обычно, оказался прав – невозможно изложить историю битвы, потому что в ней переплетается слишком много историй, и расплести эти нити не в силах никто. Для кого-то события дня сливаются в один сплошной кошмар, в котором не разобрать ничего, кроме дыма. Некоторые батальоны узнавали, где враг, только по вспышкам мушкетных выстрелов и клубам дыма – туда они и стреляли. Некоторые впоследствии попытались разобраться в хаосе, в который угодили, и изложили собственные истории. Существует рассказ про Джона Шоу, капрала 2-го кавалерийского полка лейб-гвардии, высокого и чудовищно сильного человека, занимавшегося боксом без перчаток. Некоторые утверждают, что когда он со своим полком шел в атаку, то был в стельку пьян, однако убил семерых кирасиров. Когда его видели в последний раз, его клинок был сломан и он орудовал своим шлемом как булавой. Он погиб. А был еще Джон Доусон, 2-й граф Портарлингтон, который исчез в ночь перед битвой, предположительно, чтобы нанести визит даме в Брюсселе. И в результате пропустил начало битвы, но поскольку он командовал 23-м драгунским, то был разжалован, все же прибился к 18-му гусарскому и в конце битвы шел в атаку вместе с ними. Однако бесчестье было так велико, что ему пришлось сдать офицерский патент. «Он пустился в разгул, – указано в списке воинов Ватерлоо, – и умер в мрачной лондонской трущобе». А еще была жена фермера из Мон-Сен-Жана, которая, зная грабительские повадки солдат, забрала весь свой птичник на чердак и всю битву охраняла своих цыплят и уток. Молодой прусский солдат после битвы в письме своим родителям написал: «Скажите сестре, что я не наделал в штанишки!» А лейтенанту Чарльзу Смиту из 95-го стрелкового после битвы досталась невеселая работа хоронить своих «зеленых мундиров». Разбирая груду тел, похоронная команда обнаружила французского кавалерийского офицера «изящного телосложения и внешности». Оказалось, это молодая женщина в униформе. Мы никогда не узнаем, кем она была, Чарльз Смит пишет только, что она была красива. Быть может, она не смогла вынести разлуки с любимым?

Так много историй, и так мало из них со счастливым финалом. За день до Ватерлоо майор, командовавший 40-м, написал письмо жене. Этот 34-летний ирландец командовал сомерсетширским батальоном, а написал, как это делают многие солдаты, последнее письмо на случай, если он погибнет. Накануне битвы такие письма писали французы, голландцы, пруссаки, ганноверцы, шотландцы, ирландцы, валлийцы и англичане. Майор Артур Хейланд писал:

Моя дорогая Мэри, пусть тебя утешает мысль, что своими самыми счастливыми в жизни днями я обязан твоей любви и привязанности, что, умирая, я люблю только тебя и страстно надеюсь, что наши души впоследствии воссоединятся, чтобы не разлучаться больше никогда. Я оставляю тебе, моя Мэри, наших дорогих детей. Моя Марианна, нежнейшая девочка, благослови тебя Господь. Моя Анна, мой Джон, пусть небо хранит вас… Моя дорогая Мэри, я должен сказать тебе, что если судьба мне погибнуть, то я умру спокойно. Моя любимая, мы не можем умереть вместе. Один либо другой должен стать свидетелем смерти того, кого больше всех любит. Пусть мои дети утешают тебя, моя любовь, моя Мэри.

Майор Артур Хейланд был одним из тысяч убитых в битве при Ватерлоо.

Послесловие

Париж сдался союзным силам 4 июля 1815 года. Наполеон достиг острова Святой Елены в южной части Атлантического океана 15 октября 1815 года. Ему оставалось прожить еще шесть лет, большую часть которых он провел за написанием тенденциозных мемуаров, питавших культ Наполеона, все еще преобладавший во Франции. Бэзил Джексон, британский штаб-офицер, доставивший генералу Пиктону приказ об отступлении от Катр-Бра, находился в составе гарнизона острова и записал, как поверженный император проводил спланированную политику постоянного составления жалоб на «ненужные ограничения, оскорбления от губернатора, нехватку продовольствия, скудные жилищные условия, вредный климат и уйму других недостатков». Некоторые из претензий были несправедливыми, но Наполеон ставил задачу очернить репутацию сэра Хадсона Лоу – терпеливого губернатора острова, – а к себе вызвать жалость. Когда в 1821 году Наполеон умер, его похоронили на плоской возвышенности с прекрасными видами на Атлантический океан, но в 1840 году его тело вернули во Францию, где он и поныне покоится в богатой гробнице в Доме инвалидов. Особняк Лонгвуд-Хаус, построенный на острове для нужд Наполеона, был передан Франции в 1858 году, сейчас там музей.

Большинство французских генералов после битвы направилось в изгнание. Почти все они приносили прежде присягу Людовику XVIII и потому боялись мести роялистов, но постепенно, один за другим возвращались, восстанавливали свое положение и высокие должности. К примеру, маршал Сульт стал премьер-министром. Он присутствовал на коронации королевы Виктории в лондонском Вестминстерском аббатстве, где вполне дружески общался с герцогом Веллингтоном. Груши повсеместно винили за разгром императора, и он бежал в Соединенные Штаты, но в 1821 году, в год смерти Наполеона, был прощен.

Граф д’Эрлон столкнулся с маршалом Неем во время панического отступления при Ватерлоо и посоветовал ему отправиться в изгнание. Нею стоило бы прислушаться к совету. Вместо того он вернулся во Францию, где после реставрации монархии был арестован и обвинен в измене. 7 декабря 1815 года, ранним зимним утром, маршал Ней был казнен французской расстрельной командой. Он отказался от повязки на глаза, отказался встать на колени и умер в своей маршальской униформе. Ней заслуживал лучшей участи. Он был необузданным, отважным, импульсивным – и в нем было нечто героическое. Он несомненно был повинен в измене Людовику XVIII, как и великое множество других, первый из которых – маршал Сульт, который до кампании Ватерлоо успел побывать военным министром Людовика XVIII. Однако у Сульта нашлись в Париже могущественные политические союзники, и он избежал наказания. Существует расхожая легенда, будто Ней бежал в Южную Каролину, а его место перед расстрельной командой занял другой человек, но, похоже, это всего лишь романтический вымысел.

Луи Канле, молодой солдат, чей завтрак приправили порохом, сделал выдающуюся карьеру детектива в Сюрте, поднявшись из рядовых до первого лица в этой организации. Другим молодым человеком, сделавшим выдающуюся карьеру, стал Франц Либер, вступивший в армию в Берлине, на волне всеобщего энтузиазма. Он в 1827 году эмигрировал в Америку и стал профессором политической экономии в Колледже Южной Калифорнии, но перед началом Гражданской войны переехал на север и стал преподавать в Колумбийском университете, где составил Кодекс Либера, который считается первой попыткой составления законов ведения войны. Либер дожил до 1872 года.

Генерал фон Мюффлинг был повышен в звании до фельдмаршала. Временно командовал союзным гарнизоном, оккупировавшим Париж, затем получил назначение начальником Генерального штаба прусских вооруженных сил. Он умер в 1851 году. Карл фон Клаузевиц более всего известен как автор сочинения «О войне» (Vom Kriege) – классического текста о политическом применении войны. Фон Клаузевиц служил у Гнейзенау начальником штаба, и оба они умерли в 1831 году, во время вспышки холеры. Фельдмаршала фон Гнейценау заслуженно прославляют в Германии как великого патриота и как человека, который наряду с фон Шарнхорстом отвечал за реорганизацию прусской армии и подготовку ее к решительной борьбе с Наполеоном. Его партнерство с Блюхером считается одним из самых удачных в военной истории.

Фельдмаршал фон Блюхер после войны удалился в свое имение в Силезии, где и умер в 1819 году. Вскоре после Ватерлоо он нанес визит в Лондон, где британское правительство почтило его и отблагодарило за особый вклад в победу над Наполеоном. Он высадился в Дувре, и его дорога к Лондону пролегала через Блэкхит, где экипаж остановился и фельдмаршал смог полюбоваться величественной панорамой британской столицы, тянувшейся на запад. Блюхер восхитился видом, а потом сказал: «Ну и город, вот бы его разграбить!» Замечательный был человек!

Тощий Билли оказался королем куда лучшим, чем генералом. Его отец отрекся от престола в 1840 году, и принц стал Виллемом II, королем Нидерландов, потерявших впоследствии провинцию Бельгия. Король придерживался либеральных взглядов, провел избирательную реформу, принял конституционное ограничение монархии. Правил он до самой смерти в 1849 году.

Большинство британских солдат, переживших битву, остались в армии. И Нэд Костелло, и Джон Кинкейд служили в церемониальной страже лондонского Тауэра. Некоторые канули во тьму и нищету. Другие, как сэр Джон Колборн, поймали свою звезду на правительственной службе. Колборн сделался лордом Ситоном, вице-губернатором Верхней Канады. Фредерик Понсонби, которого порубили клинками, проткнули копьем и ограбили прохожие пехотинцы, выжил и стал губернатором Мальты. Кавалье Мерсе дослужился до высокого звания в королевской артиллерии. Для многих людей, известных и безвестных, Ватерлоо стало опытом, определившим дальнейшую жизнь. Все, что было до Ватерлоо, не имело такого значения. Все, что произошло после, рассматривалось сквозь призму того страшного дня. И более всего это справедливо для самого герцога. Всю свою последующую жизнь, несмотря на прочие высокие титулы, он в первую очередь был победителем при Ватерлоо. Он стал премьер-министром, но успех его не в этом. Свое прозвище Железный Герцог он получил не на поле боя, а из-за железных ставен, которые велел установить на Эпсли-хаус, чтобы люди, облицовывавшие стены, не побили ему окна. Он умер в 1852 году в возрасте 83 лет. Несмотря на политические неудачи, он пользовался непревзойденным почетом и славой. До Ватерлоо Веллингтона называли лучшим британским полководцем после Мальборо, но после Ватерлоо его репутация стала незыблемой.

Это сражение послужило поворотной точкой. Вторая половина XVIII века оказалась сценой долгой борьбы за превосходство между Францией и Великобританией. Семилетняя война увела французов из Северной Америки, но Франция была отомщена во время американской Революции, когда армия, ведомая Джорджем Вашингтоном, решительно разбила британцев и добыла Штатам независимость. Через 10 лет начались революционные войны и продлились, не считая короткой передышки в 1802 году, до 1815 года. Ватерлоо покончило с соперничеством стран и утвердило за Великобританией доминирующее положение до конца XIX века – позицию, которую герцог Веллингтон впечатал в историю, защищая гребень Мон-Сен-Жан.

Благодарности

Невозможно писать про Ватерлоо, не опираясь на труды других историков. Особенно я обязан Марку Эдкину, чья книга «Кавалер Ватерлоо» (The Waterloo Companion) оказалась просто незаменимой. Это восхитительная подборка почти всего, что только можно пожелать узнать про эту битву. Книга богато иллюстрирована, карты превосходны, исследование всеобъемлюще, а суждения справедливы. И если я сталкивался с путаницей, обычно из-за противоречий в записях очевидцев, я обнаруживал, что Марк Эдкин уже выяснил, каким путем преодолеть эти затруднения. Я очень ему обязан.

Сегодня над полем битвы возвышается огромный Львиный курган – мемориал, воздвигнутый отцом Тощего Билли на месте, где его сын был ранен. Герцог Веллингтон, увидав эту гору, заметил: «Мое поле битвы сровняли с землей». Это правда, потому что ради сооружения этой гигантской насыпи тонны грунта переместили с вершины гребня, и теперь посетители не могут увидеть ландшафт таким, каким он был, когда Императорская гвардия двинулась в свою последнюю атаку. Тем не менее поле битвы удобно для посещения, лучший путеводитель по нему: Дэвид Баттери «Путеводитель по полю Ватерлоо» (Waterloo Battlefield Guide). Он не только проведет посетителя по памятным местам этого сражения, но и расскажет историю тех четырех исторических дней. Эта книга послужит отличным спутником всякому, кто решил посетить поля битвы той войны.

Но ничто так не приближает нас к той битве, как свидетельства людей, которые в ней побывали, и никто не сделал для сохранения этих записей больше, чем Гарет Главер. Большинство текстов, процитированных в этой книге, взяты из подборок Гарета Главера: «Письма с битвы при Ватерлоо» (Letters from the Battle of Waterloo) или из его трехтомника «Архивы Ватерлоо» (The Waterloo Archive). Я неимоверно благодарен ему за кропотливый труд.

Мне посчастливилось встречаться с покойным Джеком Веллером и выслушать его аргументированное мнение о Веллингтоне, Наполеоне и битве при Ватерлоо. Мнение Петера Хофшрёера столь же аргументировано, и дебаты, в которые он вступает, рассказывая о битве, расширяют представление о ней. Я очень признателен ему, а также всем авторам, чьи работы так облегчили мой труд. Патрик Макгрейди любезно предоставил мне свое исследование об Элизабет Гейл, пятилетней девочке, ставшей очевидицей этой битвы.

Еще мне посчастливилось на протяжении всей моей писательской карьеры работать с одним издательством. Поддержка, которую я получал от Сьюзан Уатт, Хелен Эллис, Лиз Доусон, Кейт Элтон, Дженнифер Барт, Джонатана Бернгема, Майлса Арчибальда и Джулии Коппитц, колоссальна, спасибо вам! И спасибо моему агенту, Тоби Иди, который был со мной с самой первой книги и без которого могло не случиться вообще никаких книг.

И совершенно точно, никаких книг не получилось бы без поддержки моей жены. Джуди все время была моим вдохновением. Про нее можно сказать словами Веллингтона, который говорил о британской пехоте при Ватерлоо: «Наилучший инструмент». Такова и она для меня.

Библиография

Adkin M. The Waterloo Companion: The Complete Guide to History’s Most Famous Land Battle. London: Aurum Press, 2001.

Alsop S. M. The Congress Dances, Vienna 1814–1815. London: Weidenfeld & Nicolson, 1984.

Asprey R. The Reign of Napoleon Bonaparte. New York: Basic Books, 2001.

Bailey D. W. British Military Longarms, 1715–1815. London: Arms and Armour Press, 1971.

On Waterloo, Clausewitz, Wellington, and the Campaign of 1815 / C. Bassford, D. Moran, G. W. Pedlow (eds and trans). Clausewitz.com, 2010.

Black J. The Battle of Waterloo. New York: Random House, 2010.

Brett-James A. The Hundred Days: Napoleon’s Last Campaign from Eye-Witness Accounts. London: Macmillan, 1964.

Edward Costello: The Peninsular and Waterloo Campaigns / Ed. A. Brett-James. London: Longman, Green, 1967.

Bryant A. Jackets of Green: a study of the history, philosophy and character of the Rifle Brigade. London, Collins, 1972.

Buttery D. Waterloo Battlefield Guide. Barnsley: Pen and Sword, 2013.

Caldwell G., Cooper R. Rifle Green at Waterloo. Leicester: Bugle Horn Publications, 1990.

Waterloo: Battle of Three Armies / Ed. L. Chalfont. London: Sidgwick and Jackson, 1979.

Napoleon’s Marshals / Ed. D. G. Chandler. London: Weidenfeld & Nicolson, 1987.

Chandler D. G. On the Napoleonic Wars. London: Greenhill Books, 1994.

Waterloo: The Hundred Days. London: Osprey Publishing, 1980.

Crowdy T. E. Incomparable: Napoleon’s 9th Light Infantry Regiment. London: Osprey Publishing, 2013.

Dalton C. The Waterloo Roll Call // 2nd ed. London: Eyre and Spottiswoode, 1904.

Страницы: «« 123456 »»

Читать бесплатно другие книги:

Дыхание снега и пепла
Дыхание снега и пепла
Гэблдон Диана
1773 год. Улицы Бостона заполнены протестующими, а в лесной глуши Северной Каролины горят хижины оди...
Картина кровью
Картина кровью
Колычев Владимир
В подмосковном ночном клубе отравлены клофелином хозяин заведения и его гость, известный воровской а...
Искусство наследования секретов
Искусство наследования секретов
О'Нил Барбара
Английское поместье, внезапное наследство. Думаете, это сюжет фильма? Нет, это просто жизнь Оливии Ш...
Тернистый путь. А и Б сидели на трубе
Тернистый путь. А и Б сидели на трубе
Усманов Хайдарали
Простой парень бросается под несущуюся на огромной скорости машину, пытаясь спасти незнакомца, котор...
Битва стрелка Шарпа. Рота стрелка Шарпа
Битва стрелка Шарпа. Рота стрелка Шарпа
Корнуэлл Бернард
В начале девятнадцатого столетия Британская империя простиралась от пролива Ла-Манш до просторов Инд...
Горький ветер свободы
Горький ветер свободы
Куно Ольга
Жизнь Сандры в одночасье изменилась, когда молодую девушку увезли из ее родного города, чтобы продат...