Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы Корнуэлл Бернард

9. «Мы… отомстили. Какая была резня!»

Фамилия его была Легро, а прозвище – Проныра. Он служил младшим лейтенантом в одном из пехотных батальонов, осаждавших Угумон. Человеком он был крупным, некоторые называли его «исполином». Он вышел из рядовых и готов был вписать свое имя в историю.

Северные ворота Угумона обращены в сторону британского гребня. К этим воротам подходила дорога, подходит она и сейчас, хотя стены по обе стороны от ворот теперь ниже, чем были в 1815 году. Ворота открывались внутрь и большую часть времени держались незапертыми, как самый удобный путь для доставки боеприпасов и подкрепления измученному гарнизону, который к середине дня находился под обстрелом с трех сторон.

И в эту самую середину дня, в какой-то момент исполинский Проныра привел группу в 30 или 40 пехотинцев и вскрыл северные ворота. Он принес саперный топор. Саперы служили работниками в инженерных армейских отрядах, у них были большие топоры, чтобы валить деревья, но в руках таких людей, как Легро, топор служил еще и оружием для добивания раненых. Точно неизвестно, были ворота открыты или Проныра взломал их. Некоторые источники заявляют, что он прорубил створку ворот, но кажется более правдоподобным, что французская атака выгнала нескольких британских стрелков из их окопов к восточной части шато. Стрелки убегали за забор и не успели запереть за собой ворота. Младший лейтенант Легро вломился во двор, а за ним его люди и мальчик-барабанщик.

Складывалась отчаянная для Макдонелла ситуация. Яростная атака Легро позволила ему завладеть большим двором, и, если бы больше французских солдат вошли в ворота, защитников просто вытряхнули бы из зданий. И какое-то французское подкрепление уже подходило.

Макдонелл решил, что сейчас самая важная задача – не убить Легро и его товарищей, а закрыть ворота. Он отправил маленькую группу солдат, чтобы те обошли непрошеных гостей и совместными усилиями закрыли большие ворота. Им пришлось перебороть сопротивление наступающих, навалившихся на ворота снаружи, пришлось отстреливаться через медленно сужающуюся щель между створок и не обращать внимания на людей Легро, сражающихся у них за спиной. Остальные защитники Угумона поддерживали их мушкетным огнем из окон и дверных проемов. В конце концов ворота удалось закрыть и запереть. Теперь Макдонелл и его люди занялись отрядом Легро. Все французы, кроме мальчика-барабанщика, были перебиты.

Герцог Веллингтон говорил, что писать историю сражения – то же, что писать историю танца. Слишком много происходит внезапно в вихре цветов, звуков и круговерти. Немногие битвы изучались настолько пристально, разбирались настолько подробно, описывались настолько часто – и все же осталось множество загадок. Совпала ли вылазка Легро с наступлением корпуса д’Эрлона? Или произошла позже? На самом ли деле гвардейцы Колдстримского полка находились в Угумоне во время первой атаки французов? Капитан Мориц Бюзген служил офицером в одном из нассауских батальонов голландской армии, в его описании сражения за Угумон упоминается, что Макдонеллу приказали покинуть здания перед тем, как начался штурм, и именно солдаты Бюзгена заняли оставленные позиции. «Было заметно, что эти позиции до нас кто-то занимал, они были подготовлены к обороне», – писал Бюзген. Один из историков предположил, что Тощий Билли приказал гвардейцам Макдонелла уйти из Угумона, потому что решил, что удерживать его дальше глупо, но Макдонелл счел немыслимым выполнять такой приказ, зная, какое доверие оказал ему герцог, отправляя на это задание. Бюзген также упоминал вторжение французов около половины четвертого – на сей раз через боковые ворота, – о котором больше не пишет никто. Когда молодой гвардеец Мэтью Клей, оставшийся за стенами Угумона, сумел добраться до ворот, он обнаружил «подполковника Макдонелла, державшего в руках большое бревно или ствол дерева»:

На щеке у него была кровавая отметина, а нападавший валялся неподалеку, истекая кровью. Этим бревном Макдонелл спешил запереть ворота от возобновившихся атак французов, одна из которых только что была яростно отбита.

Вероятней всего, Клей не смотрел на часы, потому не может поведать, в котором часу Макдонелл запер ворота бревном, зато свидетельствует о том, что французы позже смогли еще раз попасть на территорию фермы. Это второе вторжение, скорее всего, и связано с отрядом Легро, потому что Клей упоминал, что выжил только барабанщик. Именно Клей спас мальчика и укрыл его в пристройке. Он вспоминал, что ворота штурмовали при помощи артиллерии, но больше никто об этом не пишет, хотя в какой-то момент французы притащили пушки и использовали их в схватке за ферму.

Возможно, вторжения в Угумон произошло два, оба были отражены, вполне вероятно, что гарнизон Угумона состоял из британских и голландских частей, хотя если почитать воспоминания очевидцев, то можно совсем запутаться. Проблема тут в патриотизме. Британские источники напирают на достижения британских воинов, и мало кто из офицеров отдает должное союзникам, кроме Королевского германского легиона. Зато очевидцы из Голландии, Ганновера, Нассау точно так же пишут о заслугах соотечественников. Один из источников сведений о битве за Угумон – неопубликованные мемуары рядового Иоганна Леонхарда из Нассау. Как и Бюзген, он утверждал, что именно войска из Нассау расположились на ферме, и вообще не упоминал об участии британской гвардии в отражении атаки из леса:

Едва мы успели занять позиции у бойниц, как толпы французов хлынули из лесу… Однако слишком поздно! Мы обрушили на них ливень пуль, такой ужасный, что трава перед нами вскоре покрылась телами французов… Четыре раза они атаковали нас, но всякий раз мы отбивались.

Написано ясно: отряд из Нассау отбил все французские атаки. Капитан Бюзген говорил примерно то же самое, только допускал, что несколько колдстримцев отправили в поддержку батальона, под его командование, а это наводит на мысль, что Бюзген командовал гарнизоном. Однако против этого говорят мемуары Джорджа Ивлина, британского гвардейского офицера, который вспоминал: «Французы атаковали сильно превосходящими силами, а голландцы неожиданно уступили и бежали». Подполковник Фрэнсис Хоум, второй в командовании после Макдонелла, писал, что британцы заняли шато вечером 17-го и не получали подкрепления от нассаусцев до 11 часов утра в день битвы. «Поначалу это были каких-то 600 человек, – писал он пренебрежительно, – но четыре часа спустя никого из них уже не осталось. Они исчезли… и далее уже не появлялись, кроме нескольких дезертиров». Кто прав? Есть подозрение, что истина лежит где-то посередине. Определенно Макдонелл командовал гарнизоном, но так же определенно, что с отрядом Легро сражались голландские солдаты, потому что один из них, лейтенант из Нассау, был зарублен топором, вероятно, тем самым, которым орудовал Проныра. Немыслимо, чтобы британские гвардейцы оставили Угумон утром 18-го, что бы там Тощий Билли ни приказывал. Об этом не говорит ни одни из мемуаров, а в распоряжении историков их много. Так почему же Бюзген настаивает, что, когда он пришел в Угумон, тот был оставлен? Возможно, он привел своих людей в само здание усадьбы, которое, не будучи на периметре фермы, стояло пустым. Однако это лишь предположение. А что касается бегства голландцев – есть масса свидетельств, что они остались. Рядовой Леонхард рассказывал, что грабы в живописном регулярном парке сровняли с землей, а стены шато рушились «от тяжелой бомбардировки или от страшной грозы». Однако больше никто из очевидцев не упоминает ни о какой грозе во время битвы. Леонхард же писал:

Небеса, казалось, превратились в огненный океан, стены фермы охватило пламя. Почва под ногами начала дрожать и трястись, трещины пошли по земле у меня на глазах.

Пожалуй, это хорошее описание того, что чувствовал человек там, во время сражения. Под Угумоном погибали тысячи человек, и мы должны простить выжившим, что их описания не совпадают в подробностях.

Битва за Угумон продолжалась. Веллингтон как-то заметил, что закрытие ворот было решающим событием того сражения. Некий эксцентричный священник решил учредить пенсию для «самого храброго героя Ватерлоо», и, когда он попросил герцога сделать сей непростой выбор, герцог выбрал Макдонелла. В свою очередь, Макдонелл настаивал, что должен разделить эту пенсию с сержантом Джеймсом Грэмом, ирландцем, который в тот отчаянный момент был вместе с ним. Эти двое получали пенсию в течение двух лет, но затем священник-благотворитель разорился. Важно, что Веллингтон предлагал на пенсию Макдонелла вместе Грэмом. После того как помог запереть ворота, Грэм спас жизнь 35-летнему капитану Генри Уиндхему. Француз забрался на высокую стену у ворот и нацелил мушкет на Уиндхема, но Грэм выстрелил первым. Уиндхем дожил до 1860 года, а женщины из его семьи постоянно жаловались на холод и сквозняки в доме, утверждая, что с тех пор, как помог закрыть ворота Угумона, ни одну дверь он больше не закрывал.

Ворота Угумона действительно закрыли, но до завершения осады было далеко, теперь французы начали артиллерийский обстрел фермы, а в это время на западе, где дорога рассекала надвое поле боя, дико неслась британская кавалерия.

Герцог Веллингтон никогда в достаточной степени не полагался на британскую кавалерию. Когда закончилась война, он писал:

Наша кавалерия настолько слабее с французской из-за нежелания держать строй, что, притом что один британский эскадрон стоит двух французских, не хотел бы я видеть сходку четырех британских против четырех же французских. Чем выше численность – тем больше нужно порядка. Наши могут нестись галопом, но сохранить строй не в состоянии.

Герцог ценил умение держать строй превыше прочих воинских искусств. Строй позволял солдатам устоять под огнем, выдержать жестокий артиллерийский обстрел, сохранить людей в ближнем бою и при залповом огне. Печально известное замечание «У меня не армия, а комок земли» сделано им, когда развалился строй. Произошло это после великой победы при Виттории, когда британские солдаты захватили неприятельский обоз, перевозивший все, что награбили французы в Испании. Дисциплина мигом улетучилась, и началось торжество мародерства, грабежей и убийств. Сохраняя порядок, можно добиться чего угодно, однако известно: британская кавалерия порядком не отличалась. В Испании Веллингтон доверял кавалерии Королевского германского легиона, но собственной всегда опасался. Правда, тяжелая кавалерия в 1812 году осуществила решающую победоносную атаку при Саламанке, но тогда ими командовал генерал-майор Джон Ле Маршан, пожалуй, лучший полководец-кавалерист периода Наполеоновских войн. Он был убит в том бою.

Дворцовая бригада, иннискиллингцы, королевские драгуны и королевские «шотландские серые» великолепно выполнили свою работу, расколов атаку д’Эрлона. Французские колонны, разбитые на куски и перепуганные, стремительно отступали, потеряв 3000 человек пленными и примерно столько же убитыми и ранеными. Всадники с окровавленными клинками в руках рассыпались по длинному склону. Горнисты играли сбор, но почти никто не обращал внимания на призыв. «Наши люди отбились от рук», – заметил один штаб-офицер. На другом конце долины им была видна «гран-батарея» – огромная линия пушек, молотивших по британскому гребню. Теперь эти пушки молчали, чтобы не попасть в солдат д’Эрлона, которые все еще находились на британской стороне долины. «Гран-батарея» находилась не на вершине французского гребня, но далеко выдавалась вперед – британские кавалеристы не смогли удержаться. Они повернули коней и напали на орудийные расчеты. Капрал Диксон увидал, как сержант Юарт уносит в тыл трофейного орла, а затем они «пришпорили коней в поисках удачи». Он и его товарищи встретили другую колонну на правом краю французского наступления, почти наверняка – генерала Дюрютта:

Горнист Ривс, ехавший рядом со мной, затрубил сбор, наши стали стягиваться со всех сторон, а с ними – несколько иннискиллингцев и «королевских». Мы тут же открыли яростную бойню… Французские батальоны лежали перед нами, совершенно открытые, хоть проезжай насквозь, за пять минут мы прорубили себе путь сквозь тысячи французов. Добрались до подножия склона – там земля размокла и превратилась в глубокую грязь. Подбадривая друг друга, мы устремились к батареям на гребне, устроившим прежде такой переподох на наших позициях. Было нелегко, особенно когда вышли на вспаханное поле. Лошади вязли в нем по колено, но мы не сдавались. Моя храбрая Погремушка уже изрядно выдохлась, но мы рвались вперед. В этот момент подлетел полковник Гамильтон с криком: «В атаку! В атаку на пушки!» И унесся как ветер вверх, к устрашающей батарее, которая перебила столько шотландцев… Затем мы добрались до пушек и отомстили. Какая была резня! Мы полосовали пушкарей, калечили коней, резали поводья и постромки. Когда я ударил француза, он только крикнул: Diable![24], а затем – долгий вжик, когда мой клинок прошел ему по зубам… Возницы пушек, вопя, повскакали на коней, а мы за ними! Они, похоже, были совсем мальчишки. Погремушка потеряла терпение, била и кусала всех на своем пути… За нами в беспорядке неслась французская пехота, отступая к своим.

Диксон вспоминал, что из строя было выведено 15 пушек, другие кавалеристы называют большее число, но никто из них не спешивался и не забивал пикой запальные отверстия, так что эти пушки, вероятно, можно было впоследствии использовать снова. Генерал Дюрютт, видевший, как разнесли его колонну, глядя на британских всадников, несущихся через долину, сказал: «Эти люди либо пьяны, либо не умеют управлять лошадьми».

Теперь уже сотни британских кавалеристов на бешеных конях были на французской стороне поля. Французы воспользовались шансом и выпустили против них уланов и застрельщиков. Французская кавалерия подошла с востока и крепко ударила на британцев. «Ни разу мне не доводилось наблюдать такого примера превосходства пики над саблей», – говорил генерал Дюрютт. Британцы пытались отстоять свою сторону долины, но французы неслись на свежих лошадях и выкашивали британцев. Полковник Бро де Комер командовал 4-м уланским полком.

Я возглавил эскадрон и крикнул: «En avant[25], детки! Уничтожим эту сволочь!» Солдаты отвечали: En avant! Vive l’Empereur! Через две минуты мы сошлись. Три шеренги врага просто смели, в остальные глубоко врезались! Бой обернулся кошмаром. Наши кони ступали по телам, раненые кричали.

Полковнику де Комеру не повезло – его ранили в руку. Однако меньше других повезло британцам, пытавшимся уйти от более легких французских конников и завязнувшим в грязи. Сэр Уильям Понсонби был бригадным командиром «королевских», «шотландских серых» и иннискиллингцев и участвовал в атаке вместе со всеми. Теперь его усталая лошадь увязла в грязи. Он дал своему адьютанту подарок на память, велел передать привет своей семье и приготовился к неизбежному. Его тело нашли с семью ранами от пики. Подполковника сэра Фредерика Понсонби, троюродного брата обреченного сэра Уильяма, ранили в обе руки, а затем так ударили саблей, что он потерял сознание и выпал из седла. Очнувшись, Понсонби увидел над собой улана. Tu n’est pas mort, coqucin? – спросил его улан ласково, как ребенка. – «Ты не умер, мерзавец?» Потом он ткнул своей девятифутовой пикой, чтобы пробить лежачему горло. Понсонби так и лежал, обливаясь кровью. Отступающие пехотинцы обобрали его, затем его использовал в качестве подставки под мушкет застрельщик, потом на него наехала прусская кавалерия, но каким-то образом он все-таки выжил. Умер он в 1837 году в возрасте 53 лет.

В британских войсках пика не применялась, но опыт Ватерлоо научил англичан обращению с этим оружием. Джон Диксон на своей кобыле Погремушке возвратился невредимым, но сотни других – нет, несмотря даже на то, что британская легкая кавалерия вышла, чтобы прикрыть паническое бегство. В какой-то момент долина к востоку от главной дороги обратилась в хаос, а Луи Канле еще находился далеко, на британском склоне, попавший в плен, лишившийся ранца и всего имущества.

Вдруг я услышал приказ: «Рысью!» К нам скакали французские уланы и кирасиры, чтобы нас спасти. Английским драгунам пришлось оставить нас и отражать атаку, и я воспользовался внезапной свободой, чтобы спрятаться в ближейшем пшеничном поле. Французская кавалерия атаковала английских драгун яростно, орудовала саблями и пиками так свирепо, что англичане отступили и оставили на поле боя немало мертвецов. Это позволило мне пересечь поле и присоединиться к моей части… Я обнаружил себя возле английского драгунского офицера, убитого в бою. Голова его была разбита саблей, мозг вывалился из черепа. Из его кармана свисала золотая цепочка. Я решил на этот раз не спешить и на минуту задержался, стянув и цепочку, и красивые золотые часы.

Канле присоединился к остаткам своего батальона, став богаче, чем был, когда его покинул. Постепенно хаос развеялся. Выжившие британские кавалеристы вернулись на свой гребень, и примерно к трем часам дня долина снова опустела, если не считать мертвых, умирающих и раненых. Канониры обеих армий вернулись к своим пушкам и продолжили пальбу. Великая атака д’Эрлона была близка к успеху, но в итоге ее остановили залповым огнем, штыками и британской тяжелой кавалерией, которая, разгромив большие колонны пехоты, в итоге была сама так глупо разгромлена. Кавалерия потеряла около половины личного состава, участвовавшего в атаке – убитыми, ранеными или захваченными в плен. Оставшиеся в строю вновь собрались за безопасной чертой. Некоторое время в долине почти ничего не происходило, но затишье было недолгим. У императора не оставалось времени.

«Великие битвы выигрывает артиллерия», – сказал однажды Наполеон, хотя он говорил так много разного, что теперь трудно понять, что из этого произносилось всерьез. Он склонен был к категоричным заявлениям, содержащим зерно истины, – и делал их в основном, чтобы спровоцировать спор, который мог выиграть. Однако свою артиллерию он действительно любил, и теперь большие пушки палили по всей линии, обстреливая британский гребень бомбами и ядрами. Прочие пушки обстреливали Угумон, впрочем, этой битвы Наполеон не видел.

Наполеон ни разу не приезжал на левый фланг, чтобы поглядеть, что происходит близ Угумона, хотя он должен был получать донесения об отчаянном положении, в котором находятся его люди, поскольку сам император приказал использовать против крепости мортиры. На протяжении почти всей битвы Наполеон находился возле главной дороги, либо на ферме Россом, которая расположена к югу от La Belle Alliance, либо у самой La Belle Alliance. Император был одет в серую шинель, и многие видели, как он ходил вверх-вниз на холме, с которого наблюдал за подернутым дымом полем боя. Из трактира принесли продавленное кресло и столик, он подолгу за ним сидел – некоторые считают, что без сил, – и разглядывал карту, расстеленную на столе. Ковырялся в зубах соломиной, всматривался в дым через подзорную трубу. Впоследствии его брат Жером утверждал, что Наполеон ненадолго покидал поле сражения, чтобы поставить пиявки на свой геморрой. Достоверно известно, что император прибегал к такому лечению, но нет никаких подтверждений тому, что именно в этот судьбоносный день.

Годы спустя поле сражения Ватерлоо стало магнитом для туристов. Одним из множества экскурсоводов был человек, называвший себя Декостером. Он утверждал, что в день битвы, с утра, его захватили в плен и заставили рассказывать Наполеону про эту местность. Вероятно, кого-то из местных жителей действительно расспрашивали о том, что находится за гребнем и где проходят дороги, но истории Декостера явно содержали немало вымысла. Император разглядывал сквозь дым сражение, насколько это было возможно, но не садился на коня, чтобы навестить войска, сражавшиеся за него. То была работа адъютантов, кони которых сновали по гребню с новостями и депешами. На французском гребне находилась наблюдательная вышка – высокое и шаткое бревенчатое сооружение, которое, вероятно, незадолго до битвы сколотили землемеры, чтобы снять план местности. Несомненно, некоторые из французских офицеров наблюдали за боем с этой вышки, но нет ни одного упоминания, чтобы по ее лестницам лазал Наполеон.

Веллингтон же ни разу не сошел со своего коня Копенгагена. Большую часть битвы он простоял под вязом у перекрестка, но в самые опасные моменты всегда находился рядом с теми отрядами, которым грозила опасность. Он навестил Пиктона незадолго до того, как колонны д’Эрлона добрались до вершины гребня, но по ходу битвы все чаще и чаще появлялся на правом фланге. Позже он говорил, что «перст судьбы» хранил его, потому что многие рядом с ним были ранены или убиты, но ни его, ни Копенгагена ни разу не задело. Он был командующий-практик, отдающий приказы батальонам самолично, в то время как Наполеон позволял Нею сражаться за него. Императору приписывают «шестое чувство», ощущение момента, критической точки в битве, в которую он мастерским ударом может свалить противника. Однако если так, значит, «шестое чувство» изменило императору 18 июня 1815 года. Критических точек оказалось немало, но ни разу он не воспользовался слабостью британо-голландской позиции, чтобы провести решающую атаку. Веллингтон считал, что, появись Наполеон на поле боя, и французская армия словно стала бы на 40 000 человек больше, ведь французы обожали своего императора, любили его и дрались за него с отчаянной храбростью, но присутствие Веллингтона тоже добавляло его армии воодушевления. Его не обожали, не любили, зато уважали. Когда он ехал перед строем, можно было расслышать, как командуют сержанты: «Смотреть перед собой! Тишина в строю! Носатый едет!» Они знали, что больше всего герцог ценит умение держать строй, но также ценил он и своих людей, и они это тоже знали, многие очевидцы отдавали должное присутствию герцога на поле боя. Когда битва становилась наиболее яростной, когда ядра, мушкетные пули и картечь косили британо-голландские ряды, герцог просто отходил в сторону. Один британский офицер заметил, что к полудню у герцога остался всего один адьютант, «остальные убиты или ранены». А герцог, вспоминал офицер, «был в полном порядке, хотя выглядел задумчивым и бледным». Он выглядел невозмутимым, не потому что таким и был, а потому что таким должен был казаться. Солдат заряжает мушкет и стреляет, его лицо обожжено пороховой гарью, уши заложило от грохота, обзор поля боя ограничен несколькими метрами задымленного пространства, усеянного убитыми и умирающими товарищами. Этот солдат бросает взгляд на герцога. Если он видит, что Носатый обеспокоен, значит, пора впадать в панику, но если герцог спокоен и уверен в себе, то, возможно, все в порядке.

Он не был ни спокоен, ни уверен в себе. Он слышал ропот: «Пусть уже пруссаки придут или стемнеет!» Замечали, что он часто поглядывает на часы. Позже герцог будет говорить, насколько шатким было его положение в той битве. «Я никогда еще не был так близок к поражению». И все время он глядел на восток. И Наполеон тоже. Они смотрели на далекие холмы, ожидая подмоги. Герцог знал, что идет прусская армия, иначе он ни за что не решился бы на сражение, но его армия была уже измотана, а войска не подходили. Он отчаянно нуждался в помощи пруссаков. И Наполеон знал, что у него остается последний шанс, чтобы сломить Веллингтона, прежде чем подойдут пруссаки. Теперь это была гонка. Только для Блюхера и его войска гонка оказалась с препятствиями.

Прусская армия задержалась на восточном краю долины реки Лан. Блюхер спешил, но ему пришлось ждать, покуда колонна подтянется к авангарду. Он подгонял их. «Вперед! – говорил он. – Я слышал, вы говорите, что это невозможно, но это нужно сделать! Я обещал Веллингтону, вы же не хотите, чтобы я нарушил свое обещание? Поднажмите, ребята, и мы победим!»

Это было невозможно, но только не для Блюхера. Ему 72 года, боль и недомогания от неприятностей при Линьи еще не прошли, от него еще несет шнапсом и мазью из ревеня, но он полон энтузиазма и сил. Если Наполеон в тот день держался угрюмо и презрительно по отношению к врагу, которого недооценил, а Веллингтон – холодно, рассчитывая шансы в свою пользу, то Блюхер был сама страсть. Он слышал битву, которая гремела в каких-нибудь пяти или семи километрах к западу, он знал, что его войска переломят ход этого сражения, но, при всем своем нетерпении, знал он и то, что к месту битвы следует приближаться с осторожностью.

На противоположном берегу долины находились французские войска. То была легкая кавалерия, так что вряд ли она начала бы расстреливать прусскую армию, но если Блюхер станет переправлять войска понемногу, то, вполне вероятно, из густого леса выйдет французская пехота и примется уничтожать пруссаков отряд за отрядом. Нужно было переправить через речку такое количество войск, чтобы они смогли защищаться, пока переправляются остальные. По этой причине Блюхер ждал.

Долина реки Лан не выглядит серьезной преградой, но 18 июня речка разлилась из-за проливных дождей, а края долины, и так достаточно крутые, стали опасными из-за скользкой грязи. На спуске в долину положили бревна, чтобы хоть немного помочь тягловым лошадям. Теперь они помогали переправлять прусскую артиллерию, но пушки обычно намного тяжелее повозок, требуется огромное количество людей, следящих, чтобы громоздкий груз не свалился со скользкого склона. Кавалерии пришлось вести своих коней напрямик, пехота сползала по грязи и барахталась, но постепенно армия преодолевала преграду, и психологическую, и действительную. Перейдя долину, Блюхер уже не мог отступить. Если его армия потерпит поражение, то французы прижмут ее в долине, как в ловушке, и наверняка уничтожат. Однако вряд ли Блюхер беспокоился о таком исходе. Он хотел побыстрее форсировать реку, пересечь лес и вломиться в правый фланг Наполеону. Ему предлагали просто присоединиться к силам Веллингтона, добавить прусские полки к британо-голландской линии обороны, но Гнейзенау возражал, предложив двинуться дальше к югу, вклиниться позади армии Наполеона, попытаться ее окружить и таким образом разбить французов наголову. Блюхер согласился, поэтому первой целью прусской армии стала деревня Плансенуа.

Но сперва требовалось перейти Лан. Прусская легкая кавалерия шла первой, она схлестнулась с французскими гусарами в Парижском лесу, на западном краю долины. Полковник Марселен де Марбо командовал французской конницей.

Дважды я отбрасывал гусаров и уланов, которые шли во главе прусской колонны, – старался выиграть время, удерживая противника на расстоянии как можно дольше. С большим трудом им удалось подняться по крутой и скользкой тропе.

Французы упустили свой шанс. Под командованием генерала Лобау находилось более 6000 человек пехоты, и если бы генерал разместил их на берегу Лана, то мог бы на многие часы задержать прусскую армию. Однако Наполеон дал генералу Лобау особое распоряжение. Он не должен нападать на пруссаков, пока не услышит, что с тыла их обстреливают пушки Груши. И генерал стоял на месте, прислушиваясь к звукам, которых так и не услыхал, а прусская армия, отряд за отрядом, переходила реку. Она собиралась в Парижском лесу: конница впереди, пехота за ней, артиллерия на дороге. Это требовало времени – через Лан вел только один узкий мостик, – но в середине дня прусская армия перешла реку. Груши, который, как предполагалось, должен был ее атаковать, все еще наступал на Вавр, где его разведчики обнаружили прусский арьергард, оставленный для защиты города. Наполеон мог умолять Груши прибыть в Ватерлоо – но маршал собирался дать собственную битву в 20 километрах от него.

Генерал барон фон Мюффлинг был прусским офицером по связям с Веллингтоном, теперь между ним и Блюхером туда-сюда сновали курьеры. Союзники поддерживали контакт, хотя для того, чтобы прусская армия пришла на помощь и изменила расклад сил, все еще требовалось время. У фон Мюффлинга не оставалось сомнений, что помощь его соотечественников требуется немедленно. «После трех часов, – писал он в мемуарах, – положение герцога стало бы критическим, если бы вскоре не подошел сикурс от прусской армии».

Потому что как раз после трех часов французы ринулись в самую отчаянную атаку на позиции Веллингтона.

Угумон полыхал. Французские мортиры метали бомбы через высокие стены. Если людей не вывести, гарнизон сгорит заживо. Пожар побудил Веллингтона отдать один из самых знаменитых его приказов. У него хранился запас полосок из ослиной кожи (ослиная кожа достаточно мягкая, чтобы ее выскоблить дочиста и использовать повторно), на которых он писал приказы, используя луку седла в качестве секретера. Он проехал вдоль гребня, осмотрел Угумон и отдал Макдонеллу приказ, который лучше привести здесь полностью, не забывая, что писался он под обстрелом и под страшный грохот. Ясность необычайная:

Я вижу, что пожар от стогов сена распространился до крыши шато, но вы все-таки должны оставить людей в тех местах, куда пожар не добрался. Проследите, чтобы люди не пострадали от разрушающихся крыши и перекрытий. После того как крыша обвалится, займите руины в саду, особенно в том случае, если для врага сохранится возможность проникнуть в дом в местах пожарища.

Макдонелл вряд ли нуждался в подобном приказе, он выполнил бы все, чего хотел Веллингтон, и без подробных инструкций, но герцог редко пускал что-либо на самотек. Мэтью Клей, удачно вышедший из приключения за стенами шато, теперь стрелял, расположившись в одном из верхних окон, выше, как он заметил, остальных зданий, и своим огнем «тревожил вражеских стрелков».

Враги заметили нас и забросали бомбами, отчего здание загорелось. Наш офицер расположился у входа в комнату и никому не позволил бы оставить свой пост, пока наше положение не стало бы безнадежным и слишком опасным, чтобы оставаться здесь. Каждое мгновение мы ждали, что под нами разверзнется пол, многие из нас так или иначе пострадали.

Пожар разрушил главное здание, его так и не восстановили. Огонь добрался до часовни, где лежали многие раненые, но угас, едва добравшись до распятия, висевшего над маленьким алтарем, опалив его. Многие посчитали это чудом. Другие раненые находились в амбаре, который тоже загорелся, но спасти смогли не всех пострадавших, раздавались крики сгорающих заживо. Там же сгорели несколько лошадей, их ржание добавилось к общей какофонии дня. Однако гарнизон держался. В какой-то момент храбрый возница королевского обоза погнал коней по дороге к ферме. Капитан Гораций Сеймур, адъютант лорда Аксбриджа, попросил этого человека доставить груз боеприпасов к осажденным.

Я подробно рассказал, где ожидают его прибытия, затем он легонько тронул вожжи и поехал с горы прямиком к ферме, к воротам, до которых, я видел, ему удалось добраться. Вероятно, он лишился своих коней, так яростно его обстреливали. Я убедился, что он выполнил долг, благодаря ему гвардия получила боеприпасы.

Таковы воспоминания о героях Ватерлоо. Младший лейтенант Легро и его люди, сержант Джеймс Грэм, Чарльз Юарт – их много, с обеих сторон, но и трусость тоже встречалась. Кто-то помогал раненым отойти в тыл, да так и не возвращался. Такое случалось даже в элитных войсках. Генерал сэр Эндрю Барнард командовал бригадой легкой дивизии, в которую входил и батальон его 95-го стрелкового. После битвы он писал:

С сожалением отмечаю, что многие наши при появлении кирасиров отправились в тыл без уважительной причины. После боя обнаружилось отсутствие не менее ста человек. Это крайне меня огорчает, поскольку в нашем полку такое случается впервые. Кинкейд говорит, что, если после начала кавалерийской атаки кто-то и покинул ряды, таковых было очень мало. Многие из тех, кто отправился в тыл, были людьми, от которых я меньше всего ожидал подобного.

Эдвард Костелло, один из стрелков Барнарда, получил ранение при Катр-Бра. Он отступал вместе со своим отрядом, но в день битвы получил приказ отправиться в Брюссель, на перевязку. Он пошел на север через лес и заметил среди деревьев «ватагу» людей.

Бельгийцы и даже англичане жгли костры и деловито готовили еду, бросив своих товарищей сражаться с врагом. Как будто бы вокруг ничего не происходило!

Но гораздо больше солдат осталось, чем сбежало. Некоторым раненым приказали идти в тыл, и они, несомненно, вздохнули с облегчением, выполняя приказ, но многие отказались уходить, предпочитая остаться с товарищами. У других нашлись законные причины оставить поле сражения. Троих едва выживших бойцов из иннискиллингских драгун отправили конвоировать массу пленных французов в Брюссель. Этим пленным повезло, потому что они остались в живых. Вильгельм Шютте был хирургом в брауншвейгском отряде. «Наши люди, – писал он родителям, – исполнились адской злобы». И привел следующий пример:

В четыре часа пополудни привели сотню каких-то французских пленных. Один из них улучил момент и сбежал. Его поймал гусар и выстрелил из пистолета в голову. Другие подбежали к нему и принялись дубасить. Уже смертельно раненный человек получил всеми палками, какие только нашлись вокруг. Они колотили его до тех пор, пока на нем живого места не осталось.

К середине дня сформировался непрерывный поток людей, уходящих на север от поля боя. У большинства имелись законные причины для ухода, они были либо ранены, либо помогали раненым добраться до врача, хотя никто из ухаживавших за больными не был медиком. Элизабет Гейл была пятилетней девочкой, дочерью стрелка из 95-го. Вместе с матерью они сопровождали батальон к Мон-Сен-Жану. Годы спустя она вспоминала, как помогала щипать корпию для перевязки раненых и даже помогала матери перевязывать некоторых из них. Элизабет прожила 95 лет и считается последним живым свидетелем битвы. Она умерла в 1904 году. Незадолго до смерти у нее брали интервью.

Она сохранила живые воспоминания о людях, умиравших в лагере. Она помнит свой испуг, когда ее мать приподняла покрывало с одного из них и она увидела мертвое лицо с открытыми глазами, пустой взгляд, устремленный на поле битвы.

Так и маршал Ней, глядя с южного гребня, видел толпы людей, уходящих на север, к Брюсселю. Многие из них были ранены, некоторые дезертировали, много было возниц, отправлявшихся за боеприпасами, да еще тысячи пленных под конвоем. И весь этот поток людей, лошадей и повозок стал прямой причиной последующей великой драмы Ватерлоо.

10. «Лучшая в мире кавалерия»

Преподобный Уильям Лик, выпускник Кэмбриджа, был штатным священником прихода Холбрук в Дербишире и автором нескольких серьезных работ, призванных усовершенствовать англиканскую церковь. Однако до того, как заняться теологией и стать священником, он был солдатом, а в 1815 году – 17-летним прапорщиком в 52-м пехотном. В мемуарах о своей военной службе он писал:

Одна из самых неприятных ситуаций, в какую только можно попасть на солдатской службе, – стоять под артобстрелом без всякой возможности что-либо сделать. Я часто провожал взглядом ядра из наших пушек, пролетавшие над нами. Гораздо легче смотреть на ядро, пущенное поверх твоей головы, которое от тебя удаляется, чем на то, что приближается к тебе, хотя и такое случалось. Я говорю об обстреле из шести-, восьми-, девяти- и двенадцатифунтовых пушек.

Лик держал одно из полковых знамен, хотя оба знамени, перешедшие через битвы при Вимейро, Корунне, Бусаку, Фуэнтес д’Оноро, Сьюдад-Родриго, Бадахосе, Саламанке, Витории, Нивеле, Ортезе и Тулузе, теперь превратились в клочки материи на голых шестах. 52-й был самым крупным пехотным батальоном при Ватерлоо, более 1000 человек, и половина из них – ветераны Пиренейской войны. Вскоре он получит шанс прославиться, но сейчас должен был выдержать «наиболее неприятную ситуацию, в какую только можно попасть на солдатской службе». Преподобный Лик продолжал рассказ так:

Мы простояли час внизу, далеко впереди британских позиций, затем солнечные блики приковали мое внимание к нескольким бронзовым пушкам, установленным чуть ниже на французском склоне, – они находились к нам ближе прочих. Я отчетливо видел работу французских артиллеристов, начиная с того, как они вычистили орудие и перезарядили его… Я видел, как оно выстрелило, и поймал взглядом ядро, которое, мне казалось, летело прямо на меня. Я подумал, нужно ли мне двигаться? Нет! И подобрался и остался стоять твердо, со знаменем в правой руке. Я точно не знаю, с какой скоростью летят ядра, но думаю, миновало около двух секунд с момента выстрела до того, как ядро ударило в первую стенку нашего каре. Оно не задело ряд из четверых человек, в котором стоял я, но попало в четырех человек справа. Ядро пустили с некоторым уклоном, и первого человека оно ударило в область колен, а последнему упало под ноги и ранило его сильнее всех. Затем оно подпрыгнуло, пролетело в пяти сантиметрах от знамени и перемахнуло заднюю стенку каре, больше не принеся вреда. Раненых из первой и второй шеренги унесли, похоже, они долго не проживут. Двух других втащили внутрь каре. Солдат из последней шеренги кричал, что ранен, но один из офицеров мягко сказал ему: «Слушай, парень, не шуми!» Солдат тут же собрался с духом и успокоился.

Батальон Лика стоял в каре. Они находились в резерве, но Веллингтон забросил их так далеко на правый фланг, что на них долго не нападали. Некоторые авторы пишут, что после отражения атаки д’Эрлона и затем разгрома британской кавалерии битва «успокоилась», но спокойствие это было относительным. По ушам все еще бил грохот, Угумон объяло пламя и его осадили французы, но армия Наполеона пока что не делала попыток перейти поле. Остатки корпуса д’Эрлона перегруппировались на правом фланге наполеоновских позиций и снова приготовились драться, но маршал Ней, осуществлявший оперативное командование французскими силами, находился на левом фланге, напротив 52-го. Он был верхом, что прибавляло ему роста, да еще на высокой точке французского гребня, поэтому мог в подзорную трубу оглядывать затянутые дымом британские позиции.

И то, что он видел, приводило его в восторг. Он видел спасение Франции. Видел победу.

А на самом деле он видел британо-голландские пушки, расставленные вдоль гребня, и какую-то пехоту под ними. Видел дым рвущихся французских бомб, закидываемых мортирами в пехоту. Однако внимание Нея приковала не эта бойня, а то, что происходило за ней, поскольку он находился достаточно высоко, чтобы заглянуть за линию Веллингтона. Он видел сотни, может, даже тысячи отступающих. Он видел повозки, уходящие на север, видел раненых, которых уводили их товарищи, видел пленных, бредущих под конвоем. И пришел к выводу, что Веллингтон распускает армию и пытается отступить. Проще говоря, он увидел, что британцы бегут. А еще Ней знал, что для всякого солдата последнее дело – позволять врагу уходить безнаказанным. Эту ошибку он уже совершил два дня назад, позволив Веллингтону безнаказанно ускользнуть из Катр-Бра. За тот случай Ней получил жестокий разнос у Наполеона и повторения не хотел. Он видел, как люди Веллингтона тянутся вдоль дороги, как они спешат на север, в Брюссель, а это значит, что с каждой минутой войск за гребнем становится все меньше – так вот он, момент, чтобы отыграться и подарить Франции победу!

И Ней приказал кавалерии атаковать.

Вначале он хотел отправить в атаку одну бригаду кирасиров, поэтому отдал приказ наступать на британский гребень между Угумоном и Ла-Э-Сент почти 900 всадникам в знаменитых стальных нагрудниках, но командующий бригадой, генерал-лейтенант Делор остановил наступление. Делор возразил, что «только что получил приказ от генерала, командующего корпусом, к которому относится [его] дивизия».

Пока шло обсуждение, остановившее передвижение бригады, подъехал сам маршал Ней, кипевший от нетерпения. Он не просто настоял на исполнении его первоначального приказа, но именем императора потребовал и две другие дивизии! Я же медлил, заметив, что тяжелая кавалерия не должна атаковать пехоту, пока та размещена на возвышенности, не ослаблена и полностью готова к обороне. Маршал завопил: «Вперед! На кону спасение Франции!» Я нехотя подчинился.

Генерал Эдуард Мило был тем командиром корпуса, который должен был передать приказ Делору, но Мило и сам попался в ловушку азарта. Он приказал Делору наступать, затем пожал руку командующему Императорской гвардейской легкой кавалерией и потребовал: «Мы будем наступать! Присоединяйтесь!» Тот присоединился, еще увеличив число всадников, участвующих в атаке. Полковник Мишель Ордене, командующий 1-м кирасирским, поинтересовался, знавала ли история примеры столь же массовой конной атаки? На самом деле знаменитая французская атака через снега Эйлау в 1807 году была почти вдвое мощнее, однако Ордене (который участвовал в битве при Эйлау, но, возможно, мало что видел из-за метели) тем не менее считает, что никогда не видел кавалерийской атаки подобной численности. Первоначальные 900 участников возросли почти до 5000:

Атаку возглавил маршал Ней, было четыре часа пополудни. Поначалу наш напор был неудержим. Через стальной град, колотивший по шлемам и кирасам, через затопленную дорогу, над которой расположились британские батареи, мы добрались до вершины гребня и молнией пронеслись мимо пушек.

Ключевое слово тут «поначалу», потому что начался самый необычайный бой и без того необычайного дня. Поначалу Ордене решил, что Ней, вероятно, поступает правильно, потому что, когда его конь взобрался на британо-голландский гребень, он увидел «вражеские обозы и множество беженцев, спешивших по дороге на Брюссель». Увидел и брошенную артиллерию, мимо которой проскочил «молнией», но увидел и кое-что еще.

Британские каре. Британцы не убегали. Веллингтон не распускал свои силы и не пытался их увести. Да, были и люди, и повозки на дороге, но основная часть британо-голландской армии оставалась на гребне, готовая к бою. Пушки союзников на самом деле оказались брошены, но временно, потому что канониры ушли под защиту, внутрь каре. Эти пушки уже собрали свою дань с конницы, посылая ядра в их ряды, оставляя на поле изувеченных и умирающих лошадей. Затем орудия палили картечью с убийственно близкого расстояния, а затем пушкари убежали под прикрытие ближайшего пехотного каре.

Теперь всадники оказались против пехоты, а каждому кавалеристу известно то, что написал капитан Дютильт: «Даже для лучшей в мире кавалерии невероятно трудно, если вообще возможно, опрокинуть пехоту, построенную в каре». По этой причине первые кавалеристы, которые, казалось, пробили британо-голландскую линию обороны, тут же натолкнулись на самое худшее для конницы препятствие. Широкое плато на вершине гребня было плотно занято войсками, построенными в каре, которых насчитывалось по меньшей мере 12. Каре стояли в шахматном порядке, так что, если всадник проезжал мимо одного, он неизбежно сталкивался с другим спереди и двумя позади. И каждое каре блистало штыками и плевалось мушкетным огнем. И в тот момент маршалу Нею проявить бы благоразумие, осознать бы свою ошибку и увести кавалерию от опасности, но маршал Ней редко проявлял благоразумие в бою. Он верил, что усердие и отвага помогут человеку преодолеть любую трудность. Может, и так, но они не помогут коню пробить пехотное каре.

То, что произошло дальше, стало кровопролитием для обеих сторон. Джонни Кинкейд сказал про Ватерлоо, что «никогда не слышал, чтобы в битве убиты были все, но эта битва имела все шансы стать исключением». Союзников конечно же предупредили о том, что идет кавалерия, они видели коней, несущихся через долину, им хватило времени подготовиться. Вот почему батальон юного прапорщика Лика стоял в каре. Артиллеристы тоже подготовились. Сэр Огастес Фрейзер командовал конной артиллерией, и он скакал к капитану Мерсе. «В передки, и как можно быстрее! Галопом марш!» Вот как Мерсе дальше описывал происходившее:

Я ехал рядом с Фрейзером, чумазым от дыма, словно трубочист. Его правый рукав насквозь был разорван то ли мушкетной пулей, то ли картечью, доставшей его до тела. Пока мы ехали, он рассказал мне, что враг собрал огромную массу тяжелой кавалерии как раз перед тем участком, куда он нас ведет (примерно треть расстояния между Угумоном и дорогой на Шарлеруа). И где, по всей вероятности, на нас тут же должны напасть, покуда мы занимаем позицию. «Однако приказы герцога внушают уверенность, – продолжал он. – В случае, если положение осложнится и вас атакуют, не следует подставлять под удар людей, уведите их под защиту ближайших пехотных каре». Пока он говорил, мы поднялись по обратному склону к основной позиции – воздух там был удушающе горячим, словно из открытой печи. Нас окружал густой дым… Во всех направлениях землю бороздили пушечные ядра, град из ядер и пуль бушевал такой, что страшно было вытянуть руку – казалось, ее сразу же оторвет.

Британские и голландские пушки расположились на плоском участке гребня, и приближающаяся кавалерия не оставляла им шанса промахнуться. Французы пишут про атаку и молнии, но на самом деле немногие могли скакать галопом. Атаке мешали два серьезных укрепления перед линией Веллингтона: Ла-Э-Сент и Угумон. Обстрел из этих двух крепостей сгонял кавалеристов в центр, и плотность их потока выросла настолько, что некоторые лошади приподнимались над землей, сжимаемые с боков соседними. К тому же они шли по слякоти, вверх по склону, через высокие, густые колосья, еще не утоптанные другими войсками. Мерсе писал, что передние всадники шли «бодрой рысью». Когда его батарею развернули, он посчитал, что до врага не больше сотни метров. И приказал заряжать картечь. «Я видел, как самый первый выстрел свалил нескольких коней и всадников». Затем подоспели с огнем остальные пять его орудий:

Они устроили ужаснейшую бойню, земля вмиг покрылась людьми и лошадьми. Чем ближе они подъезжали, тем хуже им приходилось. Первый же залп заставил их перейти на шаг. Однако хоть и медленно, они, похоже, все-таки добирались до нас. Мы стояли чуть ниже уровня земли, по которой шла конница, прямо перед нами была насыпь полметра высотой, и это давало дополнительный эффект от применения картечи… Мясорубка получалась ужасающая!

Интересно упоминание Мерсе о том, что его пушки «стояли чуть ниже уровня земли». Определенно, он находился на вершине гребня, но в этом месте вершина была плоской, образовывала плато, а британские каре выстроились подальше от переднего его края, оставив свободной зону поражения. Батарея Мерсе пристрелялась по всадникам. Дальше Мерсе начал цитировать французские источники, в которых, как он был уверен, говорилось про его пушки. Французский кавалерист записал:

Сквозь дым я увидел, как английские пушкари бросают свои орудия, все, кроме шести пушек, установленных ниже дороги. Почти тут же наши кирасиры добрались до каре и оказались под их перекрестным огнем. «Теперь – решил я, – этих пушкарей порубят на куски», но нет же – эти черти продолжали стрелять картечью, которая косила нас как траву.

Теперь тысячи всадников пытались атаковать каре, но арифметика складывалась не в их пользу. Предположим, что в английском батальоне 500 человек, они построены в каре с равными сторонами. Каждая сторона каре состоит из четырех шеренг, примерно по 30 человек в каждой. Значит, 480 человек стоят в четырех сторонах каре и еще 20 офицеров и сержантов посередине. 30 человек стоят на колене, уперев мушкеты в землю, ощетинившись примкнутыми штыками. Еще 30 пригнулись во втором ряду и тоже выставили штыки. За их спинами 60 человек ведут мушкетный огонь. 30 человек занимают около 15 метров пространства – вот ширина нашего воображаемого квадрата. Однако всаднику нужно гораздо больше места – около 120 сантиметров, так что атаковать сторону квадрата могут лишь 14–15 всадников. Они могут приближаться шеренгой, но первая шеренга каре выдержит гораздо больше пятнадцати противников. Против этих пятнадцати окажется 120 человек, половина из которых стреляет из мушкетов. Это в теории. Обычно каре были прямоугольными, но арифметика та же. Если кавалерия налетит на каре, ее перестреляют. Люди и кони упадут в агонии, и следующие за ними будут спотыкаться о тела. Атака превратится в хаос с одного залпа. Лейтенант Илс, стрелок, очень хорошо это описал. В кирасиров выстрелили, когда до них оставалось около 30 метров:

Я со своей ротой дал залп, который вдобавок к огню 71-го произвел должный эффект – повалил столько лошадей, что врагу стало невозможно продолжать атаку. Я думаю, половину нападавших посбивало наземь. Нескольких людей и коней убило, раненых было побольше, но намного больше просто повалилось на убитых и раненых.

Таким образом, большинство врагов попадало, просто споткнувшись о пострадавших из первых рядов, но, даже если залп уйдет мимо цели (а это часто случается, когда неопытные бойцы метят слишком высоко), кавалерия все равно не сможет атаковать каре, потому что кони постараются свернуть, видя перед собой подобную преграду. Королевский германский легион сумел сломать французское каре при Гарсия-Эрнандесе, потому что залпом убило коня и всадника, суммарный вес двух их тел протаранил строй и в образовавшуюся брешь смогли влететь другие кавалеристы. Однако тогда сражались на сухой, твердой земле, а при Ватерлоо всадники вязли в грязи и переплетенных ржаных колосьях, их строй уже был нарушен ядрами и взрывами картечных снарядов. Королевский офицер инженерной службы укрылся в каре 79-го полка. По его воспоминаниям, многие солдаты стреляли в воздух, потому что от мушкетной пули против конницы все равно мало толку, но всадники все же сворачивали и неслись вдоль строя, откуда их приветствовали еще большим количеством выстрелов. А позади первой линии каре стояли новые каре – и новые штыки, и новые мушкеты. Ней привел свою кавалерию прямиком на смерть.

Конница может сломать каре. Такое может произойти случайно, как при Гарсия-Эрнандесе, но скорее всего произойдет в том случае, если пехота испугается. Кавалерийская атака – жуткое зрелище. Крупные всадники на больших конях, кавалеристы в нагрудниках и шлемах с плюмажами, грохот копыт, занесенные для удара палаши и сабли. Необстрелянный солдат может удариться в панику. А еще каре может быть разорвано пушечными ядрами или мушкетным огнем, и коннице останется лишь завершить кровавое дело. В 1809 году в битве при Ваграме французские егеря сломали австрийское каре фланговой атакой, под углом к стороне каре, которое только что выпалило залпом по другому кавалерийскому отряду. Подвиг егерей был настолько необычен, что командующего ими полковника тут же повысили в чине.

Даже опытный солдат может оробеть при виде атакующей конницы. Сержант Том Моррис (беременная жена его командира прошла пешком от Катр-Бра до Брюсселя) стоял в каре и смотрел, как на гребень поднимаются кирасиры.

Увидеть их нападающими – уже достаточно, чтобы испытать ужас. Каждый из них под два метра ростом, под защитой стальных шлемов и нагрудников… Зрелище настолько внушительное, что, казалось, у нас нет ни малейшего шанса против них.

Рис Хауэлл Гронау служил прапорщиком в гвардейской пехоте. Его батальон остался в Лондоне нести почетный караул, но юный Гронау, всего три года назад закончивший Итонский колледж, отчаянно желал отправиться с армией во Фландрию. Он занял 200 фунтов, за игорным столом превратил их в 600, которых хватало на покупку лошадей, и без разрешения отплыл в Бельгию. Теперь, вместо того чтобы стоять в карауле у Сент-Джеймсского дворца, он стоит на гребне Веллингтона, и ни один человек, как он скажет после, не сможет забыть «зловещего величия этой атаки».

Видно было, как вдали появилось то, что казалось длинной, всеохватывающей линией, которая, постоянно приближаясь, сверкала, словно штормовой вал, поймавший солнечные лучи. Конное воинство близилось, пока не подошло настолько, что, казалось, сама земля задрожала от громового топота. Можно подумать, ничто на свете не устоит перед напором этой жуткой движущейся массы. То были прославленные кирасиры… отличившиеся в большинстве европейских сражений. В самое короткое время они были уже в двадцати метрах от нас, крича: Vive l’Empereur![26] Прозвучала команда: «Встречать кавалерию приготовиться!» Весь передний ряд встал на колено, и строй ощетинился сталью, которую держали твердые руки, готовые встретить разъяренных кирасиров… Французская кавалерия атаковала превосходно, но наш прицельный огонь поверг наземь коней и всадников, и вскоре в их рядах произошло крайнее смятение… Вновь и вновь различные кавалерийские полки – тяжелые драгуны, уланы, гусары, карабинеры – тщились сломить наши стальные ряды.

Часть французской конницы была вооружена карабинами – короткими гладкоствольными мушкетами, из которых они стреляли в солдат каре, но Гронау писал, что пользы им от этих выстрелов было немного, а перезарядить карабин во время боя не удавалось, в то время как для «красных мундиров» перезарядка считалась одним из основных навыков. «Наши солдаты, – вспоминал Гронау, – получили приказ не стрелять, пока масса солдат противника не окажется вблизи». Даже из самого неточного мушкета не промахнешься, стреляя в кавалерийский полк с двенадцати шагов. И еще солдатам приказывали стрелять в лошадей, потому что упавшая раненая лошадь становилась помехой для других всадников. «Прискорбно наблюдать агонию несчастных лошадей!» – говорил Гронау. И мушкетный огонь делал свое дело. Размеренные, неослабные, безжалостные залпы сводили кавалерийскую атаку на нет. Гронау писал:

Мушкетный огонь поверг наземь множество лошадей и произвел неописуемое смятение. Кони первой шеренги кирасиров, невзирая на усилия всадников, встали столбом, в мыле, дрожа, в каких-то двадцати метрах от наших каре и противились всяким попыткам направить их на сомкнутый стальной строй.

Стрелки в зеленых мундирах тоже стояли в каре. Штуцер короче мушкета, поэтому его штык длиннее, около 60 сантиметров стали. Стрелок Джон Льюис смотрел, как подходят кирасиры, «все закованные в броню». Это Гронау мог считать, что стрелять из карабина бесполезно, а вот Льюис с ним бы не согласился:

Мы собрались и построились в каре, когда они уже были в десяти метрах от нас. И тут они увидели, что ничего поделать с нами не могут. Они стреляли в нас из карабинов и уходили обратно. В этот момент моего товарища справа прострелили насквозь. Кровь побежала ему на живот и на спину, как у свиньи с перерезанным горлом. Он упал на бок, я окликнул его, но он сказал только: «Льюис, мне конец!» – и тут же умер. Все это время мы вели непрерывный огонь по Императорской гвардии, пока те отступали. При этом французы часто возвращались обратно и стреляли в нас. Я как раз заряжал свой штуцер, когда один из таких выстрелов угодил прямо в него, пятью сантиметрами выше левой руки. А я правой рукой забивал пулю, и вот я сломал шомпол и погнул ствол, так что пулю было уже не забить. И как раз в это время… прилетело 9-фунтовое ядро и сержанта нашей роты разнесло надвое. От меня до него было не больше трех рядов, так что я бросил мой штуцер и подобрал сержантский.

Гронау сравнивал наступающую кавалерию с морской волной. И как волна разбивается о берег, кавалерия налетела, рассыпалась и отступила. Как только конница ушла с вершины гребня, канониры союзных войск выбежали из каре и вновь открыли огонь. Капитан Мерсе зарядил двойной, картечь поверх ядра. Кавалерия перегруппировалась в каких-то 50 метрах и снова атаковала. Тогда капитан вновь скомандовал: «Огонь!»

Эффект был ужасающий. Почти вся первая шеренга разом попадала, а ядро, улетев вглубь колонны, произвело хаос на всей длине своего пути… Наши пушки трудились изо всех сил… Те, кто бросился вперед через груды человеческих и конских тел, выиграли всего несколько шагов, чтобы, в свою очередь, свалиться наземь и добавить трудностей тем, кто шел за ними. Вслед каждому орудийному залпу люди и кони падали, словно трава под косой.

И все же французы напирали, проникали в промежутки между каре, где их доставал мушкетный огонь. Во время кавалерийской атаки каре союзников находились в относительной безопасности. Дело в том, что, пока конница штурмовала каре, французская артиллерия молчала, но как только конница отступала, вражеские пушки начинали пальбу, а пехота не могла залечь, потому что вражеские всадники отступали недалеко и не уходили с вершины гребня. И тогда на каре летели ядра и бомбы. А еще французы подтащили конную артиллерию и расположили ее на переднем краю плато, так что эти пушки вскоре присоединились к обстрелу. Снова приведем свидетельство Джона Льюиса:

Человеку, что стоял слева от меня, отстрелили 9-фунтовым ядром левую руку чуть выше локтя. Он повернулся, вцепился в меня правой рукой, его кровь залила мне штаны.

Сержант Том Моррис вспоминал, что вместе с конницей прибыли несколько французских канониров. Они развернули британские пушки и принялись стрелять тем, что называли шрапнелью – по сути, той же картечью.

Наше положение стало кошмарным. Под вражеским огнем наши падали дюжинами. В это же время как раз перед нами упала большая бомба. Пока горел фитиль, мы думали о том, скольких из нас она погубит? Когда она взорвалась, убитыми и ранеными полегло 17 человек.

Прапорщик Гронау был в ужасе от того, что творилось внутри каре.

Нельзя было и метра пройти, не наступив на раненого товарища или на мертвое тело. А самое ужасное – громкие стоны раненых и умирающих… Наше каре стало настоящим лазаретом, наполненным мертвыми, умирающими и покалеченными солдатами. С виду кавалерийская атака выглядела очень грозно, но на деле приносила облегчение, потому что пушки переставали стрелять в нас во время атаки.

Как ни странно, Ней продолжал атаковать. Ни одно каре так и не было сломано, но он упорно вел всадников вверх, под перекрестный мушкетный огонь хорошо обученной пехоты. И настаивал, чтобы участвовало как можно больше людей, пока атака не стала почти такой же масштабной, как при Эйлау. Теперь 9000 кавалерии шли против 20 000 пехоты. Ней увидел бригаду карабинеров (тоже в стальных нагрудниках), ожидавшую приказов в низинке возле Угумона. Их командиру, генералу Бланшару, Келлерман приказал не участвовать в этом безумии. О том, что произошло после этого, вспоминал Келлерман:

Маршал Ней прискакал в бригаду и пришел в ярость, оттого что они ничем не заняты. Он приказал им брать приступом семь или восемь английских каре со значительным количеством артиллерии на флангах. Карабинерам пришлось подчиниться, но их приступ успеха не имел, а половина бригады осталась лежать на поле боя.

«Лучшее, что есть во Франции», – удовлетворенно сказал генерал Фуа, глядя, как мимо него движется кавалерия навстречу своей судьбе. «Я глядел на их золотые нагрудники, – писал французский пехотный офицер о кирасирах. – Они проходили мимо меня, и больше я их никогда не увидел».

Тем временем кавалерия задержалась между союзными каре. Они подставлялись под огонь пехоты, потому что знали – лучшее время для нападения на каре сразу после залпа, пока задние ряды перезаряжают ружья, именно так было сломано каре при Ваграме. Однако британская пехота была обучена стрелять повзводно или поротно и не оставляла им шансов. Они налетали на каре, получали залп, затем их встречала британская легкая кавалерия, ожидавшая позади пехотного строя. Группа французов попыталась уйти обратно, мимо плюющихся мушкетным огнем каре, проделав круг за Угумоном и вернуться в свою часть долины. Это были кирасиры, их кони устали, многие были ранены, но всадники решили, что затопленная дорога выглядит достаточно безопасно для отступления к французским позициям. Вот только безопасной она не была. Дорогу преграждала засека, а возле нее поджидали 51-й полк, йоркширский батальон и брауншвейгский полк. Сержант Уильям Уилер из 51-го спустя пять дней в письме к родителям рассказывал о том, что произошло:

Мы увидели, что они подходят, изготовились, открыли огонь, и вся работа была закончена в один миг. Мы перезарядились, дым рассеялся, но ни одного-единственного человека на ногах больше не осталось на нашем участке. Одного из них пытались прикончить брауншвейгцы, но его спас капитан Джон Росс. Я пошел поглядеть, что наделала наша стрельба, и никогда я не видел, чтобы на таком небольшом пространстве валялось около сотни людей и лошадей. Тем, кого застрелили насмерть, повезло, потому что нашу работу быстро доделывали раненые лошади, которые бились в агонии и сучили ногами.

Уилер заметил только одного выжившего, но на самом деле их было намного больше, и майор французской пехоты видел, как они вернулись на свой край долины.

Я видел, как поднялся дым, словно от горящего стога сена… Мы побежали туда и нашли человек 15 или 18 кирасиров… Люди и кони были искалечены, измазаны кровью и черные от грязи… Один младший лейтенант вывел этих людей из ужасного смертельного перехода через половину армии! Кони были мокрые от пота, а дым, который мы видели, был не чем иным, как паром от их тел… Злополучная атака!

А всадники все возвращались в злополучную атаку, и их снова отбрасывали. 14-й пехотный принадлежал к полку из Бедфордшира, единственный из британских батальонов при Ватерлоо, в котором не было ни одного ветерана Пиренейской кампании Веллингтона. Им командовал подполковник Тайди, Старый Фрэнк, как его называли солдаты. Его дочь записала, какой совет давал ее отец неопытным солдатам, когда те видели, как на них устрашающе несется кавалерия.

А теперь, юные молотилы, стоять крепко! Как вы сейчас стоите – сам Старый Гарри[27] вас даже пальцем не тронет. Однако если хоть один из вас дрогнет, так он заберет всех вас, каждого маменькиного сынка, и это так же верно, как то, что вы родились!

В этом и был секрет. Стоять крепко, потому что, пока каре держало строй, французская кавалерия была бессильна. Сержант Уилер восхищался «холодной, бестрепетной отвагой каре, которую являли часто под разрушительным огнем французской артилерии».

И в то же время или менее чем через минуту их со всех сторон окружала тяжелая кавалерия, наезжая на самые дула их ружей, стремясь перебить их палашами. Однако все напрасно – ни одного каре они так и не смогли сломать.

Но и французская кавалерия была достаточно доблестна, чтобы наезжать снова и снова, через шквал артиллерийского огня на смертельную завесу огня мушкетного. Лейтенант Джо Блэк из «королевских шотландцев» почти жалел врага в письме своему отцу:

Это самое величественное зрелище, какое можно себе представить. Всадники на полном скаку, в сияющих доспехах, с криками: Vive l’Empereur! – во всю глотку. И наши люди тоже кричат во весь голос. Мы дали по ним залп, и первые два ряда свалились до единого человека, а прочие унеслись. Наши люди докалывали их обычным, жестоким образом, и враги тем временем объехали холм и приближались с обратной стороны, где получили точно такой же прием и были отброшены в сторону нашего тыла. Там они предприняли третью атаку с помощью уланов. Кирасиров перебили почти всех, несколько оставшихся держались позади уланов. Они подобрались к нам на 10 метров, но наш огонь был так яростен, что они не устояли, их центр сломался, часть пронеслась по одну сторону нашего каре, часть по другую, так что теперь они сполна получили залпов с обоих боков каре и с нашей, передней части. Некоторые из них достигли вершины холма, но их оттуда посбивали. Из пятисот или шестисот самых красивых всадников в мире уцелело 5 человек и 4 лошади. Можете представить себе, как я этим горжусь!

Но если умирали самые красивые всадники в мире, то умирали и «красные мундиры». Они не особенно пострадали от кавалерийской атаки, но между атаками продолжали работу французские пушкари, и тогда вновь звучала команда: «Сомкнуть ряды!» Некоторые каре из квадратов ужались до треугольников. Ядра вспахивали гребень, врывались в каре. Сержант Уилер увидел Папашу, генерала Хилла, который командовал правым флангом армии Веллингтона. Генерал примчался в каре 51-го и попросил напиться, потому что у него пересохло в горле. Пока он пил из простой солдатской фляжки, возле него ядром убило четырех человек. Кавалерийская атака провалилась, по крайней мере провалилась затея маршала Нея. Когда под ним убило очередную лошадь, он был так раздосадован, что рубанул своим клинком ствол английской пушки. И все же Ней невольно проредил британо-голландские силы, потому что, пока солдаты стоят в каре, они служат прекрасной мишенью для опытных французских артиллеристов.

Во время этих атак британские и голландские пушки стояли без дела, но, как только конница отступила, их тут же включили в работу. Всадники далеко не отходили. Некоторые очевидцы говорят, что кавалерия отошла за гребень, но их шапки и шлемы оставались на виду и сигнализировали о том, что всадники перестраиваются для новой бесполезной атаки. Сколько было попыток? Никто не знает. Некоторые упоминают семь или восемь, другие говорят о двенадцати и даже больше, но вряд ли это знали сами французы. Они просто наступали до тех пор, пока потери не стали слишком велики для новой атаки. А между атаками, пока они готовились к следующему приступу, французские пушки били по британо-голландским позициям. Один батальонный офицер вспоминал:

Три наших роты почти разнесли в клочья, одним из выстрелов убило или ранило 25 человек из 4-й роты. Другим, таким же, убило бедного Фишера, моего капитана, и 18 человек из нашей роты… Я как раз разговаривал с Фишером и получил в ответ все его мозги – его голову разорвало на атомы.

Рассказ рядового Джона Смита из 71-го еще более живописен: «Во всех направлениях летали части тел, руки, головы, а меня ни разу не задело… Французская кавалерия – самые разудалые бойцы на свете, они атаковали нас много раз, но мы стояли как скала… Они падали на землю по 50–60 человек зараз, люди и лошади кувыркались целыми кучами». Погибло очень много лошадей. Чуть раньше, еще до начала кавалерийской атаки, капитан Мерсе видел, как в соседней батарее пушкари пытались увести раненого коня от своих пушек и лафетов, но он упирался, желая остаться с другими лошадьми. Наконец коня увели, и он сбежал к лошадям батареи капитана Мерсе. Капитан оставил такую запись:

Меня подташнивало, но вместе с дурнотой подступила жалость. Пушечное ядро полностью снесло нижнюю часть головы животного, ниже глаз. Конь еще жил и, кажется, вполне осознавал все вокруг, но его круглые ясные глаза, казалось, молили не разлучать его с товарищами. Я приказал коновалу избавить его от страданий, и через несколько минут он доложил, что выполнил приказ, пронзив саблей его сердце. Даже и его проняло.

Вместе с кавалерией прибыло несколько пеших застрельщиков, их появление оказалось большой неприятностью, потому что они с края плато стреляли в канониров, покамест конница ниже по склону перегруппировывалась для следующей атаки. Люди Мерсе хотели использовать картечь против стрелков, но он приказал им беречь заряды. Тратить картечь на засевших в укрытиях стрелков означало тратить ее попусту, да и вряд ли она бы им сильно повредила. По этой причине Мерсе решил показать пример и проехаться верхом перед своими пушками.

Это успокоило моих людей, но высокий джентльмен в синем, завидев столь дерзкое поведение, немедленно начал меня выцеливать и делал это так нарочито, словно хотел показать, какие они плохие стрелки. А я вспомнил старую артиллерийскую поговорку: «Чем ближе цель, тем безопаснее». Один парень таки заставил меня вздрогнуть, но промахнулся. Я погрозил ему пальцем, назвал его coquin («озорник») и т. д. Негодяй оскалился, перезарядил ружье и вновь прицелился… Как назло, у него была пропасть свободного времени, чтобы продлить мои мучения. Мне оно показалось вечностью. Куда бы я ни повернул, ствол его дьявольского карабина следовал за мной. Наконец грохнул выстрел, и пуля вжикнула позади моей шеи.

Около двух часов продолжались кавалерийские наскоки. То было напрасное уничтожение большей части наполеоновской кавалерии ради незначительных результатов и, что куда важнее, пустая растрата драгоценного времени. Маршал Ней продолжал использовать тактику, которая не работала, а Наполеон, глядя на это от La Belle Alliance, не вмешивался. Веллингтон же, наоборот, находился в самой гуще событий, двигаясь от батальона к батальону, временами укрываясь в каком-нибудь каре, а иногда погоняя коня, чтобы уйти от погони вражеской кавалерии. Его присутствие играло важную роль. Люди видели его, его спокойную уверенность – и сами преисполнялись ею. Он разговаривал с офицерами так, чтобы его могли слышать солдаты, перекрывая шум: «Вот сукин сын, это всего лишь фунтовое орудие!» Он убеждал солдат быть стойкими, обещая мирное время после победы в этом сражении. Слышал он и ворчание о том, что скорее бы пришли либо сумерки, либо пруссаки, но день был из самых длинных в году и до сумерек оставалось не менее четырех часов.

Впрочем, пока английская пехота выбивала французскую конницу, порой с востока доносился звук канонады. Вероятно, ни в британо-голландских каре, ни во французских эскадронах никто не слышал его. Он тонул в грохоте союзной артиллерии, треске мушкетной пальбы, в особом звуке, с которым мушкетные пули били по стальным нагрудникам кирасиров, «будто сильный град бьет по оконным стеклам», как заметил Гронау, и в топоте копыт. Однако это был судьбоносный звук, по крайней мере для французов, потому что то был первый выход на сцену прусских пушек. Сражение при Ватерлоо превращалось в битву трех армий.

Прусская армия выдержала долгий, изнуряющий марш по плохим дорогам, но все это время солдаты слышали, как пушки Мон-Сен-Жана бьют все громче и ближе. После опасного перехода через реку Лан они оказались в дремучем, густом парижском лесу, через который на запад вела лишь одна грязная, разбитая дорога, и усталым лошадям пришлось тащить по ней все пушки и лафеты – это сожрало порядком времени. И на поле боя нельзя было выводить людей постепенно, батальон за батальоном, – так они становились легкой наживой для французов. Требовалось выставить сразу всю армию, готовую к бою, поэтому Блюхер строил войска в лесу.

Перед ним стоял выбор. Он мог двинуться на север и соединиться с армией Веллингтона на гребне. Либо мог дерзнуть ударить на юг и попытаться окружить французов. Он выбрал второй вариант. Корпус генерала фон Бюлова, который не сражался при Линьи, отправился атаковать деревню Плансенуа, лежавшую позади позиций Наполеона. Для первой атаки отрядили 31 000 человек, и когда те вышли из леса и построились побатальонно в колонны, то приняли за ориентир шпиль церкви в Плансенуа.

1-й корпус генерала фон Цитена, сильно пострадавший при Линьи, следовал на поле боя вслед за соединениями фон Бюлова. Они взяли севернее, потому что перед ними стояла задача соединиться с британо-голландскими силами на гребне. Весь день взад-вперед носились курьеры, но на сей раз Блюхер отправил к герцогу двух кавалерийских офицеров, чтобы объявить о появлении своей армии. Оба, в приметной прусской униформе, проскакали на виду у всего левого крыла армии Веллингтона, заваленного перебитой пехотой д’Эрлона. И по всей линии британских войск их приветствовали криками.

Только около 16:30 прусская армия торжественно явилась из леса, на этот раз тактика флангового удара, провальная при Линьи и Катр-Бра, отлично сработала. Наполеон надеялся, что д’Эрлон нанесет фланговый удар при Линьи, Блюхер те же надежды возлагал на Веллингтона. И теперь, два дня спустя, фланговая атака совершилась. Наполеон молил Груши вступить в бой, но Груши все еще находился в Вавре, где обнаружил прусский арьергард и атаковал его. Груши бился не в той битве и не в том месте, а те, с кем он должен был сражаться, теперь сражались с Наполеоном. «Наши люди были измучены, – писал Франц Либер, – но старый Блюхер не дал нам выдохнуть».

Когда мы проходили мимо маршала, наши солдаты начинали кричать: «Ура!», им всегда нравилось посмотреть на Старика, такое у него было прозвище. «Успокойтесь, ребята, – отвечал он. – Поберегите глотки. Еще наоретесь после победы». И он отдал свой знаменитый приказ, завершающийся словами: «Мы победим, потому что должны победить!»

Колбергский полк Либера стоял в резерве, они смотрели, как солдаты фон Бюлова направляются через поля к далекому церковному шпилю. Кавалерия, пехота и артиллерия двигались вместе. Атака во всеоружии – как раз то, чего не смог Ней, отправив свою конницу вверх по склону, навстречу гибели. Французская ариллерия начала дуэль с тяжелыми прусскими пушками, которые приходилось каждые несколько минут перевозить, чтобы продолжать наступление. То была классическая атака: совместные действия артиллерии и пехоты при поддержке кавалерии, стрелки – впереди. Французская кавалерия непрерывно угрожала прусской линии стрелков, однако напала только однажды. Майор фон Коломб, командир прусских гусаров, отогнал ее прочь. Чуть позже фон Коломбу приказали атаковать французское каре, и он вызвал добровольцев из своего полка. «Добровольцы, из строя!» – окликнул фон Коломб, и тут же весь полк пришпорил коней и проехал несколько шагов вперед.

В открытом поле не было укрытий, не было обратного склона, чтобы спрятать людей, и канонирам с обеих сторон достались легкие цели. Полковник Огюст Петье видел, как одно из ядер «обезглавило эскадронного командира, оторвало две ноги у лошади другого всадника и убило лошадь полковника Жакино, командира 1-го гусарского и брата генерала дивизии. Одним ударом 1-й уланский лишился трех старших офицеров».

Генерала Лобау одолели числом и отбросили назад, но за ним лежала Плансенуа, крупнейшая деревня округа. И французские, и прусские солдаты получили горький опыт сражения на узких улочках Линьи и Сан-Армана, а теперь то же испытание грозило им в Плансенуа. Стены домов были каменными, как и церковное подворье, и Лобау превратил деревню в крепость. Плансенуа требовалось удержать, иначе прусская армия зайдет в тыл силам Наполеона и перережет дорогу на Брюссель. Лобау не разочаровал Наполеона, его люди превосходно организовали оборону, но прусские силы прибывали, и деревня вот-вот могла попасть в полное окружение. Лобау запросил помощи.

Генерал-лейтенант Иоганн фон Тильман тоже просил о помощи. Он командовал прусским арьергардом, оставленным в Вавре отбивать атаки корпуса Груши. У Груши было 33 000 человек, а у Тильмана только половина этого количества, но пруссаки использовали реку Диль как линию обороны. Схватка была ожесточенной, особенно за Христов мост в Вавре, но превосходство в живой силе позволило Груши обойти Тильмана с фланга, и тот отправил Блюхеру просьбу о подкреплении.

«Ни кобыльего хвоста он не получит», – ответил Блюхер. Блюхер знал, что битва в Вавре – только отвлекающий маневр. Гнейзенау говорил: «Пусть его и побьют – что с того, если мы победим здесь».

Наступил летний вечер. Дым густо укрыл долину, и теперь он исходил от пушек при Плансенуа. Началась битва за эту деревню, а тем временем на севере линия обороны Веллингтона истончалась и истекала кровью. Французы снова атаковали.

Маршал Ней отправлял кавалерию в бесшабашную и безнадежную атаку, бросая коней и людей на непоколебимые каре.

Эти каре могла бы разрушить артиллерия, если бы Ней позаботился подвезти пушки поближе к линии. Еще их можно было разрушить с помощью пехоты. Такова она, игра «камень-ножницы-бумага», военная реальность Наполеоновской эпохи. Если заставить врага построиться в каре, то затем можно подвести к нему пехотную линию и подавить мушкетным огнем. Лишь в самом конце дня маршал Ней наконец прибегнул к этой тактике, отправив 8000 человек пехоты на штурм британских каре. Один из историков предположил, что Наполеон позволил кавалерии продолжать атаку, потому что само присутствие французской конницы заставляло союзную пехоту стоять в каре и делало ее уязвимой для артиллерийского огня, а артиллерия, несомненно, причиняла войскам Веллингтона страшные потери, но настолько ли они ослабели, чтобы последующая атака пехоты смогла прорвать линию обороны британцев?

Эти 8000 французов относились к корпусу генерала Рея, они не были втянуты в битву за Угумон. Битва еще кипела, но французы даже не приблизились к захвату шато. Мушкетные пули все так же барабанили по стенам, бомбы рвались в осыпающихся руинах главного здания, горы трупов лежали в саду и в огороде, но Угумон держался.

Защитникам шато с восточной стороны были видны французские колонны, ползущие вверх по склону. 8000 человек маршировали, их барабаны били, орлы реяли. Ватерлоо – крупное сражение с таким накалом и драматичностью, что атаку 8000 пехотинцев корпуса Рея часто упускают из виду, словно незначительную перестрелку, не заслуживающую внимания. Крупнейший бой французской пехоты в Пиренейских войнах был такого же масштаба, когда 8000 французов маршировали навстречу ужасам Альбуэры. А теперь Ней отправил дивизии генерала Башлю и генерала Фуа вверх по длинному склону. Их задачей было развернуться в линию и подавить каре союзников мушкетным огнем, но британцы стояли в каре только под угрозой кавалерии, а кавалерия выдыхалась. Она атаковала снова и снова, она проявляла необычайную храбрость, и все больше кавалеристов падали замертво на склоне холма. Когда пехота взобралась на склон, кавалеристов для атаки больше не осталось, а это значило, что пехота оказалась без поддержки конницы и британцы могут встретить ее в линии. То была четырехрядная линия с ограниченной огневой мощью, но командиры батальонов знали, что конница может вернуться в любой момент, и четырехрядная линия служила компромиссным вариантом, позволявшим быстрее перестроиться в каре.

Французская пехота построилась в изрешеченном пулями лесу под Угумоном и двинулась в атаку. Впереди шли застрельщики, которым предстояло сражаться с британскими застрельщиками. Обе стороны использовали многочисленные человеческие и конские трупы как укрытие. А вслед за французскими тиральерами в атаку шли колонны. Полковник Трефсон, адъютант генерала Башлю, вспоминал об атаке:

Едва мы вышли из леса, как попали под дождь из пуль и картечи. Я был рядом с генералом Башлю, когда в него попали и под ним убило коня… А когда мы добрались штыками до англичан, нас встретили огнем невероятной силы. Наши солдаты падали сотнями, остальным пришлось спешно отступать, иначе ни один из них не вернулся бы назад.

«Спешно отступать» – это фигура речи. Генерал Фуа, бригада которого шла слева от дивизии Башлю, выразился проще:

Когда мы дошли до точки встречи с англичанами, мы попали под очень оживленный огонь из мушкетов и картечью. Настоящий вихрь смерти. Первая шеренга врага стояла на колене и держала заслон из штыков. Колонны дивизии генерала Башлю бежали первыми, а их бегство вызвало бегство и среди моих. К тому моменту я был ранен. Пуля пробила верхнюю часть моей правой руки, хотя кость не задела. Я думал, что просто ушибся и остался на поле боя. Все разбегались. Я собрал остатки своей бригады в долине, за угумонским лесом. Нас не преследовали.

Огневая мощь британской пехоты вновь доказала свою эффективность. 8000 человек были разбиты за считаные секунды и сброшены с гребня мушкетными залпами и располосованы картечью. Выжившие бежали вниз по страшному склону, уже мокрому от крови, покрытому толстым слоем мертвых и умирающих лошадей, мертвыми и ранеными людьми. Усыпанному нагрудниками, которые сорвали и выбросили спешенные кирасиры, торопливо спасавшие свою жизнь. Усеянному ножнами, потому что многие французские кавалеристы торжественно побросали ножны палашей, показывая, что не вложат клинка в ножны, пока не победят.

Глупо отправлять незащищенную пехоту в атаку на британских солдат, которые, даже раненные, не сломали строя. Так же глупо отправлять в атаку кавалерию, не защищенную ни пехотой, ни адекватным артиллерийским обстрелом. Если император и вправду решил, что, принеся в жертву свою кавалерию, он уничтожит пехоту Веллингтона, то чудовищно ошибся, недооценив «вихрь смерти» и «огонь невероятной силы». Если французы собирались прорвать линию обороны Веллингтона, им следовало получше научиться играть в смертельную «камень-ножницы-бумагу», потому что для генералов Фуа и Башлю стало сюрпризом, что британские батальоны, уже разбитые, как они думали, могут ответить подавляющим мушкетным огнем.

Дальнобойная канонада продолжалась. «Красные мундиры» отошли с вершины гребня, мортирные снаряды падали на них, а ядра вспахивали площадку на вершине, но выиграть эту битву артиллерия не могла. Французам вновь требовалось атаковать британо-голландскую линию обороны, и до сих пор все попытки оканчивались неудачей. Однако французы наконец добились успеха.

Кризис назрел в центре линии Веллингтона.

11. «Защищайтесь! Защищайтесь! Они лезут отовсюду!»

«Каков обстрел, господа, – сказал герцог Веллингтон, когда французские пушки продолжили бомбардировку его позиций. – Посмотрим, кто будет стрелять дольше».

Стратегия герцога была довольно простой. Он решил драться на гребне и надеялся удержать Наполеона на расстоянии, пока не подойдет Блюхер. И вот Блюхер уже на поле боя, однако прусская армия продвигается ужасно медленно. Веллингтон сохраняет внешнее спокойствие, однако часто сверяется с часами. Позже герцог вспоминал: ему казалось, его часы отстают, их стрелки еле движутся. Прусская атака на Плансенуа отвлекла часть французских войск от поля между двумя гребнями, но для Веллингтона и его солдат это было неочевидно. Массовая бомбардировка продолжалась, а на французском гребне собиралась пехота для нового штурма позиций герцога.

«Прекрасные дочери» Наполеона обстреливали гребень Веллингтона, но артиллерия в одиночку не могла сдвинуть британо-голландцев. Требовался новый приступ. Тем не менее французы невольно помогли Веллингтону. Сперва задержали начало сражения, ожидая, пока подсохнет земля, а в день, когда на счету каждая минута, это стало подлинным благословением небес. Затем д’Эрлон атаковал плотным строем, из которого почти невозможно перестроиться в каре, и был разбит подошедшей конницей. Далее Ней в припадке оптимистического высокомерия бросил императорскую кавалерию под британский мушкетный огонь. Однако теперь, когда канонада загремела вокруг Плансенуа, французы все поняли правильно.

Ла-Э-Сент (название, что интересно, означает «остролист») был центральным бастионом позиций герцога, укреплением, стоявшим над гребнем, у главной дороги Брюссель-Шарлеруа. То была основательная ферма, далеко не такая большая, как Угумон, зато полностью сложенная из камня. Со стороны французов находился сад, дальше – подворье, а со стороны британского гребня и всего в паре сотен ярдов от перекрестка находился огород. С трех сторон двор окружали здания, а четвертую, протянувшуюся вдоль дороги, защищала высокая каменная стена, в которой имелись двое ворот. Большие двери амбара открывались на поле, откуда нападала французская кавалерия, но, в отчаянном поиске дров холодной дождливой ночью, гарнизон разломал и сжег обе двери. Западную сторону подворья занимали стойла и коновязь, а с северной стороны стояло главное здание с узким проходом сквозь него, ведущим в огород.

Ферма находилась в осаде на протяжении всего сражения, но, в отличие от Угумона, не была как следует подготовлена к обороне. Прочные двери амбара пошли на топливо, предоставив французам удобный вход, а в стенах не было бойниц. Все саперы, проводившие инженерные работы на поле боя, были направлены для подготовки Угумона к осаде, а Ла-Э-Сент упустили из виду. Британский штаб-офицер этим был весьма раздосадован:

Гарнизон незначительный, рабочих забрали, позицию посчитали достаточно укрепленной для того, что от нее требуется, и за всю ночь больше ничего не было сделано для обороны. И это вместо того, чтобы всю ночь делать помосты, бойницы, построить ворота и двери, разобрать часть крыши, вынести сено и обеспечить боеприпасами.

Тем не менее германские защитники выдержали все атаки французов. Французы заняли сад и огород, но их остановил каменный прямоугольник зданий и стрелки Королевского германского легиона. Когда корпус д’Эрлона был разбит и отступил, гарнизон вернул территорию огорода, но в саду оставались французские стрелки. Они пытались поджечь крышу амбара, но в небольшом прудике во дворе хватило воды, чтобы потушить пламя. Руководил защитниками майор Георг Баринг, опытный и талантливый офицер. В начале сражения в его подчинении находились 400 человек, но днем к ферме подошло подкрепление, и теперь у него было 800 человек.

Само их существование было занозой в пятке французов. Любая атака на гребень Веллингтона сопровождалась фланговым огнем стрелков КГЛ и британских застрельщиков из песочной ямы, через дорогу от фермы. Ла-Э-Сент мешал французам прямо атаковать гребень Веллингтона, заставляя делить усилия между фермой и Угумоном и между фермой и зданиями на левой стороне британо-голландской линии.

Хотя Ла-Э-Сент недооценили вначале, он оказался главной помехой на пути французских атак, и весь день французы пытались его захватить. Баринг писал, что враг «сражался с такой отвагой, какой я прежде не замечал у французов». Широкий дверной проем амбара забаррикадировали, а теперь он был отчасти завален трупами врагов, во внешних стенах наскоро прорубили бойницы, а некоторые из них пробили вражеские ядра с обеих сторон. И вот в конце дня, после неудачной попытки сломить сопротивление оставшихся британцев, маршал Ней отдал приказ убрать эту помеху. Он отрядил батальоны из корпуса д’Эрлона и повел их на север по главной дороге, на сей раз взяв с собой кавалерию и передвижную артиллерию.

Исход – хоть Ней и не знал этого – был предрешен, потому что у защитников подошли к концу боеприпасы. Баринг слал курьера за курьером, отчаянно умоляя прислать патронов, но подкрепления не было. Боеприпасы находились за гребнем, готовые к отправке, но по каким-то причинам ни одна из депеш Баринга не дошла до нужных людей, и запасы гарнизона таяли. «Представьте себе мои чувства, – сокрушался Баринг, – когда при подсчете патронов я обнаружил, что их осталось не более трех на человека!»

Итак, французы атаковали снова – под палящим солнцем, под расходящимися облаками, под густыми клубами сернистого дыма. Они окружили ферму, а дальше произошла сцена, лучше всего переданная одним из выживших, стрелком Фредериком Линдау. Он отмечен Барингом за героизм, потому что ранее, днем, был дважды ранен в голову. Его приказали отнести за гребень, чтобы оказать медицинскую помощь, но он отказался, не пожелав оставлять товарищей. Он сражался в наспех сделанной повязке, пропитанной ромом, а кровь продолжала заливать его лицо. Когда начался приступ, он находился в амбаре:

Поскольку бойницы позади нас были устроены плохо, через них нас яростно обстреливали французы. Меня и несколько моих товарищей разместили возле этих бойниц, после чего вражеский огонь немного ослаб. Я как раз выстрелил, когда француз схватился за мой ствол и принялся тянуть на себя. Я сказал соседу: «Глянь, этот пес тянет мой штуцер!» – «Погоди, – ответил он. – У меня есть заряд». И француз упал. Тут второй схватился за мое ружье, но сосед справа ткнул его в лицо. На этот раз я уже почти вытащил штуцер, чтобы перезарядиться, но тут целая туча пуль пролетела возле меня… Одна из них оторвала шерстяной наплечник, другая разбила у штуцера курок. Чтобы добыть оружие, я поспешил к пруду, где умирал сержант Резе. Он уже не мог говорить, но, когда я взял его штуцер (а он у него был хорош), сержант скорчил такую гримасу, что я положил ружье на место. Там хватало ружей, я взял другое и вернулся к бойнице, но скоро все мои патроны закончились, и, чтобы продолжать стрельбу, надо было собрать патроны у моих убитых товарищей, а большинство из них тоже отстрелялись… Вскоре я услышал, как крик идет по всей ферме: «Защищайтесь! Защищайтесь! Они лезут отовсюду!» Несколько французов показались на стене. Один спрыгнул… Тут же я воткнул штык ему в грудь. Он повалился на меня, я отбросил его в сторону, но штык погнулся, и пришлось его выбросить. Я видел, как мой капитан врукопашную схватился с французами в дверях. Один из них хотел застрелить прапорщика Франка, но капитан Грэме проткнул его клинком, а другого ударил в лицо. Я хотел броситься к нему на подмогу, но внезапно меня окружили французы. Пришло время хорошо поработать прикладом. Я молотил, пока от штуцера не остался один ствол, зато мне удалось освободиться. Позади слышались проклятия… Я заметил, как двое французов загоняют капитана Хольтцермана в амбар. Я ринулся на помощь, и вдруг француз схватил меня за грудки… Еще один ткнул в меня штыком. Я дернул француза в сторону, так что штыком проткнули только его. Он отпустил меня, закричал: Mon Dieu, mon Dieu![28] – и упал. А я поспешил к амбару, где надеялся укрыться, но, увидев, что вход перекрыт толпой французов, прыгнул через загородку туда, где оставались капитан Хольтцерман и несколько моих товарищей. Скоро на нас двинулась огромная толпа французов…

Линдау взяли в плен. Ему повезло. Его обыскали, отобрав большую часть того, что он, в свою очередь, награбил, но не убили, в отличие от многих из гарнизона, которых в пылу боя перерезали, когда те пытались сдаться в плен. Из 400 человек первоначального гарнизона только 42 ушли через узкий проход под главным зданием. Один из них – лейтенант Георг Грэме, что следует из рассказа майора Баринга.

Нам всем нужно было пройти через этот узкий проход. Мы хотели укрыться в нем и совершить вылазку, но это оказалось невозможно, проход простреливался насквозь. Один француз, стоя в пяти шагах от меня, направил на меня свое оружие, но тут офицер моей роты ткнул его в рот, так что штык вышел позади, через шею. Он сразу же упал. Однако теперь они ворвались в проход.

Не все, кто пытался уйти через проход, смогли выйти в огород, потому что тесный коридор был завален мертвыми и умирающими:

Среди пострадавших был прапорщик Франк, уже раненный до этого. Первого напавшего на него он полоснул саблей, но в этот момент руку ему сломала пуля, пущенная другим. Тем не менее он дошел до спальни и сумел спрятаться за кроватью. Еще двое пытались спрятаться там же, но французы наступали им на пятки, крича: «Нет вам пощады, зеленые ублюдки!» – и застрелили их у него на глазах.

Прапорщик Франк продолжал прятаться, его так и не нашли. Лейтенант Грэме также ухитрился избежать пленения, он ускользнул через кухонное окно и добрался до гребня. Однако, пока продолжалось это сражение, принц Оранский, Тощий Билли, приказал батальону Королевского германского легиона отправиться на ферму и постараться спасти гарнизон. Командир батальона, полковник Омптеда, возразил, ответив, что французскую пехоту поддерживает кавалерия и что батальон не справится с пехотой и кавалерией разом. Правда, безусому принцу Оранскому было виднее, он настоял, чтобы Омптеда, старый опытный воин, подчинился приказу. Омптеда подчинился и погиб, его батальон был почти весь уничтожен кирасирами, захватившими еще одно знамя. Тощего Билли побили в очередной раз.

Ла-Э-Сент был потерян, потому что у гарнизона кончились боеприпасы, так что солдатам пришлось бить врага штыками, клинками и прикладами. Ответственность за эту потерю Веллингтон взял на себя. Через много лет 5-й граф Стэнхоуп вспоминал о разговоре с герцогом:

Герцог сетовал, что Ла-Э-Сент потеряли по вине командующего, «которым был как раз принц Оранский». «Нет, – поправился он. – Фактически это моя вина, я должен был проверить все сам».

Во время штурма французы потеряли много людей, но захват фермы позволил перенести туда артиллерию. Они заняли здания, а по склону расставили застрельщиков, угрожая британо-голландской линии обороны. Теперь пушки наносили людям Веллингтона страшный урон, потому что с такого расстояния могли стрелять картечью. 16-летний прапорщик достопочтенный Георг Кеппель служил в 14-м полку, который двигался для подкрепления центра ослабевшей линии обороны Веллингтона. Из-за близости вражеской конницы батальону пришлось построиться в каре, и горнист 51-го полка, бывший на вылазке со стрелками, а теперь вернувшийся, перепутал 14-е каре со своим, но его приняли и здесь. Кеппель вспоминал, как тот сказал: «Наконец я снова в безопасности».

Едва он это произнес, как ему оторвало голову ядром, и весь батальон забрызгало мозгами. Пришлось срочно менять ответственных за флаги и знамена. Одного из этих людей, Чарльза Фрейзера, человека с благородными манерами и речью, подняли на смех за то, что он процедил: «В высшей степени отвратительно!»

14-й был молодым полком, не сражавшимся на Пиренейском полуострове. Около половины солдат и офицеров были 20-летними. Теперь они жестоко страдали от французских пушек, у которых они были, по словам Кеппеля, как на ладони. Полку приказали залечь, а Кеппель вместо этого уселся на барабан и гладил морду полковничьей лошади.

Вдруг мой барабан опрокинулся, а я полетел навзничь, чувствуя, будто меня ударили по правой щеке. Я ощупал голову, думая, что половины лица уже нету, однако мне даже не оцарапало кожу. Осколок бомбы ударил лошадь в нос, как раз между моей рукой и моей головой, и сразу ее убил. Удар, который я получил, пришел от лопнувшего суголовного ремня.

По 14-му били бомбы, ядра и картечь. «Если бы мы долго находились в столь открытой позиции, вряд ли я дожил бы до того, чтобы поведать вам эту историю», – писал Кеппель, однако его полку все же приказали отойти с гребня, ставшего слишком опасным.

Ней видел это отступление, видел он и то, что центр линии Веллингтона критически обезлюдел. Войска в центре очень сильно пострадали от артиллерийского огня, а принц Оранский умудрился погубить целый батальон Королевского германского легиона. Однако и французы ослабели. Отряд, захвативший Ла-Э-Сент, понес огромные потери, его сил не хватало для новой атаки на гребень, и Ней отправил Наполеону срочную депешу с просьбой о подкреплении. Подкрепление могло пройти прямо по главной дороге, при поддержке пушек из Ла-Э-Сент, и французская конница, уже захватившая одно знамя Королевского германского легиона, тогда проложила бы себе дорогу через центр британо-голландской позиции. Отличный шанс, и Ней его распознал. Всего лишь нужны были еще войска.

Наполеон отказался дать их. «Интересно, откуда я возьму ему еще войск? – спросил он с сарказмом. – Или он полагает, что я их произвожу?»

А войска у него были – императорский резерв, Императорская гвардия, нетронутая и невредимая, но существенную ее часть Наполеон отправил в тыл. Некоторое количество гвардейцев направилось к Плансенуа, где напирали пруссаки, так напирали, что ядра прусских пушек теперь долетали до дороги Брюссель – Шарлеруа, за императорским штабом. Однако большая часть гвардии – «Бессмертные» – оставалась в резерве и могла прийти на выручку Нею. Однако император ждал.

Теперь с наступлением вечера на британском гребне настало трудное время. Французы будто почуяли слабость противника и удвоили мощность пушечного огня. Часть орудий теперь размещалась между Ла-Э-Сент и вязом у перекрестка. Прапорщик Эдвард Макриди из 30-го пехотного вспоминал:

Мы бы с радостью атаковали эти пушки, но едва лишь мы бы зашли на позицию, как кавалерия, прикрывавшая их с флангов, тут же взялась бы за нас. Тут возникал вопрос, у кого днище крепче, кто дольше сможет убивать. В тот период нас часто навещал герцог – олицетворение спокойствия. Когда он пересекал заднюю линию нашего каре, среди гренадеров упала бомба, и он остановил коня, чтобы оценить последствия. Взрывом нескольких человек разорвало в клочья, а у его скакуна даже повод не дрогнул… Не один командующий не казался солдатам таким надежным, но «никто его не любил». Где бы он ни появился, слышалось негромкое: «Молчать – стать во фрунт – здесь герцог!» И тут же все вытягивались, как на параде. Его адъютанты, полковники Кэннинг и Гордон, упали возле нашего каре, а первый из них и скончался внутри его. Когда Веллингтон проезжал мимо нас поздно вечером, к нему выехал Халкетт и доложил о нашем шатком положении, попросив его светлость о небольшом подкреплении.

Ответ Веллингтона прозвучал мрачно. Выполнить просьбу генерала Халкетта, как сказал герцог, невозможно. «Каждый англичанин должен умереть на том месте, где стоит». Можно представить, какое зловещее впечатление вызвал приказ забрать знамена 30-го полка в тыл. «Такие меры предприняли многие, – писал Макриди, – но просто невероятно, с каким легким сердцем я был готов смотреть в глаза опасности, зная, что наша драгоценная ветошь надежно укрыта».

Знамена уносились в тыл только в крайнем, критическом случае, чтобы после поражения они хотя бы не достались врагу. Другие батальоны тоже подумывали над тем, чтобы убрать в тыл знамена. Прапорщик Джеймс Говард был приставлен к знамени 33-го, старого герцогского полка, а на 18 июня как раз выпал день рождения Говарда. Он написал своему брату: «Кровавая была работенка. Никогда не забуду это побоище». После падения Ла-Э-Сент Говард огляделся:

Все, кого я видел вокруг, были только из нашей бригады, и еще из гвардейской. Мы были настолько отрезаны от всех, что я подумал, дела идут хуже некуда и пора бы отослать наши знамена в тыл. А нам деваться некуда, придется стоять, где стоим, до последнего человека. И тут, к нашему удовольствию, пришло большое подкрепление.

Веллингтон самолично привел подкрепление, и то был последний его резерв. На тот момент все, что он мог сделать, – оставить людей на гребне и укрыть их от вражеских пушек, насколько возможно. Однако, когда батальоны уходили на обратный склон, прячась от ядер и бомб, они оставляли вершину вражеским стрелкам, французы отправили тысячи человек врассыпную, чтобы измотать британо-голландские соединения. Падение Ла-Э-Сент позволило французам занять большую часть переднего склона британского гребня, и вольтижеров там было достаточно, а за ними в густом пороховом дыму скрывалась кавалерия. Прапорщик Лик из 52-го писал:

Полк стоял примерно на сорок шагов ниже вершины, так что обстрел почти не вредил ему. Продолжали реветь ядра. Многие только сотрясали воздух, другие падали в конце нашей позиции. А некоторые аккуратно, почти снайперски, катились прямо к нам. Когда я стоял в линии, то одно из них прикатилось, словно крикетный мяч, так медленно, что я хотел ногой остановить его, но сержант-знаменщик быстро окликнул меня, чтобы я этого не делал, ведь оно может серьезно покалечить. Когда я стоял в линии, прямо передо мной, метрах в двух, лежал мертвый котенок черепахового окраса. Вероятно, его спугнули из Угумона, это был ближайший к нам дом.

Бомбы перемахивали гребень и причиняли больший ущерб, хотя один 17-летний рядовой из 32-го подобрал упавшую бомбу. Ее фитиль горел, искрясь и дымя, огонь подбирался к центральному заряду. Рядовой размахнулся и бросил ее, как бросают мяч. Она взорвалась, никого не задев. Ядро менее опасно, поскольку летит по более прямой траектории. Те, кто укрылся на обратном склоне, лучше защищены от него, но очень многие солдаты пригибались, когда ядро пролетало низко над головой. Сэр Джон Колборн, обаятельный офицер, командовавший 52-м, убеждал солдат перестать пригибаться, а то подумают, что они – второй батальон. Обычно полк состоял из двух батальонов. Первый отправлялся на действительную службу, а второй оставался дома, тренировать новобранцев. Шутка сработала, и солдаты встали прямо. 52-й находился в сравнительной безопасности от артиллерийкого обстрела, зато сильно страдал от французских стрелков на вершине гребня. Капитан Патрик Кемпбелл, отлучавшийся по делам, вернувшись, заметил, что огонь все такой же плотный, как и в то время, когда он уезжал к герцогу.

За 52-м стоял 1-й пехотный гвардейский, и тоже в каре, опасаясь нового появления вражеской конницы на вершине гребня. В каре солдаты представляли собой легкую цель для застрельщиков, усеявших вершину гребня, но герцог, видя, что происходит, взял командование батальоном на себя. Он приказал батальону построиться в четырехрядную линию и сам повел ее вперед. Стрелков с вершины гребня британцы отбросили мушкетными залпами. Прапорщик Лик наблюдал за этим из одного из двух каре 52-го полка:

Теперь показался приближавшийся конный отряд, но батальон гвардейцев быстро и четко перестроился в каре. Конница не стала трогать каре, но получила от него залп, затем двинулась вдоль линии 52-го, от которого тоже получила мощный залп, который почти прикончил ее. Третий батальон 1-го гвардейского отступил на прежние позиции в превосходном порядке.

Другие батальоны, по примеру гвардейцев, построились в линию и выгнали вольтижеров, соблюдая наилучшую дисциплину на свете. Сухой отчет Лика свидетельствует о превосходной муштре и выучке, которая выручала «красные мундиры» в этих смертоносных условиях, но не предотвратила потерь от рвущихся бомб, свистящих по рядам ядер и полчища вражеских стрелков. Зато французские стрелки сослужили союзникам по крайней мере одну добрую службу, когда застрельщик засадил мушкетную пулю в левое плечо принцу Оранскому. Тощий Билли оставил поле боя и отправился за медицинской помощью и, стало быть, уже не мог нанести ущерба собственным войскам нелепым командованием. Едва ли такая помощь пошла на пользу французам. Мерсе вспоминал о «целой туче стрелков», которая двинулась на британский гребень, терзаемый пушечным огнем. Большие орудия ревели, их снаряды визжали над затянутой дымом долиной, тени на земле становились длиннее. Бедный майор Баринг, которого выбили из Ла-Э-Сент, вместе с немногими выжившими присоединился к другому батальону КГЛ. Он отыскал брошенного французской кавалерией коня и сел верхом, но тут же пять пуль пробили седло, а одна сбила с майора шляпу.

Казалось, ничто не может положить конец этой бойне, только полная гибель той или другой армии. Мой конь, третий за сегодняшний день, получил пулю в голову. Он рванулся и упал, придавив мою правую ногу, и так крепко прижал ее к мягкой глинистой почве, что, несмотря на все усилия, я не мог высвободиться.

В итоге он освободился, но заметил, что центр линии Веллингтона «занят весьма слабо и неплотно». Майор находился справа от 27-го пехотного – одного из сильнее всего побитых британо-голландских соединений. То был ирландский полк, взятый из резерва для усиления центра армии Веллингтона, и они оказались ближе всех к пушкам, установленным французами в Ла-Э-Сент. Ирландцы держались на своем рубеже и умирали там же. 16 из 19 офицеров были убиты или ранены. Примерно из 700 человек прочих званий пострадали не менее 463. Когда битва закончилась, 27-й все еще стоял в каре, но каре это состояло в основном из мертвецов. В каре 73-го батальона, который сражался при Катр-Бра, ряды смыкали неохотно, опасаясь, что следующее ядро ударит в то же место, где только что убило их товарища. Подполковник Харрис, их командир, заехал верхом на коне в брешь и сказал: «Ну что ж, ребята, раз вы не будете, то я должен», показав всем, как нужно исполнять долг. В какой-то момент Веллингтон подъехал к каре 73-го и спросил, кто им командует. «Я ответил: “Полковник Харрис”», – вспоминал капитан Джон Гарленд. И тогда герцог велел ему «сказать полковнику Харрису, чтобы полк построился в линию, но при атаке кирасиров следует перестроиться в каре». Линия, даже четырехрядная, гораздо меньше страдала от артиллерийского обстрела, чем каре.

Бедняге Гарленду предстояло получить тяжелую рану и несколько месяцев провести в брюссельской больнице, прежде чем он смог вернуться в родной Дорсет, где назвал построенный им дом «Коттедж Катр-Бра». Его свидетельство о разговоре с герцогом – яркий пример того, как Веллингтон успевал появляться в самом центре событий, в самом опасном месте, и всегда помогал советом или приказом. Наполеон наблюдал за битвой издалека, но Веллингтону нужно было видеть и слышать, что происходит. Он на короткое время взял на себя командование гвардейским батальоном, повел их на гребень, ободрил солдат, а главное – его увидели. Шоу Кеннеди, британский штаб-офицер, рассказывал о спокойствии герцога, его «пунктуальности и энергии», его «полном самообладании»:

Он производил впечатление человека совершенно спокойного, но при этом серьезного, человека действия. Он чувствовал уверенность в своих силах, умел управлять бурей, бушевавшей вокруг него, и по особой манере, в которой он разговаривал, было ясно, что он решил защищаться до последнего, защищать каждый дюйм позиции, которую занимал.

Должно быть, герцогу было известно, что Наполеон предпринял последнюю попытку прорвать его линию, и все, что он мог сделать, – приготовить позиции к бою, а кроме того, союзные силы должны были выдержать артобстрел. Марк Эдкин, который больше, чем кто бы то ни было, сделал для изучения печальной статистики Ватерлоо, подсчитал, что две трети потерь в армии герцога приходятся на жертв артиллерии, и именно в этот период боя урон был больше всего. По всей длине гребня солдат ранило и убивало. Вероятно, маршал Ней был прав. Одна мощная атака, грамотно проведенная комбинацией из артиллерии, кавалерии и пехоты, наверняка разбила бы истощенную линию обороны Веллингтона, но отказ Наполеона прислать подкрепление подарил герцогу время. И он использовал его, сплотив войска, потому что первые прусские отряды из корпуса фон Цитена уже подошли к восточной части гребня, и герцог мог перебросить часть войск с края левого фланга, чтобы укрепить центр. Он отправил приказ генерал-майору сэру Хасси Вивиану переместить его легкую кавалерийскую бригаду в центр гребня, но Вивиан – умный и опытный командир – предвосхитил этот приказ и уже был в пути. Он вел своих людей туда, где «красным мундирам» приходилось туго.

Никогда не видел я зрелища столь ужасного. Земля была буквально покрыта мертвыми и умирающими, ядра и бомбы летели гуще, чем пули при мушкетном огне, а наши солдаты – некоторые из них – отступали.

Отступающими солдатами были молодые, неопытные брауншвейгцы, которые в панике бежали от мясорубки, происходившей на гребне. Кавалерия Вивиана остановила бегство, но не кто иной, как сам герцог, собрал их и повел обратно на гребень. То же самое он проделал с сильным голландско-бельгийским батальоном, самым последним из его резервов. Анри Дюперье, который, несмотря на французское имя, был офицером 18-го гусарского, служил под командованием генерала Вивиана. Он находился позади этих неопытных солдат и видел, как офицеры «стегали их ремнями (словно испанские погонщики скота), чтобы заставить понюхать пороху»:

Я поступил, как бельгийские офицеры. Всякого, кто попадался мне на пути, я охаживал клинком по спине и говорил, что, если он не вернется в бой, я его проткну. И это давало желаемый эффект, потому что все они слушались.

Продвигаясь с этим батальоном в крепкой, четырехрядной линии, герцог сумел очистить вершину гребня от большей части застрельщиков. А те ребята из 95-го, которых вернули на позиции, сумели обстрелять французских артиллеристов, поставивших свои батареи у перекрестка. И все-таки линия не могла стоять на вершине из опасения перед крупнокалиберными французскими пушками, поэтому, как только союзная пехота ушла с вершины гребня, туда вернулись стрелки. Для многих в союзных войсках это было худшее время за весь день битвы. Французы заняли передний склон позиции герцога, их пушки наносили страшный урон защитникам, но в беде находился уже не герцог, а Наполеон, потому что прусская армия появилась на поле боя, а время Наполеона вышло.

Солдаты маршала фон Бюлова выбили французов из Плансенуа. Это была рукопашная схватка, штыковой бой и драка прикладами в проулках и садах. Пушки извергали ядра и картечь на узкие улочки, затянутые пороховым дымом и залитые лужами крови. Горстка французских солдат закрепилась в нескольких домах на западном краю деревни, но они рисковали попасть в окружение, потому что прусские войска наступали и со стороны полей, и со стороны деревни.

Наполеон не мог допустить потери Плансенуа. Деревня располагалась позади построения его войск и могла стать базой, с которой солдаты Блюхера выйдут на брюссельскую дорогу. А если они перекроют дорогу, французам не останется возможности к отступлению. Французская армия фактически окажется в окружении, поэтому император отправил Молодую гвардию, чтобы отбить Плансенуа.

Молодая гвардия была частью императорской, элитным войском, столь любимым императором. Чтобы попасть в гвардию, солдат должен пройти три военные кампании, хорошо себя зарекомендовать и быть человеком куда более дисциплинированным, нежели нравственным. Счастливчикам полагалась наилучшая экипировка, повышенное жалованье и особая униформа. Традиционно гвардия (у которой имелась своя пехота, кавалерия и артиллерия, и она таким образом представляла собой армию внутри армии) держалась в стороне от поля битвы, чтобы в нужный момент нанести решающий удар. Совершенно естественно, что среди всей огромной французской армии царило недовольство привилегиями, которые доставались на долю гвардейцев, но тем не менее большинство солдат питали надежду когда-нибудь попасть в их ряды. Прозвище гвардии – «Бессмертные» – было отчасти саркастическим, напоминая о том, что во многих битвах гвардию в бой так и не отправляли. Сами гвардейцы называли себя гроньярами – ворчунами, потому что считали досадным сидеть в резерве, пока другие дерутся. Однако там, где было недовольство, было и восхищение. Гвардия отличалась беззаветной преданностью Наполеону, они доказали свою храбрость, они сражались, как тигры, и хвалились тем, что никогда не проигрывали. Любой враг считался с их высокой боеспособностью и эффективностью.

Молодую гвардию составляли стрелки, они были способны сражаться в линии и в каре, как любой пехотный батальон, при Ватерлоо их было чуть более 4700 человек. Когда стало очевидно, что пруссаки превосходящими силами выдавили Лобау из Плансенуа, император направил туда все 8 батальонов Молодой гвардии, чтобы отбить деревню. Ими командовал генерал Гийом Филибер Дюэм, откровенно неприятный персонаж, дитя Французской революции. Сын рабочего, он вышел из рядовых за смекалку, но, кроме того, был продажен, корыстен, злобен и жесток. Он учился на нотариуса, однако стал солдатом и на Наполеона смотрел с подозрением, справедливо полагая, что император изменил многим принципам Французской революции. Однако Дюэм был слишком хорошим солдатом, чтобы не считаться с тем, что Наполеон доверил ему Молодую гвардию. Также Дюэм был экспертом в тактике легкой пехоты, его брошюра «Исторический очерк о легкой пехоте» (Essai Historique de l’Infanterie Lgre) большую часть XIX века была классическим трудом для изучения предмета.

Легкая пехота, обученная думать и действовать независимо, превосходно подходила для контратаки на Плансенуа. Молодая гвардия подошла к деревне и была обстреляна мушкетным огнем из окраинных домов, но Дюэм отказался отвечать на этот огонь, а вместо того повел людей прямо на улицы, чтобы произвести там зачистку при помощи штыков. Это удалось, пруссаки были выбиты из деревни и даже отброшены на некоторое расстояние. В жестокой схватке генерал Дюэм получил серьезное ранение в голову и умер через два дня.

Молодая гвардия сделала все, что от нее требовалось, и поддержала традиции императорской гвардии, но войска фон Бюлова с каждой минутой пополнялись новыми и новыми отрядами, которые переходили долину Лана и пробирались сквозь парижский лес. Пруссаки контратаковали, выбили французов из домов с западного края деревни и осадили церковный погост, окруженный каменной стеной. Полковник Иоганн фон Хиллер вел одну из прусских колонн, которые «успешно захватили мортиру, две пушки, несколько обозных телег, двух штабных офицеров и несколько сотен человек».

Открытая площадь вокруг кладбища была окружена домами, из которых никак не удавалось выжать врага… С расстояния от пятнадцати до тридцати шагов началась перестрелка, которая сильно проредила прусские батальоны.

Страницы: «« « 123456 » »»