Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы Корнуэлл Бернард

7. «Большие ботинки не выносят грубости!»

Многих удивляет, почему же герцог Веллингтон не усилил занимаемый им низкий гребень земляными укреплениями, особенно бастионами, которые могли защитить его артиллерию от императорской, сильно превосходящей по количеству пушек? Было бы трудно построить бастионы во время проливного дождя, хлеставшего в ту ночь, но все же осуществимо. Возможно, укреплений не было выстроено потому, что герцог не хотел вынудить Наполеона обойти британские позиции с фланга. Герцог хотел, чтобы его атаковали в лоб. В случае прямой схватки пехота против пехоты Веллингтон был полностью уверен как в своих «красных мундирах», так и в батальонах Королевского германского легиона. «Этих, – как он позже сказал кому-то, – у меня более чем достаточно». Однако среди пехотинцев было и слишком много необстрелянных, неопытных, и заставлять их покинуть комфортный обратный склон и маневрировать на открытой местности под пушечным обстрелом перед ветеранами Наполеона значило обречь их на панику и разгром. Герцог опасался открытого правого фланга за Угумоном, поэтому не предпринял ничего, чтобы сделать гребень неприступным. Он хотел атаки вдоль дороги и лобового столкновения.

Наполеон же хотел уничтожить армию Веллингтона и вполне доходчиво описывал предполагаемую тактику:

Огонь моей артиллерии и атака моей кавалерии заставят врага открыть позиции. И когда станет понятно, англичане дают слабину, я направлю прямо на них Старую Гвардию.

Император лицемерил. На самом деле он планировал ослабить линию Веллингтона, прежде чем обрушиться на него с массивной, всесокрушающей атакой, которая пробьет центр герцогской армии. Это значит, он собирался сделать ровно то, чего Веллингтон от него и хотел. Император пообещал, что к полудню все закончится, но ему пришлось ждать, пока подсохнет земля, значит, теперь все должно закончиться часам к пяти.

Но как ослабить центр британо-голландской армии? Прежде всего пушками. Великими пушками, которые могут рвать батальоны в клочья, как они разнесли беззащитную прусскую пехоту на склонах возле Линьи. Веллингтон расположил большую часть своей пехоты за гребнем, что снижало эффективность бомбардировки, но император запланировал также отвлекающую атаку, дотаточно внушительную, чтобы заставить Веллингтона укрепить правый фланг за счет центра. То есть атаку на Угумон – комплекс строений с правого фланга Веллингтона, крепость, которая, как опасался фон Мюффлинг, была недостаточно укомплектована людьми. Наполеон решил, что если он пригрозит взятием Угумона, то Веллингтону не останется ничего другого, как спустить с гребня часть солдат, чтобы укрепить Угумон. Это «укрепление» оставит гребень открытым для настоящей атаки, ошеломляющей атаки, которая прокатится через долину и окончится взятием Мон-Сен-Жана.

В итоге битва началась возле Угумона, столкнув подполковника Джеймса Макдонелла, Колдстримского гвардейца, и Его Величество Жерома I, милостию Божией короля Вестфалии, принца Франции, князя Монфортского, а если бы всех этих титулов не было, он все равно оставался бы братом Наполеона. Он был младшим в семействе, но, как и все братья Наполеона, поднялся до немыслимых высот благодаря покровительству императора. Жозеф, старший из братьев, стал королем Испании, Люсьен сделался князем Канино и Музиньяно, Элиза – великой герцогиней Тосканской, Луи – королем Голландии, Полина – принцессой Боргезе, Каролина – королевой Неаполя, а Жером, проще говоря, король Вестфалии, теперь был генералом дивизии в армии своего брата. Отношения между братьями часто бывали натянутыми, потому что Жером отличался расточительством и мотовством. В 1815 году ему был 31 год, но сложности в отношениях с братом у него начались гораздо раньше, в 19. Тогда он повстречал американку, Элизабет Паттерсон из Балтимора, и женился на ней. Этот брак привел Наполеона в бешенство. Он хотел для своих родных династических браков, а не чего-то тривиального вроде любви, поэтому настоял, чтобы брат бросил Елизабет, вернулся во Францию и развелся. Элизабет или, как ее называли, Бетси, уехала в Лондон, где в Камберуэлле родился ее сын, Жером Наполеон Бонапарт II. Конечно, британцы были рады приютить Бетси и воспользоваться этой историей, чтобы поставить императора в неловкое положение. «У тебя много амбиций, – писал Наполеон Жерому в 1809 году, – немного ума и очень мало хороших качеств, но ты испорчен тупостью, огромным самомнением и ничего толком не знаешь. Боже мой, тебе едва хватает соображения, чтобы говорить и писать как следует».

Четыре года спустя, вернувшись из провального похода в Россию, где Жером потерпел жестокое поражение, император дал волю более строгим суждениям:

Ты отвратителен. Твое поведение мне претит. Я не знаю никого столь подлого, глупого и трусливого. Ты лишен добродетелей, таланта и способностей.

Но приверженность семье была превыше всего, поэтому Жером теперь командовал самой крупной пехотной дивизией в армии брата – 6-й пехотной дивизией численностью 8000 человек, хотя 1000 она уже потеряла при Катр-Бра. Теперь Жером мог доказать брату, что он не подлый, не трусливый, не тупой, посему он приказал атаковать Угумон, намереваясь захватить его.

Ничего неверного в этом не было, не считая того, что Наполеон не собирался брать Угумон. Он собирался его осадить. Осада должна быть достаточно яростной и продолжаться достаточно долго, чтобы Веллингтон снял войска с гребня и бросил их на подкрепление Угумона. Только когда осада достигла бы своей цели, ослабив линию Веллингтона, Угумон можно было брать. Жером решил иначе. Он возьмет Угумон! Непосредственный начальник Жерома генерал Рей, опытный воин, поднявшийся из рядовых, отвечал за большую часть левого крыла армии Наполеона – тот самый Рей, который навлек гнев императора предположением, что хваленая британская пехота практически несгибаема. Теперь Рей должен был атаковать эту пехоту, и начал он с приказа Жерому занять долину к югу от Угумонского леса и выставить среди деревьев сильную линию стрелков.

Лес пролегал к югу от стен Угумона и состоял преимущественно из старых дубовых деревьев. Под ними разрослись дикая малина и яркие незабудки. Уровень земли круто поднимался, так что атаковать в любом случае приходилось в гору, против мушкетов и карабинов засевших в лесу 600 стрелков из Ганновера и германо-голландского полка Нассау. Кроме того, лес и крутой склон перед ним находились в зоне обстрела британо-голландской артиллерии, расположенной на возвышенности, над шато.

Было уже позднее утро. Первоначально Наполеон хотел начать сражение в девять утра, но дожидался, пока подсохнет земля, и вот, после одиннадцати солдаты Жерома двинулись, чтобы занять лес. Приказ Рея звучал довольно необычно: «Угрожать Угумону». Ни Наполеон, ни Рей не хотели побоища, которое поглотило бы огромное количество французских войск. Основная атака французов должна прийтись на левый фланг и центр позиции Веллингтона, а не на правый, но Жером хотел одержать свою победу, и, когда первые подоспевшие французы обнаружили, что немецкие стрелки – серьезный противник, Жером бросил туда еще людей. Генерал Фуа, который под началом Рея командовал другой дивизией, назвал этот лес смертельной ловушкой. Чтобы добраться до него, французам нужно было перейти открытое пространство под пушечным огнем, а в лесу их встречали мушкеты и карабины. У защитников леса было преимущество – они стреляли сверху, им не требовалось показываться, кроме как во время выстрела. Французы карабкались в гору, их сбрасывали вниз, и вскоре потребовалось нести раненых назад, через долину. Капитан де Ватри, один из штаб-офицеров Жерома, слышал жалобы солдат на то, что у них больше нет медицинской помощи:

Вот что произошло… Большинство санитаров никогда прежде не слыхали пушек, поэтому под огнем английских батарей они перепугались, лошадей распрягли или обрезали постромки – и ускакали.

Маршал Ней, которому докладывали обо всех атаках, отправил штабного офицера, чтобы тот разобрался, что происходит при Угумоне, однако это привело к новому недоразумению. Посыльный пришел в ужас, увидав, что французские солдаты прячутся за деревьями и просят о помощи, поэтому упросил Жерома отправить туда дивизию целиком, более 7000 человек. Жерому очень нужно было самоутвердиться. Он отправил все свои войска и попросил у Рея еще. Битва за Угумон вовсе не истощила резервы армии Веллингтона, а, напротив, поглотила неисчислимое количество французской пехоты. И вот тысячи французов в голубых мундирах прошли между искалеченных пулями деревьев и неизбежно выбили защитников из леса. Бой длился около часа, но теперь солдаты Жерома оказались перед настоящей крепостью, Угумоном.

Комплекс строений Угумона лучше всего представить себе как три прямоугольника, наложенные один на другой. Самый большой прямоугольник – яблоневый сад, огороженный канавой и кустарником. Французы, атаковавшие с юга, могли попасть в сад, но тут перед ними оказывался второй, более грозный прямоугольник – обнесенный стеной регулярный парк. Вероятно, когда-то этот парк был гордостью Угумона – прекрасным местечком с цветочными клумбами и дорожками под сенью грабов и вишневых деревьев. Однако для полковника Макдонелла было важнее, что регулярный парк с запада защищали здания, а с юга и востока – кирпичная стена свыше двух метров высотой. Он соорудил у стены площадки, чтобы солдаты могли стрелять через верх, а в самой стене устроил бойницы. Третий прямоугольник – здания к западу от сада, по-настоящему грозная твердыня. Здания стояли бок о бок, так что представляли собой сплошную каменную стену. С южной стороны на атакующих французов смотрели дом садовника и кладовая, а между ними – большие ворота с аркой, запертые и забаррикадированные. В стенах этих зданий также проделали бойницы, как и в зданиях, смотревших на запад, из которых главным был большой амбар. С противоположной стороны прямоугольника находились коровник и конюшня, упиравшиеся в регулярный парк. А в центре прямоугольника располагался сам шато – внушительный, благоустроенный дом с высокими окнами, из которых простреливались крыши остальных строений. Возле дома стояла небольшая часовня. Главный двор находился между амбаром и коровником, а главный вход в комплекс располагался с северной стороны этого двора. Это – те самые северные ворота, с которыми связан один из самых знаменитых моментов этого сражения.

Вдоль большого амбара проходила дорога, отделяя здания за стеной от маленького огорода, защищенного забором и кустарником. По словам подполковника Александра Вудфорда из Колдстримского полка, весь этот комплекс садов, парков, оград, кирпичных стен и каменных зданий прекрасно подходил для оборонительных действий.

Жилой дом в центре был мощным квадратным зданием с маленькими дверями и окнами. Амбары и житницы образовывали почти ровный квадрат, одной дверью сообщавшийся с двориком на юге. Из этого же дворика дверь вела в сад, двойные ворота – в лес… и еще один проход открывался на улицу, на запад. В северо-западном углу большого двора также находились ворота для повозок.

Когда французы выбрались из дубового леса, перед ними возник внушительный ряд строений и стен. Сразу перед собой они увидели дом садовника, окна которого плюнули мушкетным огнем, а справа виднелось 200 метров кирпичной стены регулярного парка. От края леса до стены было около 27 метров, и именно на этом пространстве гибли и получали ранения солдаты Жерома. Одним из первых пал генерал Бодюэн, командующий 1-й бригадой Жерома. Множество германских солдат, защищавших лес, теперь присоединилось к гарнизону в стенах Угумона, и один из них, рядовой Йоханн Леонхард, сражался у бойницы в садовой стене:

Мы едва успели занять позиции у стен, как толпы французов повалили из леса, собираясь занять ферму, однако опоздали! Ливень пуль, который мы обрушили на французов, был так ужасен, что трава вскоре покрылась их телами. Они отступали и продолжали наступать снова!

Германо-голландские войска, защищавшие лес, были вынуждены отойти в комплекс зданий. Поскольку со стороны леса попасть внутрь они не могли, им приходилось бежать вокруг стены. Их необъяснимая спешка послужила поводом для обвинения в панике и бегстве. Некоторые британские офицеры с презрением писали, что голландцы сбежали, но свидетели указывают, что они присоединились к гвардейцам в регулярном парке и находились в осаде, пока французы отчаянно штурмовали стену. Солдаты Жерома много раз шли в атаку и много раз их отбрасывали мушкетным огнем из бойниц в стене и с верхних этажей зданий. Один из немецких солдат, оказавшихся в этой осаде, писал, что огонь был убийственным, а на коротком расстоянии мушкеты били точно. Густой пороховой дым окутал здания и верхушки деревьев. Французы, отчаянно пытаясь захватить укрепление, бросили на нее еще одну пехотную бригаду. Это было непростительно. Артиллерии, чтобы разбить стены, у французов не было, не взяли они и лестниц, чтобы залезть на стены, но все-таки продолжали атаковать. Один французский пехотинец вспоминает, что «мертвые, умирающие и раненные складывались в горы». Подполковник Фрэнсис Хоум из 3-го гвардейского Королевского шотландского полка назвал безмерной бойню перед стеной. Он рассказывал, что раненые, лежавшие в этих кучах, постоянно просили его «приказать… стрелять в них, чтобы прекратить их мучения». Также в верхнюю часть леса била батарея из шести британских мортир, разнося в щепки дубы шрапнелью и осколками бомб, что увеличивало масштаб побоища.

Теперь более 9000 французских пехотинцев старались выбить с фермы людей Макдонелла. Не в силах перебраться через стену парка, французы попытались окружить здания, отправив людей справа и слева. Шато оказался в тяжелом положении, но с гребня подоспело подкрепление. Не с центра позиции Веллингтона, как надеялся Наполеон, но от гвардейских батальонов, расположенных сразу за шато. Часть этого подкрепления Веллингтон отправил лично со словами: «Туда, парни, ловите момент, и чтобы я вас больше не видел». Две роты колдстримцев бросились вниз с холма с примкнутыми штыками, смели французов с левого фланга и присоединились к защитникам в стенах фермы. Позже подоспели новые роты, пока, по словам подполковника Хоума, «в Угумоне и вокруг него не собрался целый 3-й полк и еще 8 рот колдстримцев. Количество солдат единовременно собравшихся в Угумоне, не превышало 1200 человек, включая и уцелевших стрелков из Нассау. И эти 1200 человек задерживали по меньшей мере 9000 французов».

Рядовой гвардеец Мэтью Клей, несъедобным завтраком которого стал обгорелый кусок свиной головы, был одним из защитников маленького, обсаженного кустарником огорода, находившегося через дорогу от большого амбара. Огород служил неважной оборонительной позицией против огромного числа французов, которые теперь штурмовали Угумон, так что защитникам приказали вернуться за стены, но Клей и еще один гвардеец, «очень стойкий и неустрашимый старый солдат», умудрились отстать от роты во время этого короткого отступления. Им пришлось остаться за стенами, где они перестреливались с врагом.

Я неблагоразумно взобрался на возвышенность, на которой стояла стена. Я думал, что способен в одиночку справиться с вражескими стрелками… Очень скоро обнаружил, что превратился в отличную мишень для них, потому что красный мундир прекрасно заметен издалека… Я продолжал обмениваться выстрелами с врагом через огород, но у них оказалось преимущество в виде живой изгороди, за которой они могли укрываться. Их пули били в стену позади меня… Мой мушкет пришел в негодность, к моей великой досаде. Оглядевшись, я заметил перед собой другой мушкет, которым тут же и завладел, заменив мой старый. Новый ствол еще не успел остыть от прошлого выстрела и оказался превосходным.

Через несколько минут Клей заметил, что ворота во двор фермы открыты, и оба гвардейца поспешили скрыться за ними, но смогли это сделать, лишь перебравшись через нескольких убитых французов:

Ворота были выщерблены пулями, в проеме лежало несколько вражеских тел. Одно из них особенно запомнилось. Это, видимо, был французский офицер, но разобрать было трудно. Лицо его было истоптано и покрыто грязью.

Всего один или два раза французам удавалось войти в ворота. Большинство отчетов о битве упоминают лишь одну атаку французов, в результате которой удалось проникнуть за стены. Однако Клей писал о двух случаях, и его свидетельство подтверждают мемуары защитников-германцев. Борьба за Угумон была яростной и беспощадной и продолжалась большую часть дня, но сейчас мы вынуждены оставить осаждающих и осажденных, потому что открыли огонь большие пушки в центре позиции Наполеона, возвещая первую главную атаку на гребень, занимаемый Веллингтоном. Угумон по-прежнему оставался неприступным, французам надо было еще притащить пушки, чтобы взять его стены, переломный момент настанет после полудня, однако небо над людьми Макдоннела уже огласилось канонадой.

Это заговорили большие пушки в центре императорской линии – они отпрыгивали, изрыгали в долину густой дым и обрушивали на гребень Веллингтона ядра и бомбы. А ветераны Пиренейской войны на гребне распознавали за канонадой и другой звук – pas de charge, ритм, который барабанщики отбивают во время наступления. Этот звук означал, что величайшая пехотная атака всех Наполеоновских войн начинается.

Грохот наполеоновских пушек сотрясал воздух над полями возле Мон-Сен-Жана, и от этого же звука дрожали окна в Париже. Единственная пушка стреляла от Дома инвалидов, военного госпиталя, построенного Людовиком XIV, служившего также домом призрения для инвалидов войны. Пушка стреляла не ядрами и не бомбами. Это был салют, напустивший густого порохового дыма на площадь для парадов. «Стреляет пушка Дома инвалидов!» – вспоминал Эмиль Лабретоньер, студент-математик. «Ты слышишь?» – спросил он друга, с которым делил комнату в Париже.

«Должно быть, это великая победа!» Мы разом поднялись и выбежали на улицу, узнать, в чем дело. Пушка салютовала в честь победы, которую император одержал над пруссаками при Линьи 16 июня. Мы отправились в кафе «Пиренеи», чтобы почитать новости. И ошалели от радости! Пушка у Дома инвалидов вернула нам детские воспоминания о триумфах, на которых мы выросли. Мы были пьяны от гордости… Я помню, с каким энтузиазмом студент из Гренобля по имени Руссо рассказывал нам, что Веллингтон захвачен, а Блюхер убит!

В начале июня Эмиль видел, как армия выходила из Парижа, это его очень впечатлило. Он назвал уходившие войска «превосходными» и решил, что они «полны такого задора», что непобедимы. Он ликовал от новостей про Линьи, а тем временем роялисты Парижа шептались и разносили слухи, стараясь очернить достижения императора. Однако в то воскресное утро пушка у Дома инвалидов спорила с роялистским унынием. Она заявляла о победе, и Эмиль, как и большинство парижан не мог дождаться вестей о триумфе императора. «Наконец-то, – писал он, – мы снова сражаемся!»

И он был прав.

Наполеон и Веллингтон по-разному использовали артиллерию. Поначалу при Ватерлоо у императора было гораздо больше пушек – 246 против 157 у Веллингтона, и все эти пушки были тяжелее. Французская и прусская армии использовали 12-фунтовую пушку, а у британцев самыми тяжелыми были 9-фунтовые. Император учился на артиллериста и в свои пушки верил крепко. Он любил собирать их в «гран-батарею» и использовать как наступательное оружие против оборонительного. В 1809 году при Ваграме Наполеон вырвал сердце австрийской армии при помощи «гран-батареи» из 112 пушек. Теперь, при Ватерлоо, он собрал новую «гран-батарею» из 80 пушек.

Конечно, французские пушки годились и для обороны, но Наполеон знал, что вражескую позицию нужно «подразмять», прежде чем брать атакой. В том и была задача «гран-батареи» – развалить строй врага, прежде чем его атакует пехота или кавалерия. Атакующие войска будут подходить под огнем вражеских пушек, поэтому второй задачей наполеоновской артиллерии был контрбатарейный огонь, чтобы уничтожить или обезвредить батареи врага.

Веллингтон решил не собирать свои пушки в «гран-батарею», а вместо этого разбросать их по всей позиции, так, чтобы они могли обстрелять атакующего врага в любом месте. В основном британо-голландские пушки использовались для обороны, применять их для контрбатарейного огня было строго запрещено. Если отдельная пушка начинала артиллерийскую дуэль с вражеской батареей, она с высокой вероятностью навлекала на себя огонь других пушек, неизбежно оказывалась со сломанными колесами или разбитым лафетом, становилась непригодной и требовала ремонта. Капитан Мерсе выяснил это, когда ослушался приказа и открыл огонь по вражеской батарее. Открытие удивило его:

Я отважился на глупость, за которую мог дорого поплатиться, окажись наш герцог поблизости. Я рискнул ослушаться приказа и открыть медленный, прицельный огонь по батарее, думая, что моя 9-фунтовка заставит замолчать их 4-фунтовки. Каково же было мое изумление, когда на первый же наш выстрел ответили с полдюжины джентльменов превосходящего калибра, о присутствии которых я даже не подозревал. Их перевес мы тут же ощутили на себе… Я сразу же понял, что сотворил глупость и прекратил огонь. Они сделали то же самое. Только 4-фунтовки продолжали канонаду, как прежде, но это еще не все. Первого человека из моей команды зацепило именно в этой злополучной перестрелке. Никогда не забуду, как закричал бедный малый, когда его ударило. Это был один из последних их выстрелов, и левую руку парню размолотило в куски.

Мерсе повезло, что герцог не видел его попытки вести контрбатарейный огонь. В этот день, чуть позже, Веллингтон заметил, как одна из его батарей пыталась проделать то же самое. Он приказал арестовать командира батареи. А в самом начале этого дня, когда французы вывели свои войска и ждали, пока подсохнет земля, другой командир британской батареи увидел, как Наполеон делает смотр своей армии на дальнем гребне. Поблизости оказался Веллингтон, и командир попросил разрешения выстрелить и попытаться убить императора. Герцог раздраженно ответил, что у главнокомандующих хватает других дел, кроме как стрелять друг в друга. Разрешения не последовало. Британо-голландские пушки служили для защиты гребня, а не для нападения на вражеские позиции, пусть даже ради убийства императоров.

Наполеон, напротив, применил свои орудия для нападения и около часу дня приказал «гран-батарее» начать бомбардировку позиций Веллингтона. Половину батареи составляли большие 12-фунтовые пушки, остальную часть – 8- и 6-дюймовые мортиры. Мерсе утверждал, что его обстреляли 4-фунтовки, но у французов таких не было, так что его обидчиками были 6-фунтовые, самый малый калибр среди французских пушек у Ватерлоо, либо 5,5-дюймовые мортиры. Мортиры в тот день работали вовсю, потому что могли вести огонь через препятствие, в данном случае через гребень, за которым укрылась большая часть войска Веллингтона.

«Гран-батарея» находилась на правом фланге наполеоновской позиции, пушки выдавались на склоне далеко вперед, навстречу британо-голландской армии. Их целью была левая часть гребня, от Ла-Э-Сент до маленького укрепления Паплот. Их задачей было измотать защитников ядрами и бомбами. От письма к письму, от дневника к дневнику солдаты той эпохи рассказывают об ужасах бомбардировок. Когда огромные снаряды врезаются в строй, когда взрываются бомбы, им остается только гибнуть. Однако именно поэтому Веллингтон всегда старался располагать своих солдат под прикрытием обратного склона. Это защищало не полностью, но заметно снижало воздействие «гран-батареи».

Расстояние невелико, 600–800 метров, а пушки велики. 12-фунтовая пушка весит почти 2 тонны и требует 15 человек обслуги, чтобы перенацеливать этого монстра после мощной отдачи от каждого выстрела. Хорошо обученный расчет может производить два выстрела в минуту, но это редкий результат, а в такой грязи, как при Ватерлоо, – почти недостижимый. Марк Эдкин в своей знаменитой книге «Кавалер Ватерлоо» (The Waterloo Companion) заключает, что «гран-батарея» в направлении восточной части гребня Веллингтона выпускала в минуту 4000 ядер и бомб на протяжении получаса, перед атакой пехоты. В металле это выходит очень значительный вес, но цели распределялись в ширину, глубину, да и большая их часть была скрыта от канониров. Обратные склоны защищали британо-голландскую пехоту, хотя, разумеется, полной защиты обеспечить не могли. Подполковник Фрэнсис Хоум, перед тем как отправиться в подкрепление гарнизону Угумона, как раз находился на гребне, над шато, и эту часть позиции Веллингтона обстреливали другие французские пушки. Однако тут они не наносили большого урона. «На таком расстоянии попаданий не было, – писал Хоум. – Стреляли выше, поверх нас». Однако со временем французские артиллеристы подкрутили подъемные винты орудий, и снаряды начали падать среди «красных мундиров», которым приказали залечь. Одно из ядер «жестоко растерзало» лейтенанта Симпсона. «При этом он оставался в полном сознании и понимал свое положение. Он просил только, чтобы его избавили от боли, но все-таки прожил до вечера».

Если бы Веллингтон не укрыл свои войска, как Блюхер при Линьи, если бы их видели французские канониры, бойня вышла бы куда страшнее, но французские артиллеристы могли только догадываться, где прячется пехота, и снимала сливки с гребня, надеясь, что ядро приземлится посреди врагов. Артиллеристы стояли в ряд (как вспоминал «гран-батарею» французский офицер) и «закладывали заряды, забивали их в ствол и раскручивали фитили, чтобы те лучше разгорались»:

За ними стояли капитаны орудий, почти все пожилые, и отдавали приказы, как на параде. 80 пушек палили одновременно, перекрывая все прочие звуки. Всю долину заполнял дым. Через секунду или две вновь слышались чистые, спокойные голоса капитанов: «В дуло! Прибей заряд! Наводи! Пли!» Так продолжалось полчаса без перерыва. Мы едва могли видеть наших товарищей, когда на другом конце долины англичане тоже открыли огонь. Мы слышали свист их ядер в воздухе, тяжелые шлепки, когда они ударялись в землю, – и другой звук, когда мушкет разбивается в щепки, человека отбрасывает на 20 шагов назад, а все кости у него переломаны.

Прицеливаться точно не получалось. Стволы не были нарезными, зазор менялся с каждым выстрелом, также мешал дым. В тот день ветер почти стих, дым застаивался в вязком воздухе, и после первого же выстрела французским артиллеристом стало очень непросто разглядеть цели, но расстояние было известно, и капитаны корректировали угол подъема ствола после каждого выстрела. В 1835 году британцы тестировали артиллерию времен Наполеоновских войн и выяснили, что при стрельбе с 548 метров цели достигают 9 снарядов из 10, хотя с увеличением дистанции точность значительно падает. Мишенями служили барьеры, имитирующие пехоту в линии. Отличный тест, потому что установить точность попадания в меньшую цель, например в одиночное орудие, сложно. Однако, если ядро находило цель, ущерб мог быть катастрофическим. При Ватерлоо одно французское ядро весом 5,5 килограмма диаметром 12 сантиметров одним ударом убило и ранило 26 человек. К счастью для британо-голландской армии, большая часть канонады «гран-батареи» гремела даром, благодаря уловке Веллингтона с обратным склоном.

В зоне обстрела «гран-батареи» находилось около 15 000 германо-британо-голландских солдат, но почти все они были укрыты за вершиной гребня. Французы знали, что они там, хоть и не видели их. Они могли видеть некоторых офицеров и стрелков перед батальонами, многие в армии Наполеона знали про привычку Веллингтона прятать свои войска. Разрозненные орудия на видимом склоне были плохой мишенью. Артиллеристы Наполеона хотели ослабить позиции защитников гребня, но для пушек это было невозможно. Мортиры, перебрасывавшие снаряды за гребень, были опаснее.

Шум стоял страшный. 80 пушек, стреляя даже один раз в минуту, наполняют воздух ударным буханьем, а к этой какофонии добавлялись еще и другие орудия. Дым сгущался перед воронеными дулами, выстрелы веером раскладывали рожь перед каждой пушкой. Один солдат описал звук ядра, летящего над головой: как будто этажом выше катят по деревянному полу тяжелую бочку эля. На самом деле шум был таким оглушительным, что некоторые решили – над бельгийскими полями разразилась еще одна гроза.

Бомбардировка была чудовищной, как писал офицер 92-го полка, но жертв оказалось немного. Пехота лежала или сидела, да и грязь сделала свое доброе дело. Мортирные бомбы зарывались в глину, которая гасила энергию взрыва. Один ганноверский офицер заметил, что «жертв было бы намного больше, если бы дождь не намочил землю, так что ядра теряли в ней свою убойную силу, которую сохранили бы, ударившись о твердую землю». И все-таки некоторые выстрелы попадали в цель. Капитан Фридрих Вайц записал, как жестоко пострадала артиллерия союзников:

Три орудия недавно прибывшей батареи были разбиты, не успев сделать ни единого выстрела, а один из зарядных ящиков взорвался, когда проезжал мимо 1-го батальона. Кони, везущие пылающий зарядный ящик, испугались и понесли прямо к большому артиллерийскому парку, откуда и выезжали. Катастрофу предотвратили несколько драгун, которые подоспели вовремя, догнали коней, закололи их и повалили.

Ветераны союзных войск видели и слышали такую канонаду прежде, хотя редко настолько мощную, а вот на новичков шум, дым, крики раненых людей и лошадей оказывали сильное впечатление. Одна бригада, похоже, пострадала особенно сильно – голландская бригада Биландта и бельгийские батальоны. Большинство историков, изучающих Ватерлоо, отмечают, что те по ошибке вышли на передний склон и понесли такие потери, что почти бежали, хотя на самом деле всего лишь отступили за гребень. Перед ними проходила дорога вдоль гребня, по бокам ее рос густой кустарник. Лейтенант Айзек Хоуп, офицер, описывавший ужасы канонады, рассказал, что эти кусты «хоть и не защищали солдат от вражеского огня, но хотя бы не позволяли врагам их увидеть».

Перед дорогой, на переднем склоне, французские пушки были полностью открыты для французской артиллерии. Там располагались 34 пушки, их обслуживало около 1000 людей. Казалось бы, 1000 – это много, но кроме расчетов, которые заряжали, целились и стреляли, требовались еще и люди, которые подносят заряды из ящиков, находящихся позади. Эти люди, находясь под обстрелом врага, сами продолжали стрелять, наводя орудия не на окутанную дымом «гран-батарею», но дальше, туда, где корпус д’Эрлона строился для атаки. На дальнем гребне собрались 18 000 французских пехотинцев, и британо-голландские пушки целились в их тесные ряды.

Самыми тяжелыми у британцев были 9-фунтовки, но их дополняли 6-фунтовки и мортиры. Британцы старались использовать свои мортиры как пушки, стреляя по весьма пологой траектории, а французы часто поднимали орудийный ствол на целых 30°. При Ватерлоо у британцев не было нужды в стрельбе навесом через препятствие, потому что французы не воспользовались приемом Веллингтона, не спрятались за обратный склон, и мортиры могли палить прямо по вражеской пехоте сквозь клубящиеся облака дыма. Британские пушки стреляли попеременно бомбами, ядрами и «тайным» британским оружием – шарообразными картечными ядрами.

Французы знали все о сферическом картечном ядре, но им никак не удавалось скопировать его. Картечь изобрел Генри Шрэпнел, королевский артиллерийский офицер. Это была бомба, которая взрывается над противником, поливая его ливнем мушкетных пуль. Когда бомба была исправной, то все шло хорошо, но неисправная сеяла смерть сразу же. В 1813 году на Пиренейской войне одно шрапнельное ядро убило всех людей и лошадей французской орудийной команды. Иногда трение между порохом и пулями внутри ядра приводит к тому, что ядро взрывается прямо в канале ствола. Эту проблему не могли решить полстолетия, но, к счастью для артиллеристов, такое случалось редко, и шрапнельное ядро считалось относительно надежным. Однако толк от него был, только если пушкарь отрезал шнур запала до нужной длины, то же искусство требовалось и для обращения с бомбами. А бомба представляла собой просто железный шар с порохом и запальным фитилем. Фитиль продевался в отверстие в шаре и загорался при выстреле. Если обрезать фитиль слишком коротко, бомба взорвется на полпути и никому не причинит вреда. Если шнур слишком длинный, то бомба приземлится с горящим, искрящимся фитилем и храбрый человек может потушить его. Правильная длина фитиля зависит от расстояния до цели. Осколки от бомбы разлетаются на 18 метров. Все артиллеристы при Ватерлоо были экспертами в обрезании фитиля, но от обеих воюющих сторон имеется множество свидетельств о низкой эффективности бомб из-за грязи. Майор Жан-Батист Лемонье-Делафос, штаб-офицер, находился на левом фланге, вдали от «гран-батареи», стрелявшей по британскому гребню. Он следил за сражением за Угумон, а сразу за ним находилась бригада карабинеров – тяжелая кавалерия, подобно кирасирам, носившая нагрудники и высокие кавалерийские ботинки с голенищами. Холм, где расположился Лемонье-Делафос, находился под обстрелом британо-голландских пушек, расположенных над Угумоном. Многие их снаряды падали посреди кавалеристов. Лемонье-Делафос вспоминал:

Чтобы выйти из зоны обстрела, бригада передвинулась влево, насмешив генерала Фуа: «Однако! Большие ботинки не выносят грубости!» Мы встретили ядра, не двинувшись с места. Они обдавали нас грязью и мокрой землей, оставляя борозды, похожие на следы от колес. В этом нам очень повезло, потому что многие снаряды зарывались в землю или тонули, пока катились в грязи.

Канонада над Угумоном свидетельствует, что битва при Ватерлоо – не ряд отдельных событий, не акты в пьесе. Ватерлоо часто описывают таким образом: акт первый – атака на Угумон; акт второй – атака корпуса д’Эрлона. Однако эти два события конечно же происходили в одно и то же время. Пока корпус д’Эрлона угрожал левому флангу Веллингтона, на правом тоже царили дым, стрельба и смерть. Всего этого герцогу досталось изрядно. Из-за дыма он был лишен четкого обзора, почти ничего из происходящего при Угумоне видно не было, потому что возвышенность закрывала шато от командного пункта на гребне. Французские ядра и бомбы летели мимо него, а в ушах звучали не пушечные залпы и взрывы, а крики раненых, барабаны на дальнем гребне и звуки игравших с обеих сторон полковых оркестров. Один офицер рассказывал, что воздух дрожал от летящих ядер и бомб и раскалялся от выстрелов больших пушек. Ощущалось это, как если бы вы решили войти в нагретую печь. Герцог обладал великим талантом оставаться спокойным в подобном сумбуре, концентрироваться на важном и отметать несущественное. Он знал, что главная атака придется на левый фланг, поэтому проехал вдоль этой части гребня, чтобы проинспектировать войска, которым придется выдерживать атаку, но разбираться с угрозой доверил командовавшему здесь генералу Пиктону. Он знал Пиктона и доверял ему, так же как доверял Макдонеллу в Угумоне. Он разглядывал дальний гребень в подзорную трубу, пытаясь понять, что замышляет Наполеон, однако он наводил окуляр и на восток.

Тем же занимался и Наполеон, потому что оба они ждали подкрепления. Веллингтон знал, что ему нужны войска Блюхера, он никогда бы не остался на этом низком гребне Мон-Сен-Жан, если бы ему не пообещали помощь прусской армии. Наполеон ждал корпус Груши, его 33 000 человек и 96 пушек дали бы ему перевес в численности и позволили победить человека, незаслуженно носившего титул покорителя покорителя мира.

И вот далеко на востоке, откуда обоими ожидалась помощь, показались войска.

Эти войска находились в 10 километрах, а день выдался облачный, временами дождливый. Герцог Веллингтон вспоминал, что ему 50 раз за день пришлось снимать и надевать плащ, поскольку дождь прокатывался над полем битвы. Даже в ясный день на таком расстоянии трудно разглядеть штандарты, а дожди и завеса дыма делали это вовсе невозможным. Видно было только выезжавших из леса всадников в темной униформе. Однако Наполеон уже знал, кто это.

То были пруссаки, авангард корпуса фон Бюлова, а Наполеон это знал, потому что его конные разъезды захватили прусского офицера, везущего письмо Веллингтону. Посыльного привели к Наполеону, и тот поведал императору, что прусская армия провела спокойную ночь в Вавре, где никаких французских войск не обнаружили. «Мы решили, что они отправились в Плансенуа», – сказал посыльный, имея в виду, что пруссаки решили, будто Груши не стал их преследовать, а вернулся обратно к Наполеону. Плансенуа был деревней позади правого крыла Наполеона.

Наполеон уже понимал, что Груши ничего подобного не сделал. В то утро спозаранку Груши отправил письмо, и письмо это было почти таким же путаным, как и приказ Наполеона самому Груши:

Сир, все сообщения и сведения подтверждают тот факт, что враг отступает в Брюссель, чтобы собрать силы или соединиться с Веллингтоном… К счастью, погода этой ночью была столь ненастна, что они не могли уйти далеко… Я сейчас собираюсь двинуться на Сарт-а-Вален, откуда направлюсь к Корбэ и Вавру.

Другими словами, Груши понятия не имел, где находятся пруссаки и что они делают, и он собрался на север, воображая, что из Вавра пруссаки двинутся в Брюссель. Определенно, он был не в той диспозиции, чтобы остановить Блюхера на пути к Мон-Сен-Жану. Все это Наполеон уже должен был понимать. Пруссаки подошли на помощь Веллингтону, их уже видно, а Груши все еще ползет в Вавр, но ответ Груши, который Наполеон продиктовал маршалу Сульту, поражает благодушием:

Ваше перемещение из Корбэ в Вавр согласуется с замыслами Его Величества. Тем не менее Император просит меня сообщить, что вам следует совершить маневр в нашем направлении и постараться оказаться вблизи нашей армии, прежде чем иные соединения окажутся между нами. Я не указываю вам определенного направления.

И снова смысл послания, мягко говоря, ускользает. Император одобряет то, что Груши все свои войска отправил на север, в Вавр, в то же время предлагает маневрировать на запад, чтобы не допустить соединения войск Блюхера с армией Веллингтона. Прежде чем отправить депешу, маршал Сульт добавил спешный и более осмысленный постскриптум:

Перехваченное письмо говорит нам, что генерал Бюлов собирается атаковать наш правый фланг. Похоже, что мы уже видим его войска… Значит, не теряйте ни минуты, отправляйтесь к нам и разбейте Бюлова, которого вы сейчас ловите.

«Не теряйте ни минуты, отправляйтесь к нам». Это совершенно ясное указание Груши спешить на запад, на императорскую битву, и атаковать пруссаков, потому что они подходят к правому флангу Наполеона. Эта депеша дошла до Груши только в середине дня, к тому времени он уже сражался с арьергардом, который Блюхер оставил в Вавре. 33 000 человек и 96 пушек под командованием Груши одерживали победу, но это ничего не значило, потому что настоящая битва – решающая битва – происходила на западе.

Груши не пришел на помощь Наполеону. Неясно, когда император осознал, что 33 000 человек не придут к нему на подмогу, но около часу дня это стало очевидным. Пруссаки показались, Груши – нет. Наполеону следовало сделать выбор. Перед ним была армия Веллингтона, притом он знал, мощные силы пруссаков подходят справа. Император сильно проигрывал в численности войска и все-таки настаивал на том, что у него хорошие шансы выиграть битву. «Этим утром у нас было девяносто шансов из ста, – сказал император Сульту. – Теперь остается шестьдесят». Более предусмотрительный полководец, возможно, подумал бы о том, чтобы поменять тактику и отступить к югу, а затем искать новой возможности разделить союзников, но Наполеон верил, что держит победу за хвост. Все, что ему требуется, – разбить линию Веллингтона, отправить британо-голландские войска в паническое бегство, а затем развернуться к новому врагу. Войска Блюхера были еще далеко, авангарду оставалось около 10 километров пути, и остальным колоннам пруссаков также требовалось время, чтобы пробраться узкими сельскими дорогами. Чтобы прусские колонны дошли до Мон-Сен-Жана, требовалось много времени, еще больше – чтобы привести подошедшие войска в боевую готовность. Император считал, что времени у него достаточно, и все-таки отправил 3500 кавалеристов, 7000 пехотинцев и 28 пушек, чтобы с восточной стороны создать новую линию, которая защитила бы его правый фланг от любой прусской атаки. Битва едва началась, Наполеон собирался атаковать британцев в лоб, но уже потерял 9000 человек, занятых при Угумоне, а теперь отправлял людей на противоположный фланг. Император надеялся заставить Веллингтона выслать подкрепление на Угумон и тем ослабить центр линии британцев, но вместо того французы тратили резервы, отправляя их на собственные фланги.

Но даже и теперь, в середине дня, Наполеон считал, что может уничтожить армию Веллингтона до подхода прусских войск. Инструментом уничтожения должны были послужить четыре атакующие колонны корпуса д’Эрлона.

Пушки «гран-батареи» стрелять больше не могли, потому что на линии огня маршировали 18 000 пехотинцев. Теперь батарея не откроет огонь, пока пехота не спустится в долину. Тогда можно вести безопасный огонь поверх их голов. Однако это требует времени, потому что батальоны обходят пушки, а потом строятся в атакующие колонны. Кричат сержанты, офицеры проверяют строй, а британо-голландское ядро влетает в ряды солдат, и рвутся бомбы в пятнах пламени, со страшным визгом разлетается шрапнель.

Наконец все готовы. Вновь гремят барабаны, отбивая pas de charge, орлы блестят над трехцветными флагами, орудия «гран-батареи» готовы открыть огонь, и четыре могучие колонны идут в атаку.

8. «Что за ужасные серые кони, как они дерутся!»

Генералу Жан-Батисту Друэ, графу д’Эрлону, требовалось отличиться. Его эскапада от 16 июня, когда он сводил свой 1-й корпус от одного поля боя до другого и ни на одном не сразился с врагом, привела Наполеона в ярость. Однако если д’Эрлону удастся сломить линию обороны Веллингтона, все будет прощено и забыто. И по счастью, эта грандиозная атака проводилась против более слабого крыла герцога.

В своем правом фланге Веллингтон был настолько заинтересован, что сделал его почти вдвое сильнее восточного, левого. Самые сильные соединения и большая часть пушек располагались на западе, у дороги на Брюссель, а корпус д’Эрлона атаковал восточное крыло. В атаку шли 18 000 пехотинцев в четырех колоннах, и тут снова стоит вспомнить, что слово «колонна» может сбить с толку. Можно вообразить себе удлиненное формирование, узкая часть которого нацелена на врага, подобно копью. На самом же деле колонна по форме больше напоминала кирпич, обращенный к противнику боком, атака д’Эрлона состояла из четырех таких кирпичей, в каждом – по французской пехотной дивизии. Вперед они продвигались не вместе, а эшелоном. Слева ведущей была 1-я дивизия генерала Кио. Солдаты Кио двигались поблизости от дороги, а некоторые даже шли по ней. Этим людям предстояло атаковать германский гарнизон Ла-Э-Сент и гребень за ним. Пехоту 1-й дивизии на левом фланге защищала тяжелая кавалерия, 800 кирасиров. Дивизии Кио требовалось ударить в линию обороны Веллингтона первой, за ней вскоре следовали 2, 3 и 4-я дивизии, одна за другой. 2-я дивизия шла непосредственно справа от Кио и так далее, до 4-й, которая атаковала восточный край гребня, а часть ее атаки приходилась на укрепленную ферму Паплот. Таким образом, штурм осуществлялся на всей восточной части линии обороны Веллингтона, от Ла-Э-Сент до Паплота. Также с внешнего фланга 4-й дивизии двигалась часть конницы.

Всего через долину маршировали 33 французских батальона, их ожидали 17 батальонов союзников: 5 от голландской армии, 4 ганноверских и, что самое важное, 8 испытанных британских батальонов. Эта статистика вводит в заблуждение, поскольку французский батальон обыкновенно был меньше британского, примерно 550 человек против 650, но все же численное преимущество оставалось на стороне французов. Из всех атакующих батальонов четыре были вовлечены в отдельные бои на флангах, за Ла-Э-Сент и Паплот, но основная часть корпуса д’Эрлона направилась на голую вершину, протянувшуюся на 1200 метров между этими импровизированными крепостями.

Но эта вершина лишь казалась голой. На самом деле на переднем склоне расположились орудия союзных войск. Однако за этими пушками атакующая пехота могла разглядеть только кусты, ограничивающие дорогу, идущую по верху гребня. Кусты – невеликая помеха. Капитан фон Реттбург от артиллерии Королевского германского легиона записал, что кусты частично вырубили для прохода пушек и солдат. Между рядами кустов проходила узкая, раскисшая дорога, а за ней – пологий обратный склон, где ждала основная масса защитников, лежа или сидя, чтобы не получить ядром из-за гребня.

Обычно французский батальон в колонне стоял по две роты в ширину и девять рядов в глубину, значит, в каждом ряду находилось около 60 человек. Однако для этой атаки д’Эрлон построил свои четыре дивизии в необычном порядке. Каждый батальон стоял в линию. Обычную французскую линию, в три ряда. Затем батальоны составили один за другим в гигантский прямоугольник. Таким образом, 3-я дивизия генерала Марконье стояла линией в 8 батальонов, образуя 24 шеренги, по три для каждого батальона. Эта дивизия шла в бой, имея в составе 4000 человек, так что каждая шеренга состояла приблизительно из 160 солдат. В действительности шеренги были немного короче, потому что 8 батальонов отправили вперед своих застрельщиков, чтобы те разведывали путь перед колонной, но, когда дело дойдет до схватки на вершине, эти легкие отряды должны были вернуться в строй. 24 шеренги по 150–160 человек образовывали мощную колонну – построение необычное, но не новое. Почему же д’Эрлон его выбрал? Как и многие другие французские офицеры при Ватерлоо, он сталкивался с британской пехотой на Пиренейской войне и знал, что двухрядная британская линия позволяет «красным мундирам» растягиваться широко и использовать каждый мушкет, расстреливая голову колонны противника, которая едва может ответить, потому что большинство ее солдат находятся в глубине колонны и вести огонь не могут.

Но как же колонна может одолеть такую линию? Один из ответов: надеяться на артиллерию и застрельщиков, ослабляющих линию обороны. Однако обратный склон сводит на нет все усилия артиллерии, а французским застрельщикам противостоят британо-голландские застрельщики, поэтому д’Эрлон понимал, что его солдатам придется встретиться со смертоносными британскими линиями. Чтобы решить подобную проблему, можно скомбинировать колонну и линию. Ведущий батальон колонны уже находится в линии – во французской трехрядной линии, в которой каждый солдат может использовать мушкет. Остальные батальоны могут отойти в стороны, словно раздвижные дверцы, раскладывая линию влево и вправо. Французская военная школа учила, что колонна всегда должна перестраиваться в линию в момент атаки, но само перестроение часто оказывалось слабым местом, особенно перед лицом обученного противника, стоящего широкой линией, способной стрелять в центр с флангов. Таким образом, решение предлагалось в виде необычного построения. Кроме того, ведущий батальон в перестраивании не нуждался, но мог вести беглый огонь, прикрывая последующие батальоны, пока они расходятся в стороны.

Но, прежде чем эти выкладки проверять на практике, нужно дойти до вершины британского гребня, а до того пересечь широкую долину под огнем союзной артиллерии. Британским и голландским пушкам, расположенным на передних склонах, предлагалась мишень, не попасть в которую невозможно. И их тяжелые ядра врезались во французский строй, над головами солдат начала рваться шрапнель. Чем дальше продвигались французы, тем чаще по ним били картечью.

Картечь была самым эффективным в наполеоновское время оружием против живой силы. Она проста и отвратительна, вроде консервной банки, наполненной мушкетными пулями. Существовало два типа картечи – легкая и тяжелая. Различались они весом пуль. Когда стреляли картечью, банка стартовала из жерла пушки, а пули разлетались в разные стороны, превращая пушку в гигантский пулемет. Канониры часто били двойным зарядом, закладывая картечь вместе с ядром. Картечь годилась для ближнего боя, а на расстоянии более 550 метров была бесполезна. Британские генералы приказывали поберечь ее, пока расстояние до противника не сократится до 320 метров. На таком расстоянии конус разлетания пуль составляет более 30 метров в ширину. Конечно, некоторые пули уходили мимо цели – в воздух ли, в землю, но на малом расстоянии против массового скопления противника картечь была страшным оружием. Корпусу д’Эрлона еще повезло, что против них стояли всего 36 пушек союзников, и часть из них успела выйти из строя, но и оставшихся хватило, чтоб нанести французам колоссальный ущерб. Капитан фон Реттбург от артиллерии Королевского германского легиона наблюдал, как его 9-фунтовки проделывают в ближайшей французской колонне огромные дыры. Колонна противника находилась справа, так что он мог вести огонь по диагонали и видел, как французы ломают строй, подкошенные ядром или картечью. Пушки сеяли смерть с сумасшедшей эффективностью, но им не хватило сил, чтобы остановить наступление больших колонн. Грубая оценка показывает, что союзники могли успеть выпустить по наступающим французам около 600 снарядов – снарядов, бомб или картечных.

Капитан Пьер-Шарль Дютильт служил в 45-м полку. Ему досталась сомнительное счастье быть офицером в ведущем батальоне колонны генерала Марконье, третьей по счету. Он писал:

Наш черед настал. Приказ к началу атаки был встречен задорными криками: Vive l’Empereur![20] Все четыре колонны, держа оружие на изготовку, двинулись вниз по склону. Нам предстояло взобраться на противоположный склон, где англичане удерживали гребень и откуда нас обстреливали их батареи. Расстояние было невелико, в среднем пешком его можно пройти за 5–6 минут, но мягкая, размокшая земля и высокая рожь очень сильно замедляли передвижение. В результате английским пушкарям выпало вдоволь времени, чтобы разнести нас в клочья.

Молодой очевидец тех событий Луи Канле, завтрак которого приправили порохом, находился в 28-м полку, в линии 1-й дивизии, ближайшей к шоссе. Он видел самого д’Эрлона посреди колонн и слышал крик генерала: «Сегодня мы должны победить или умереть!»

В ответ на эту короткую речь крик: Vive l’Empereur! – зазвучал из каждых уст, забили барабаны, и началось движение колонн… В этот момент вражеские батареи, стрелявшие только ядрами и бомбами, отправили нам картечь, их снаряды опустошали наши ряды. Мы едва прошли сотню шагов, когда командир нашего 2-го батальона Марэн получил смертельное ранение. Капитана моей роты Дюзе убило двумя ядрами. Пали адъютант Юбо и знаменосец Крос… Со вторым залпом английских пушек барабанщик гренадеров Лекуантр лишился правой руки.

Лекуантр продолжал бить в барабан уцелевшей левой рукой, пока не обессилел от потери крови, однако пережил эту битву. Как все французские барабанщики, он отбивал pas de charge, ритм, которым у французов всегда сопровождались атаки. Молодой британский офицер запомнил этот ритм так: «И-рам-дам, и-рам-дам, и-рамадам-дамадам, дам, дам!» Затем следовала пауза, во время которой многие кричали: Vive l’Empereur! И над всем этим грохотали большие пушки – какофония битвы. Как если бы они надеялись, по выражению Кинкейда, «выцарапать нас из-под земли» одной лишь силой звука.

Луи Канле вспоминал, что французские офицеры все время кричали: «Сомкнуть строй!»

После третьего залпа от нашего батальона осталась примерно рота. И снова прозвучала эта жуткая команда: «Сомкнуть строй!» Однако она отнюдь не наполняла наши сердца ужасом или отчаянием. Наоборот, воодушевила нас, вдохнула мысли не только о победе, но и о мести за несчастных товарищей, которые умирали у нас на глазах.

Канле писал, что колонне потребовалось 20 минут, чтобы пересечь мокрое, засаженное рожью поле, которое он полагал возможным пройти пешком за 5–6 минут, да еще передвижение нарочно замедляли. Капитан Дютильт решил, что французы слишком спешат, рискуя сгоряча разрушить боевой порядок:

Спешка и энтузиазм становились опасны, поскольку путь до врага оставался еще долгий, и солдаты вскоре утомились бы, в полной амуниции передвигаясь по вязкой земле, отрывающей штрипки на брюках, а иногда и отнимающей обувь. В рядах скоро возник бы беспорядок, особенно когда голова колонны подойдет на расстояние поражения для вражеского огня.

Чтобы пересечь долину, потребовалось 15–20 минут, и все это время колонны прореживались ядрами, бомбами и картечью, но продолжали идти, теперь уже вверх, хоть и по пологому склону. В головной части колонн уже начался бой, там сражались стрелки обеих сторон, но, когда огромные колонны подошли к вершине, французские стрелки откатились назад, чтобы вернуться к своим батальонам. Они отбросили вражеских застрельщиков, но не переходили гребень и не стреляли в солдат на другом склоне. Эту работу они оставили большим колоннам.

Канониры союзников дали последний залп картечи, пробив кровавые дыры в рядах наступающих, затем оставили свои пушки и бросились под защиту пехоты, за гребень. Один британский канонир в панике заклепал запальное отверстие железным гвоздем, боясь, что враг захватит и использует орудие. Теперь пушки союзников молчали, прекратила огонь и французская артиллерия, опасаясь попасть в свою же пехоту, находившуюся почти на вершине гребня. На левом фланге французские войска преуспели, выбив стрелков Королевского германского легиона из сада Ла-Э-Сент. Те попрятались в постройках фермы, и локальное сражение продолжилось, как в Угумоне. Ла-Э-Сент окружала высокая каменная стена, но бойниц в ней проделали мало. Тем не менее ее германский гарнизон удерживал значительно большее количество неприятельских сил. Тощий Билли, принц Оранский, видя угрозу ферме, отправляет туда на помощь ганноверский батальон и точно так же, как при Катр-Бра, настаивает, чтобы батальон построился в линию. Батальон наступает справа от главной дороги, с противоположной стороны от места, где колонны приближаются к вершине холма, но этот фланг у французов прикрывают 800 кирасиров. Ганноверцы увидели кавалерию слишком поздно и были разбиты, знамя их оказалось захвачено.

Но битва при Ла-Э-Сент – не основное сражение. Германцы сидят в осаде, а французы, хоть и окружили ферму, не могут ни одолеть стены, ни взять приступом прочные ворота. В амбаре ворот не было, но легионеры забаррикадировали вход и держали оборону. На другом фланге из Паплота выбили защитников, задавив их числом, но и это было не столь важно. Победить можно, только если удастся взять гребень и пробить линию обороны герцога.

Пушки «гран-батареи» прекратили пальбу, и тяжелые клубы порохового дыма медленно уплыли на восток, открывая вид на долину. И французы увидели победу. Они видели, как масса людей в голубых мундирах поднялась на гребень. Позади них лежали огромные валки окровавленной ржи и бесчисленные тела – и мертвые, и изувеченные, и раненные, ползущие назад, к молчащим пушкам. Однако французские орлы высоко реяли над британским гребнем. Офицер французского штаба взглянул на Наполеона, чтобы узнать, какие чувства он испытывает. «На его лице читалось удовлетворение, все шло как надо, и, несомненно, в тот момент он был уверен, что выиграл сражение». Маршал Сульт считал так же. Глядя на постепенно разворачивающиеся на поле боя события, он даже нашел время, чтобы черкануть письмо другу, в Париж, написав, что битва идет превосходно и подает все надежды оказаться победоносной.

А ведь Сульт ранее уже сражался с Веллингтоном и должен был лучше знать герцога.

Молодой Луи Канле пережил переход через долину. Он видел вокруг убитых и изувеченных, но сам остался невредим. Подъем на гребень был труден, потому что земля до такой степени промокла, а ржаные стебли настолько переплелись, что, когда Канле добрался до кустов на вершине гребня, штрипка на его правой брючине порвалась. Штрипки помогали обуви держаться на ногах, и теперь нога выскользнула из ботинка. Он нагнулся, чтобы вытащить ботинок из грязи, и в этот момент мушкетная пуля пробила его кивер насквозь, проделав дыру в металлической пластине с номером полка. Пуля только задела скальп. Если бы не застрявший в грязи ботинок, Канле был бы убит.

Вероятно, эту пулю выпустил солдат из бригады Биландта, голландского соединения, занимавшего позицию позади живой изгороди. Или, может быть, палил кто-то из британо-голландских застрельщиков, отступавших поверху, там, где кусты росли по бокам размокшей дороги. Французы остановились мгновенно, но не потому, что боялись того, что ждало их за кустами, а потому что пришло время перестраиваться в линию. Колонна сделала свое дело, переправив массу людей через долину, теперь все решала огневая мощь, а это требовало построения в линию.

«Перестроение из колонны в линию» – звучит как отработанный маневр, было оно на самом деле форменным безумием. Французы наконец осознали, что за гребнем их ждут войска. И войска эти сейчас вставали с земли. Голландские батальоны, расположенные вдоль кустов, открыли мушкетный огонь. Ведущие французские батальоны тоже ответили огнем. Капитан Дютильт, находившийся на 300 ярдов восточнее молодого Канле, рассказывал, что они бросились на врага. «Мы догоняли их штыком, – так описывал он события. – Перебравшись через кусты, мы вышли на плато и кричали о победе».

Крики оказались преждевременными, хотя французская атака выбила большую часть бригады Биландта. Голландские части оказались размещены ближе всех к врагу, они располагались вдоль живой изгороди и больше всего пострадали от артиллерийского обстрела. Какое-то время они обменивались с французами беглым огнем, затем сломали строй и бросились бежать, сопровождаемые насмешками «красных мундиров». Один из голландских батальонов остался сражаться, а многие бежали в тыл и на поле боя вернулись, лишь когда бой закончился. Эта бригада в основном состояла из неопытных солдат. Они храбро сражались при Катр-Бра, но долгий обстрел и атака огромных французских колонн сломили их. Таково одно из воздействий, оказываемое колонной на противника. Огневая мощь колонны ограничена, но ее внушительный размер действует на неопытных солдат устрашающе.

Но и за гребнем нашлись очень опытные солдаты, которые прежде сражались с французскими колоннами. Этих людей в красных мундирах вел вспыльчивый валлиец, генерал Пиктон. Капитан Мерсе встретил Пиктона накануне вечером, но не узнал его.

Он был в потертом старом облезлом мундире и допотопной круглой шляпе. В тот раз я принял его за какого-нибудь любопытствующего штатского из Брюсселя (мы о нескольких таких слышали, они шныряли по округе). Некоторые его вопросы показались мне на грани дерзости. Я предпочел отделаться от него короткими ответами, и вскоре он ушел. Представьте мое удивление, когда позже я узнал, что это был сэр Томас Пиктон!

Пиктон сменил допотопную круглую шляпу на высокую. Он был верхом и наблюдал за французами, которые преодолели кустарник и перешли дорогу. И только тогда отдал «красным мундирам» приказ к наступлению. Его войска в линии, разумеется, отбросили и смяли французские колонны. Лейтенант Джеймс Керр-Росс из 92-го полка хайлендеров Гордона так описывал штурм гребня:

Перед нами оказалась мощная колонна французской пехоты, строившаяся напротив нашей позиции. Ее первые ряды обстреляли нас, но наши не отвечали, а стойко продолжали наступать. Когда до врага осталось совсем немного (наверное, не больше тридцати метров), они сломали строй и побежали в большом смятении. Вот теперь наша стрельба оказалась очень действенной.

Это классический стиль британской пехоты – не расходовать издалека зарядов неточных мушкетов, а подойти близко, встать крепко и открыть смертоносный залповый огонь. Пиктон увидел, что французы запаниковали, и использовал свой шанс. «В атаку! – крикнул он. – В атаку! Ура!» И тут же был убит мушкетной пулей в лоб. Его предсказание о могиле в Уэльсе, к сожалению, сбылось.

То был его прощальный поклон. «Красные мундиры» пошли вперед с примкнутыми штыками, а французы были остановлены, правда, только после рукопашной схватки. Одним из британских батальонов был 32-й, из Корнуолла. Он оказался ближайшим к перекрестку, с севера от Ла-Э-Сент. И к этому батальону подступили французы. Один из знаменосцев в звании лейтенанта внезапно столкнулся с французским офицером, который «схватился за древко»:

Я еще удерживал в руке шелк (знамена были почти новые). В этот самый момент он попытался выхватить свою саблю, но не успел, потому что сержант-знаменщик по фамилии Швитцер проткнул ему грудь пикой, а правофланговый нашей дивизии по фамилии Лэйси выстрелил в него. Он упал у моих ног замертво.

Сержанты-знаменщики именно этим и должны были заниматься – защищать знамена. Они носили оружие, которое вполне современно смотрелось бы при Азенкуре, – эспонтон, копье длиной 2,75 метра, снабженное крестовиной, чтобы наконечник не проникал в тело врага слишком глубоко. Немилосердно, зато практично. Один британский офицер наблюдал при Ватерлоо, как вражеский улан пытался вытащить свою пику из тела убитого им британского драгуна. Чтобы вытащить наконечник, улану потребовалось несколько сильных рывков, во время которых он не мог защищаться. Крестовина же эспонтона не позволяла наконечнику застрять в теле.

Лейтенант Шельтенс служил в голландско-бельгийском батальоне, который не сбежал вместе с остальной бригадой Биландта. «Наш батальон открыл огонь сразу же, как только в него вернулись застрельщики». И произошло это в опасной близости от вершины гребня, потому что «капитан Анри л’Оливье, командир роты гренадеров, получил в руку мушкетную пулю, от которой в рукаве его куртки задымилась набивка».

Теперь бой шел по всему хребту гребня. Некоторые батальоны «красных мундиров», как и люди лейтенанта Шельтенса, били залпами с убийственно близкого расстояния. Залповый огонь волнами перекатывался по батальонам. Рота стреляла, затем перезаряжала мушкеты и ждала своей очереди. Французы не успели развернуться как следует. Предполагалось, что они растянутся в линию, которая одолеет противника. Однако по ним ударили залпами с флангов и обратили солдат в бегство. Другие «красные мундиры» пустили в ход штыки, загоняя сорокасантиметровые лезвия во французских нарушителей воинской дисциплины. Люди кричали, вопили, барабаны били, горны трубили, мушкеты стреляли. Тысячи людей сражались за вершину гребня. «Красные мундиры» в мгновение ока получили преимущество, и капитан Дютильт решил, что причиной тому – воодушевление людей, которые «заставили смешать ряды»:

А мы за это со штыками напали на новых врагов. Борьба возобновилась, и последовал ужасающий бой. В кровавом месиве офицеры продолжали выполнять долг, пытаясь восстановить хоть какой-нибудь порядок… Потому что в беспорядке солдаты не могут ничего.

Дютильту повстречался 92-й полк хайлендеров, который отжимал французов штыками, а в это время справа от них капитану Джонни Кинкейду пришлось вылезти из его песочной ямы и отступить к перекрестку, где его стрелки палили по ближайшей колонне. Вместо Пиктона командование взял на себя сэр Джеймс Кемпт, он орал на Кинкейда, требуя от того заверений, что никогда не покинет свою позицию. Кинкейд дал слово генералу и тут же пожалел об этом:

Скосив глаз вправо, я увидел следующую порцию кирасиров, и некоторые из них направлялись к пролому в живой изгороди, где именно я и стоял.

Французская кавалерия надвигалась, французская пехота сражалась на вершине гребня, а у маршала Сульта хватало оснований для уверенности, что победа неминуема. Солдаты Дютильта разбежались, но позади них стояли и другие батальоны, и даже обычное численное превосходство французов выдавливало «красные мундиры» назад. Эти «красные мундиры» стояли в линии, а пехота в линии – убойное мясо для кавалериста, что кирасиры уже доказали на примере ганноверцев, чьи порубленные тела лежали возле Ла-Э-Сент. Построение в каре защитило бы британские батальоны от кавалерии, но тогда они станут чрезвычайно удобной мишенью для залпов французской пехоты. «Камень-ножницы-бумага».

И тут пошла в атаку кавалерия.

Вот только это была британская кавалерия.

Барон Симон Бернар служил адъютантом императора. Человек умный, тридцати с лишним лет, он был инженером по образованию и солдатом по призванию. Он отличился в битве за Лейпциг, но после первого отречения Наполеона присягнул королю Людовику XVIII и был повышен в звании до генерала. После возвращения Наполеона с Эльбы Бернар вновь сменил верноподданство и теперь снова служил адъютантом императора.

Теперь, когда грохот битвы поднялся до крещендо, Бернар ехал на восток с полком легкой кавалерии. Дневной ветерок дул с запада, так что звуки канонады и треск мушкетной стрельбы (некоторые говорят, что этот звук подобен треску тернового хвороста под котлом)[21] доносились до всадников, пробиравшихся запутанными сельскими дорогами на восток от поля сражения.

Наконец генерал Бернар спешился. Кавалерия укрылась в лесочке, а он пошел дальше пешком. В число многочисленных талантов Бернара входило знание картографии, поэтому он умел читать местность и держался низин, кустов и деревьев. Через некоторое время он вышел на край долины реки Лан и припал к земле. Река разбухла от дождя, но его больше интересовали солдаты, которые толпились на дальнем берегу долины. Он достал подзорную трубу.

Он надеялся увидеть синюю униформу, и он ее увидел. Генерал знал, что по этой сложной местности движется прусская армия, но все еще надеялся встретить на дальнем берегу солдат Груши. Вместо них у реки оказалась прусская пехота в синих мундирах более темного тона. А еще солдаты носили скатку, перекинутую через левое плечо. Больше ни в одной армии мира, кроме прусской, так не делали. Из хороших новостей было то, что края долины были обрывистыми, а почва мокрой и скользкой. Для прусской артиллерии удобной дороги не оказалось, и подобная преграда – кошмар для вражеских инженеров. Значит, в запасе еще оставалось время, хотя и не так уж много.

Генерал вернулся к лошадям и поскакал к Наполеону с этим известием.

Этот день генерал Бернар пережил невредимым, но его измена Людовику XVIII в пользу Наполеона означала гонения во Франции, поэтому со временем он эмигрировал в Соединенные Штаты, где образование инженера сослужило ему добрую службу. Он построил форт Монро в Вирджинии и участвовал в проектировании канала Чесапик-Огайо.

Но сейчас он должен был сказать императору, что пруссаки подошли отчаянно близко к правому флангу французских позиций, а значит, что британо-голландцев нужно сломить, иначе произойдет битва трех армий.

На вершине британского гребня высоко реяли французские орлы.

Из всех полотен на тему Ватерлоо, наверное, самая знаменитая вещь – картина леди Батлер, на которой изображена атака «шотландских серых». Картина называется «Шотландия навеки!», сейчас она висит в Художественной галерее Лидса. Однако хоть это и прекрасная картина, она полностью недостоверна. Написана она через 66 лет после событий, и леди Батлер использовала армейские связи своего мужа, заставляя полк наступать по направлению к ней, пока сидела за мольбертом. Большие серые кони на полном скаку, их ведет в бой офицер, потрясающий клинком, и вся масса нападающих несется прямо на зрителя. Это вид со стороны врага, и он приводит в ужас.

Такова и была настоящая атака, но там, где у леди Батлер кони скачут по ровной земле, британской кавалерии пришлось перебраться через топкую грязь на дороге, живые изгороди и «красных мундиров», которые еще не подошли к врагу. В атаку направлялись четыре полка. Никто не знает наверняка, по чьему приказу тяжелая кавалерия была брошена в контратаку. Был ли это Веллингтон или скорее лорд Аксбридж, но время для атаки выбрали идеально. Дворцовая бригада атаковала вдоль главной дороги, затем, с запада на восток: королевские, драгуны Иннискиллинга и королевские «шотландские серые» на левом фланге. Англичане, ирландцы и шотландцы. Всё это тяжелые кавалеристы верхом на больших конях, с мощными кавалерийскими палашами – колюще-рубящим оружием с прямым клинком. Легкая кавалерия носила сабли – режущее оружие, но тяжелая кавалерия – ударные войска, на поле боя они берут врага силой, весом, размахом. И в бой вышли 1300 таких всадников. Они вылетели из-за «красных мундиров» двумя линиями. Пехоте пришлось срочно разбегаться в стороны, чтобы пропустить конницу. Некоторых пехотинцев затоптали, некоторые ухватились за стремена и отправились вперед вместе с атакующими, которые неслись по всей ширине гребня: от дороги на западе до вершины над Паплотом. Удивление, потрясение было всеобщим.

Джон Диксон, который вспоминал парад наполеоновской армии в утренних лучах солнца, служил капралом в королевских «шотландских серых». Его полк, весь на белых (то есть серых) конях, стоял позади 92-го, тех шотландцев, которые жестоко бились при Катр-Бра. Диксон слышал, как командующий бригадой сэр Дэнис Пэк обратился к 92-му: «Вы должны наступать! Перед вами все разбежались!» Он имел в виду батальоны бригады Биландта, которые бежали. Так что горцы примкнули штыки и пошли мимо буков, через заросли остролиста, пересекли дорогу и дали по французам залп с двадцати шагов. И только тогда Диксон услышал приказ: «А теперь, “серые шотландцы”, в атаку!»

Из нашего строя сразу послышались крики радости… Я дал шпоры своей старой храброй Погремушке, и мы помчались как ветер… Она попятилась на мгновение, потом рванулась вперед с громким ржанием и фырканьем и перепрыгнула заросли остролиста на бешеной скорости. Грандиозно смотрелся длинный ряд огромных серых коней, которые неслись, опустив головы, развевая гривы, взрывая дерн за собой. Горцы в красных мундирах и высоких шапках из медвежьей шкуры громко кричали, горнисты трубили атаку. За первой живой изгородью проходила дорога, затопленная, между высоких, отвесных берегов. Трудной задачей было спуститься на нее и не упасть, но падали очень немногие… Пересекая дорогу, мы все воодушевились и кричали: «Ура! 92-й! Шотландия навеки!»… Мы слышали, как играют шотландские волынщики… Я хорошо видел моего старого друга, главного волынщика Кэмерона, стоявшего в одиночестве на холмике и спокойно игравшего «Эй, Джонни, ты уже идешь?»[22] на полную громкость… Я мчался во втором ряду. Держась покрепче, чтобы спуститься по склону холма среди колосьев, мы видели плюмажи горцев и слышали, как офицеры кричали им разойтись по отделениям. Еще миг – и мы уже были среди них. Бедные парни! Те, кто вовремя не отошел с дороги, были попросту сбиты… Все он были гордонцы, и когда мы проезжали среди них, они кричали: «Задайте им, “серые”! Шотландия навеки!» Моя кровь вскипела, и я крепче ухватился за саблю. Многие шотландцы хватались за наши стремена и в яростном исступлении неслись в битву вместе с нами. Французы издавали громкие, беспорядочные вопли. Тогда я и увидел первого француза. Молодой офицер от фузильеров замахнулся на меня клинком, но я отбил удар и сломал ему руку. В следующую секунду мы оказались в самой их гуще. Из-за дыма ничего не было видно и в пяти метрах… Французы дрались, как тигры… Однако, когда мы ринулись на них с крутого склона, им пришлось уступить. Потом те, что стояли впереди, принялись молить о пощаде. Они бросали мушкеты и срывали с себя пояса. Гордонцы врезались в них и погнали французов назад. Теперь я оказался в первом ряду, полегло много наших.

Королевские «шотландские серые» атаковали на восточном краю гребня. Французы наступали эшелоном из огромных колонн с запада, поэтому дивизия, которую атаковал Диксон со своими товарищами, еще не добралась до вершины гребня – и уже не доберется никогда, потому что огромные кони пробили кровавые бреши в рядах французов и обратили противника в бегство. Молодой Луи Канле шел в колонне, ближайшей к дороге на Брюссель, проводившей эшелонированную атаку. Когда его батальон проходил через долину, Канле пострадал от обстрела вражескими бомбами и видел барабанщика, продолжавшего бить в барабан, несмотря на потерю правой руки. Его колонна все-таки дошла до вершины гребня, и люди уже думали, что этого достаточно для победы, но лишь пока не достигли затопленной дороги, где были атакованы «королевскими серыми» – английским полком тяжелой кавалерии. Канле отмечал, что времени построиться в каре не оставалось, поэтому его подразделение было разбито.

И тут сказался огромный недостаток построения, которое выбрали французы. Колонна из батальонов в линии, идущих друг за другом, выглядит величественно, и, если повезет, сможет раздвинуться во внушительную линию и открыть сокрушительный огонь залпами, но батальону в трехрядной линии требуется масса времени, чтобы перестроиться в каре, и во время перестроения батальоны, идущие впереди и позади, будут мешать друг другу. Для построения в каре не было ни времени, ни места. Майор Фредерик Кларк, наступавший с «шотландскими серыми», вспоминал, что враг пытался построиться в каре, но «первое и ближайшее каре не успело завершить построения, как “серые” прошли его насквозь». Так британская тяжелая кавалерия влетела в паникующие колонны, и Канле вспоминал:

Началась настоящая бойня. Всякий солдат отделился от своих товарищей и сам сражался за свою жизнь. Штыки и сабли кромсали дрожащую плоть, мы сгрудились слишком тесно, чтобы стрелять.

Канле находился в тылу колонны, но кавалеристы проложили путь и туда и разбили батальоны на части. Канле вдруг обнаружил, что остался один и крайне постыдно сдается. За кавалерией подоспели пехотинцы, они забрали его оружие и ранец, а с ним и все его имущество. Французские ранцы очень ценились в качестве трофея. Они были удобнее и лучше британских.

Дальше, на востоке, где капрал Диксон летел на врага на своей Погремушке, капитан Дютильт пытался справиться со своими людьми, которые, как он считал, утратили дисциплину из-за боевого пыла:

Я только что затолкал одного из моих солдат в строй, как он упал к моим ногам, зарубленный саблей. Я крутанулся назад. Английская кавалерия была уже среди нас и кромсала нас в куски. Даже для лучшей в мире кавалерии невероятно трудно, если вообще возможно, пробиться в строй, сформированный в каре… Однако если строй хоть в одном месте сломан и преодолен, сопротивление становится бесполезным, и кавалерии остается только резать пехоту, почти без риска быть зарубленным самим. Вот именно это и произошло. Наши бедные солдаты поднимались и выставляли оружие, но не могли достать штыком до всадников на могучих конях. Несколько выстрелов в этой беспорядочной потасовке закончились фатально, как для наших солдат, так и для английских. Вот так мы оказались беззащитны перед безжалостным врагом, который, опьяненный битвой, рубил даже наших барабанщиков и флейтистов. Тогда же захватили и нашего орла.

4-й линейный полк Дютильта был разбит королевскими «шотландскими серыми», в котором служил сержант Чарльз Юарт, необыкновенно сильный мужчина. Он очень красочно описал, как именно захватил орла. Должно быть, это случилось ближе к концу боя между 45-м и «шотландскими серыми», потому что он упоминает о присутствии улана. Вероятно, Юарт помчался вниз по склону и настиг знаменную группу французского полка, когда та пыталась уйти назад, через долину, а к ней тем временем уже спешила кавалерия, пытаясь спасти.

С первой же попытки я отнял у врага орла. Мы с ним крепко боролись за него. Он ударил меня в пах. Я парировал и рубанул его по голове. После этого на меня напал один из их уланов. Он метнул в меня свою пику, но не попал, я отбил ее клинком вправо, а затем рубанул его от подбородка вверх. Удар рассек его лицо до зубов. Затем на меня напал пеший солдат, который, сперва выстрелив по мне, затем атаковал штыком. Однако он очень скоро вышел из боя, потому что я парировал и свалил его ударом в голову. Так закончилась схватка за орла. Я решил вместе с орлом последовать за своими товарищами, но меня остановил генерал, сказав: «Ты храбрый малый, отнеси это в тыл. Ты уже сделал достаточно, чтобы передохнуть». Тут уж я подчинился… Я забрал этого орла в Брюссель, где им полюбовались тысячи восторженных зрителей.

Юарт получил вознаграждение, и в Эдинбурге, на Королевской Миле, по сей день существует ресторан его имени. Говорят, Наполеон, глядя с дальнего гребня, сказал: «Что за ужасные серые кони, как они дерутся!»

«Королевские» тоже захватили орла у 105-го полка, который шел перед батальоном Канле. Капитан Кеннеди Кларк так описывает этот случай. Его эскадрон «продвинулся на 200 или 300 метров за вторую изгородь, и первая линия французской пехоты уже была сломлена»:

Чуть слева от меня я увидел посреди пехоты вражеского орла, знаменосец которого прилагал все усилия, чтобы выбраться и уйти в тыл колонны. Я сразу же направился туда, выкрикнув своим: «Защищайте знамя!» В тот же миг, как мой конь доставил меня к французам, я вогнал клинок в правый бок офицера, несшего орла. Он пошатнулся и упал вперед, но вряд ли достиг земли – так подпирали его товарищи.

Капрал Френсис Стайлз, следовавший за Кеннеди Кларком, успел подхватить орла и уехать с ним.

Не все кавалеристы были столь же хороши, как Юарт или Стайлз. Рядовой Хэскер был чулочником, попавшим в кавалерию. Он принадлежал к методистам и во время атаки на кирасиров скрестил клинки с врагом, но ни он, ни француз не хотели биться насмерть, так что просто разъехались. Француз произвел впечатление на Хэскера, выкрикнув: Vive l’Empereur! Хэскер подумал, что ему тоже надо бы издать боевой клич, но в голове крутилось только: «Меч Господа и Гедеона!»[23] Он это и выкрикнул, и тут же его лошадь споткнулась и упала.

Не успел я как следует подняться на ноги, как на меня наехал один из кирасиров и стал бить клинком по голове. Вскоре я свалился лицом в землю. Тут подъехал еще один солдат и пронзил меня пикой. Я перевернулся, и меня пронзил клинком человек, который ехал позади меня. Вскоре подошел еще один человек с ружьем и штыком. Он поднял обе руки и вонзил свой штык (как он думал) мне в бок, целясь в сердце… Один из моих пальцев оказался отрезан, я лежал и истекал кровью из дюжины ран, я был весь окровавлен. В то время меня еще и обобрали французские солдаты, отняв часы, деньги, столовый прибор, ранец и штаны, несмотря на то, что вокруг свистели пули британской армии.

Бедолага Хэскер провел остаток этого дня и всю последующую ночь там, где свалился. По счастью, его спасли и сумели пристроить на повозку, которая довезла его до Брюсселя, где наконец ему обработали раны.

Но атака британской тяжелой кавалерии совершенно расстроила великую атаку д’Эрлона. Его огромная колонна развалилась, и всадники разъезжали среди солдат, полосуя их клинками, а тем временем британская пехота спускалась со склона, чтобы поживиться трофеями и взять пленных. Лейтенант Шельтенс, бельгийский офицер, у капитана которого задымился рукав от мушкетного выстрела, принимал участие во взятии пленных:

Один командир французского батальона получил сабельный удар по носу, и теперь полуотрезанный нос висел над ртом. «Погляди, – сказал он мне, – что с нами сделали!» Бедняга еще дешево отделался. Во время этого прорыва я взял под защиту двух французских офицеров. Они показали мне масонский знак, так что я взял их в тыл, и их не обыскивали и не грабили, как обычно поступали с пленными.

На вершине гребня французы до обидного близко подошли к победе. Массивная колонна была остановлена огнем пехоты, но численное превосходство все равно сыграло бы в их пользу, если бы не британская кавалерия, которая вылетела из-за гребня и глубоко врезалась во французский строй, сея панику. В считаные минуты от начала атаки наступил хаос. Всадники еще атаковали отдельных французов, пока другие французские пехотинцы отступали со всей возможной скоростью. Никто об этом не вспоминает, но они ведь могли построиться в каре и защититься, а затем продолжить прежний путь. «Сотни пехотинцев бросались на землю, когда кавалерия к ним приближалась, и предпочитали быть убитыми, – вспоминал Кинкейд. – Никогда в жизни не видел подобного!» Кирасиров, угрожавших Кинкейду, отбросила Дворцовая кавалерия, начавшая атаку в то же время, что и «шотландские серые», иннискиллингцы и «королевские». «Атаку» – слишком сильно сказано, потому что они пробирались через дорогу, живые изгороди, канавы и, как писал капитан Уильям Клейтон, «земля представляла собой сплошную грязь… которая вскоре сделалась настолько глубокой, что преодолевая ее, лошади в атаке едва смогли перейти на рысь».

Тем не менее около 800 тяжелых всадников из полка Дворцовой кавалерии напали на примерно такое же число кирасиров. У французов было преимущество в виде нагрудников и клинки на 15 сантиметров длиннее британских, а у британцев был небольшой численный перевес, разбег по склону и внезапность. Офицер вспоминал, что сражение тяжелой кавалерии против тяжелой кавалерии по звуку напоминало о жестянщиках за работой. Французов оттеснили, и некоторым не повезло оказаться в ловушке на размокшей дороге возле Ла-Э-Сент, где они обнаружили, что путь к отступлению перекрывает засека – грубая, но практичная баррикада из тяжелых веток. Кавалеристы сбились в кучу, не смогли выбраться и были грубо перебиты. Бойня продолжалась, пока часть французской пехоты, застрявшая в саду Ла-Э-Сент, не обстреляла британскую кавалерию. Французские пехотинцы вскоре отступили, оставив Королевский германский легион полновластным хозяином этой уединенной фермы.

Теперь британо-голландская пехота сгоняла около 3000 пленных в тыл, попутно избавляя их от оружия и имущества. На правом фланге французского наступления самая восточная колонна штурмовала ферму Паплот, но когда другие колонны отступили, то ушла и она. Великая атака на центр и левый фланг Веллингтона сперва почти удалась, но теперь совсем расстроилась, а выжившие солдаты корпуса д’Эрлона брели, ковыляли или ползли назад, через долину.

В это время в другой части правого фланга, возле Угумона, назрел кризис.