Щепотка пороха на горсть земли Кузнецова Дарья
— Пойдем? — бодро предложила Анна, когда он наконец справился с корзинами. Она-то свою ношу пристроила без труда.
— Пойдем, — ответил Косоруков уже почти спокойно, на всякий случай стараясь смотреть по сторонам, а не на спутницу. Но когда она взяла его за руку и потянула за собой к просвету между деревьями, не отказал себе в удовольствии поудобнее перехватить узкую ладонь и будто невзначай приласкать тонкое запястье.
Только вылиться во что-то большее этим взаимным поддразниваниям было пока не суждено: спуск оказался не настолько уж простым, волей-неволей пришлось бросить всяческие глупости и сосредоточиться на опоре под ногами. Да и место, в которое Анна привела своего спутника, своим видом легко выгоняло из головы лишние мысли.
Речка, бежавшая по неглубокому ущелью, была совсем мелкой. Вода переливалась с камня на камень, вылизывая серое скальное ложе, и даже в самых глубоких местах Дмитрию едва ли было по пояс. Но столь безобидно эта речка выглядела только сейчас, а вот в паводок или после дождей явно превращалась в грозный и яростный поток. Достаточно было взглянуть на ствол дерева в обхват, застрявший между стенами ущелья внизу по течению на высоте больше двух саженей.
Слева, вверху по течению, шумел каскадами невысокий ступенчатый водопад, разбитый на множество струй, но интереснее всего выглядело ложе реки: монолитная скала с округлыми промоинами напоминала большой кусок сыра, разве что цвет выбивался.
Никакого удобного козырька, способного закрыть от дождя, поблизости не виделось, поэтому вещи оставили на пологом участке над водой, у корней пары старых лиственниц, выросших так близко, что ветки их переплелись и кое-где срослись друг с другом.
Пока что есть не хотелось, поэтому они решили прогуляться вверх по течению, за водопад. Анна здесь исходила все и рвалась показать спутнику новые красоты, а он не возражал: место действительно было живописным. Кроме того, ветер дул поперек ущелья, так что внизу было тихо и тепло, а порой и жарко, когда спины касались солнечные лучи.
Разноцветные камни, причудливо обточенные водой, цепляющиеся за окрестные скалы деревца, впадающие с двух сторон мелкие ручейки и родники, небольшие озера с прозрачной, хрустальной водой… Любоваться этим можно было бесконечно.
Они ушли достаточно далеко от импровизированного лагеря. Шагать по гладкому руслу было легко и удобно, виды вокруг очаровывали и дразнили загадкой, что же там за поворотом и очередным скальным выступом, а ладонь девушки в руке добавляла этой прогулке особого очарования. Хотя Анна наверняка прекрасно справилась бы и сама, он то и дело поддерживал ее, помогая взобраться на камень или перепрыгнуть протоку. И девушка легко позволяла это, улыбалась и увлеченно рассказывала о здешних местах. Все больше чжурские легенды, но они были интересными.
Развернулись обратно только тогда, когда уперлись в достаточно высокий и крутой водопад. Здесь тоже можно было взобраться, но гораздо труднее, и подобное приключение уже не укладывалось в рамки увеселительной прогулки.
— Нет, все же за эти несколько дней произошло куда больше, чем за прошлый год, — рассеянно заметил Дмитрий, когда они шли уже известной дорогой вниз по течению.
— Ты решил пояснить, что это значило? — со смешком уточнила Анна.
— Я… Бывал в этих местах. Нет, не здесь, на станцию ближе к Рождественску. Не важно. Я год мотаюсь по горам и лесам этого края, но никогда не задумывался, что здесь существует подобная красота. Да я, честно говоря, вообще никогда ничего подобного не видел. Море, лес — это все красиво, конечно, но совсем не так.
— Ну, ты же по делу бывал, разве нет?
— По делу, да. И ненужным его не назвать, хорошее, важное. Но я совершенно забыл, что, кроме дела, существует что-то еще. Вообще я здесь понял, что весь последний год, после возвращения, прожил как-то странно. Не то чтобы бесцельно, просто… по инерции, что ли? Да ладно, неважно, было и было. Но спасибо тебе, что встряхнула. И городу твоему, конечно, тоже спасибо.
— Это все потому, что ты ему понравился, — уверенно заявила Анна. Прежнюю тему она развивать не стала: там явно было что-то личное, которым он не желал делиться, а она умела такое уважать. Сама вот тоже… — Я же говорила, у нас особенная земля. Жаль, что ты не веришь.
— Нет, почему, что особенная — это сложно не заметить, — он усмехнулся. — А эти все шаманские практики, духи, ведьмы… Извини. Наверное, с этими суевериями надо было вырасти, чтобы всерьез ими проникнуться.
— Ну… у тебя еще будет возможность убедиться, — вздохнула она.
— Джия будет помогать ловить колдуна? — предположил он.
— Может быть.
— Но не точно, да? А ты не хочешь привлечь к этому делу кого-нибудь еще? Мало ли как он подготовился. Сама же говорила, и ополчение у вас было, и чародеи есть. У меня-то дара нет, как будем с колдуном справляться?
— Разберемся как-нибудь, когда пойдем ловить. И мы договорились пока не обсуждать службу, помнишь? — Анна посмотрела на спутника с наигранным укором.
— Я больше не буду.
На их вещи никто не покусился. Людей здесь Дмитрий, конечно, не опасался, но зверья-то полно, однако Анна заверила, что все будет в порядке, и оказалась права.
Она достала из своей сумки большое плотное одеяло и тщательно его расстелила, раскидав с выбранной площадки мешающиеся камни и особенно неудачные шишки, а Косоруков тем временем распотрошил гостинцы от трактирщика. Среди них тоже нашлось покрывало, но оно было существенно меньше. По общему согласию его назначили столом и расположили на краю одеяла, на самом ровном месте, а на него уже выставили разносолы. Весьма разнообразные, отдать трактирщику должное. Нашлась даже бутылка вина, штопор к ней и пара хрустальных бокалов.
Сами расселись по бокам от стола, чтобы не натащить сапогами мусор на одеяло.
— Светский выезд, — со смешком прокомментировал Дмитрий, занявшись бутылкой. — Не хватает пары ракеток для бадминтона. У вас в него не играют?
— Не прижилось, — пожала плечами Анна. — Некоторые увлекаются, но… нет уж, лучше без них.
Воспользовавшись тем, что у него заняты обе руки, девушка с хулиганским видом сдернула с мужчины шляпу и пристроила у себя на коленях.
— Что случилось? — озадачился Дмитрий и, поморщившись, тряхнул головой, откидывая со лба волосы.
— Ничего. Мне не показалось, — вздохнула она, разглядывая местами отходящую подкладку. — Ты еще когда ягоды принес, я об этом подумала, но потом отвлеклась и забыла сказать. У тебя совершенно негодная шляпа, почему ты ее носишь?
— Привык, — не обиделся он и только пожал плечами. — От солнца защищает, от холода тоже, от воды, что от нее еще надо? Держи, — он протянул до половины наполненный бокал, налил в свой столько же и отставил бутылку в корзину, чтобы случайно не опрокинуть. — За Шналь и его красоты.
— А ты умеешь уговаривать, — Анна рассмеялась, отложила шляпу в сторону. Хрусталь мелодично звякнул. — Даже если бы я не хотела пить вино, от такого тоста сложно отказаться.
Некоторое время они обсуждали проницательность трактирщика, отдавая дань вину и закускам, а когда бокал закончился, Анна отставила его в сторону и вытянулась на одеяле вдоль импровизированного стола. Дмитрий обернулся и, опираясь на руку, слегка навис над девушкой — ее лицо оказалось аккурат позади него. Неслучайно, конечно, но признаваться в этом она не собиралась. Как и в том, что закинула руки за голову и сладко потянулась, позволяя блузке обрисовать грудь, тоже неслучайно. Может, романтического опыта у нее не имелось, зато наблюдательности было не занимать, и она замечала, как смотрит на нее мужчина и как реагирует. Правильно реагирует, что уж там.
— Кажется, ты не выспалась, — заметил Дмитрий с легкой улыбкой, заставив себя перевести взгляд на ее лицо.
— Ничего подобного, просто сидеть неудобно, — возразила Анна. Открыла глаза, и некоторое время они молча разглядывали друг друга. — Дим, а у нас сейчас свидание?
— Полагаю, что так, — с нервным смешком ответил он. — В современном стиле.
— Как это?
— Еще во время моей учебы считалось не вполне приличным юноше и девушке оставаться наедине, — отозвался он уже с искренним весельем. — После войны взгляды, насколько я знаю, переменились, да и до нее процесс начался, но все равно. Если бы у тебя были строгие родители, они бы мне этого не простили.
— Если бы отец был жив, ты бы ему очень понравился, и меня тебе он доверил бы без малейших сомнений, — не согласилась Анна. — Вот про маму не скажу, я ее не застала…
— Извини, — нахмурился он. — Я сказал это не подумав.
— Все в порядке, — возразила она, положила ладонь на локоть его опорной руки и улыбнулась. — Мне не хватает папы, но не настолько, чтобы каждое упоминание причиняло боль. Люди умирают, с этим ничего не поделаешь. Зато я точно знаю, что душа его в покое. Как верят чжуры, ушла, чтобы родиться вновь, или, как учит христианство, отправилась на небо, — не знаю, но — в покое.
— Ты очень необычная девушка, — заметил Дмитрий.
— Действительно, — еще шире улыбнулась она.
Ему остро хотелось ее поцеловать, и некоторое время он упрямо боролся с этим желанием, но все чаще задерживался взглядом на губах. Он помнил их нежность, тепло, чуткость, и эти воспоминания не давали покоя. Останавливало только одно: понимание, что одним поцелуем довольствоваться не получится, и он попросту боялся отпугнуть ее чрезмерным напором. Слишком явственно стояло перед глазами недавнее видение стройных бедер, обтянутых мягкой тканью, чтобы удержать при себе руки.
Впрочем, может быть, так даже лучше? И она перестанет дразнить его и испытывать терпение, если поймет и ощутит, к чему это может привести? В конце концов, он точно остановится, если она испугается и воспротивится, в этом он не сомневался, так почему бы и не?..
Мысленно выдав себе эту моральную индульгенцию, он склонился ниже и на пару мгновений замер, давая ей возможность ускользнуть, прервать его сомнения разговором. Но в ответ встретил только глубокий, темный взгляд, в котором читалось ожидание и предвкушение.
Она подалась навстречу и на поцелуй ответила сразу, охотно, без раздумий. Закопалась пальцами в его волосы, словно собиралась удержать и не позволить отстраниться, но… Чему тут удивляться, в самом деле? Он, кажется, достаточно ее узнал, так почему ждал внезапной девичьей скромности?
На несколько мгновений его совесть успокоило то обстоятельство, что в подобном положении было неудобно целоваться, а уж тем более — распускать руки. Но спокойствие оказалось скоротечным: через несколько мгновений они оба одновременно выпрямились и столь же одновременно подвинулись на одеяле — подальше от "стола" и поближе друг к другу. Дмитрий запоздало подумал, что это неправильно и он не должен так поступать, но…
Слишком хотелось позволить себе что-то большее. Ласковая, гибкая, отзывчивая, она умопомрачительно пахла чем-то сладковато-пряным, губы хранили легкий ягодный вкус вина, а ее пальцы, путавшиеся в волосах и цеплявшиеся за плечи, совершенно лишали силы воли. Через несколько секунд она уже боком сидела у него на коленях, прижимаясь всем телом, и явно не смущалась ни тесных объятий, ни его ладони, сжавшей ее бедро.
Внезапно представившаяся возможность воплотить то, о чем даже мечтать не стоило, ударила в голову сильнее, чем могли бы несколько бутылок вина. Дмитрий даже не сообразил, как и в какой момент это произошло, но надоедливая юбка вдруг перестала путаться под руками, а девушка оказалась сидящей уже не боком, а верхом на его бедрах. И кобура почему-то совсем не мешалась…
А куда она вообще делась, эта кобура?
Ответ на этот вопрос пришел еще через мгновение, когда ладони Анны прошлись по его спине уже под рубахой — словно кипятком по нервам. Он крепко стиснул ее в объятьях, еще теснее прижимая ее бедра к своим, и поймал губами прерывистый сладкий вздох.
— Что ты со мной делаешь, бесовка… — хрипло пробормотал, осыпая поцелуями шею и ключицы в вырезе блузки.
— Снимаю с тебя рубашку, — тихо рассмеялась она в ответ. — Крючки на спине, помоги…
Дмитрий еще не сообразил, что за крючки и о чем речь, а пальцы уже нашли их и принялись торопливо, сбиваясь, расстегивать. Когда он управился с застежкой корсажа, девушка решительно потянула вверх его рубашку. Охотник не стал противиться, но — со злой мыслью, что с головой в холодную речку лучше без одежды, чтобы сушить не пришлось. А через мгновение перехватил ее запястья и, слегка отстранившись, заговорил как мог решительно:
— Аня, нам…
— Только попробуй это сказать, — оборвала Анна резко и недовольно, хмуро глядя исподлобья. Дмитрий осекся от неожиданности, а она продолжила: — Я обижусь. Очень. Всерьез.
Он нервно рассмеялся в ответ — ситуация была донельзя странной, не сказать — безумной. То есть, пожалуй, вполне в духе всех последних событий…
— Аня, это… неправильно, все должно быть не так, — глубоко вздохнув, он обнял ладонями ее лицо, на мгновение прижался лбом ко лбу. И постарался отвлечься от неспешных, изучающих прикосновений пальцев девушки, заскользивших по коже без малейшего стеснения. — Я хотел ухаживать за тобой как положено, а не вот так…
— Разве кто-то спросит с тебя за нарушение этих правил? — тихо, насмешливо спросила она, движением головы высвободилась из его рук. Поерзала, устраиваясь поудобнее, и мимолетно удовлетворенно улыбнулась, когда мужчина в ответ на это действие шумно втянул носом воздух и крепко стиснул ладонями ее бедра.
— Ты же сама пожалеешь. Если вдруг выяснится…
— Не думай об этом, — возразила Анна мягко, коснулась губами его плеча, нашла кончиками пальцев шрамы. Кожей чувствовала его напряжение и сомнения, и это приводило ее в восторг: то, что он продолжал упорствовать, борясь — она прекрасно это видела — не с ней, а с самим собой. Сильный, твердый, принципиальный… Тем приятнее будет, когда он наконец даст себе волю. — Упрямый… — протянула ласково, с удовольствием, поцеловала основание шеи, шею, висок. — Даже если кто-то узнает, в городе меня никто не осудит. Все и так знают, что ты — мой мужчина.
— Я точно сойду с ума с этим городом, тобой и здешними порядками, — с нервным смешком проговорил он в ее шею, коснулся губами ключицы, слишком заманчиво видневшейся в вырезе блузки.
Анна запрокинула голову, и он принял приглашение, проложил дорожку из поцелуев по шее к уху, прихватил губами мочку. Опять замер, уткнувшись носом в ее висок, впитывая дразнящий пряный запах и отчаянно пытаясь совладать с собой.
Все было неправильно, не так, как должно было быть, но… До чего же заманчиво было послать к бесам здравый смысл и принципы. Да, неправильно, но возможно ли вообще его "правильно" здесь, с этой девушкой? И нужно ли оно ему на самом деле или это просто очередная привычка, за которую он пытается уцепиться?
— Ты твердо уверена, что хочешь этого? Прямо сейчас и… вот здесь? — все же предпринял он новую попытку.
Но ладони в этот момент скользнули по ее бедрам вверх, под блузку, под которой, на беду Дмитрия, не было нижней рубашки. Огладили, едва касаясь, с трепетом, даже робостью: теплая, нежная, бархатистая кожа — и его заскорузлые пальцы, ладони с сухими мозолями, как бы не оцарапать еще…
— Хочу. Хотя уже сомневаюсь, кто из нас невинная девушка, — тихо засмеялась она, блаженно прикрыв глаза. — И, предваряя твой последний глупый вопрос, да, я прекрасно понимаю, чего именно хочу. Только я надеялась, что ты возьмешь все в свои руки, потому что… Но можно и так, — закончила она уже с легким раздражением. Приподнявшись на коленях, одним движением стянула через голову блузку и, прильнув к мужчине всем телом, сама его поцеловала — жадно и напористо, не оставляя возможности для сомнений.
Растерянность и смятение Дмитрия длились пару мгновений, и Анна с трудом сумела спрятать собственную тревогу. Она могла говорить что угодно и бравировать, но все равно на краю сознания постоянно неприятно зудела мысль, что его упрямство может пересилить. И что делать тогда, она не представляла. Не зельями же опаивать. Зелья существуют, и Джия сделает, если попросить, и все получится, только вот… как ему потом в глаза смотреть, после такой-то подлости?
Да и времени на это не было, если верить ее ощущениям. Тогда уж сразу надо было решаться, а не ограничиваться полумерами в виде возбуждающего желание чжурского масла, которое она использовала вместо духов. И если она недооценила его упорство, то…
Но всерьез запаниковать она не успела. Мужчина обхватил ее затылок одной ладонью, ответил на поцелуй горячо, даже яростно, с нажимом провел ладонью вдоль ее бока, к груди, сжал — то ли перестал сдерживаться, то ли пытался напугать. Но даже если и так, затея была обречена на провал: он все равно осторожничал, боясь всерьез причинить боль, и сквозь нарочитую грубость сквозила ласка, которую Анна прекрасно ощущала.
Несколько секунд ушло на то, чтобы выбрать шпильки из волос и позволить им свободно упасть на плечи. И опять его ладони крепко стиснули ее бедра, прижимая плотнее. Анна прерывисто вздохнула от непривычных, сильных ощущений, впилась пальцами в его плечи, всем телом подалась навстречу. Если до сих пор она хоть немного беспокоилась о том, что может быть неприятно, и стыдно, и больно, то в этот момент сомнения окончательно растаяли. Совершенно точно будет хорошо, а все остальное, неизбежное… Вот когда будет, тогда она об этом и подумает.
Одной рукой Дмитрий нашарил ее сапог, но быстро понял, что так с ним управиться не выйдет. Мгновение — и Анна, охнув от неожиданности, вновь до боли впилась пальцами в его плечи. Для нее мир перевернулся слишком внезапно: вот только что она сидела, а теперь — под спиной плотное одеяло, а мужчина — сверху. Большой, твердый, тяжелый, и от этой тяжести все внутри опять сладко замирает.
Она издала какой-то невнятный, но явно возмущенный звук, когда он приподнялся и отстранился, потянулась следом. Но Дмитрий все равно выпрямился, прервав поцелуй. Сел на колени между ее разведенных ног, потянул за лодыжку к себе. Окатил жадным, горячим взглядом, а когда она приподнялась на локтях, проговорил негромко, со смешком:
— Мы куда-то торопимся?
— А вдруг ты передумаешь? — не растерялась она. Но расслабленно откинулась обратно на одеяло, когда он взялся за ее сапог, чтобы его снять.
— Бесовка, — усмехнулся он беззлобно, ласково.
— Хуже, — ответила она честно, но он только рассмеялся — не поверил.
О своем решении и настойчивости Анна не пожалела ни на секунду. Именно этого мужчину она ждала — во всех смыслах, именно он был ей нужен и никто больше. Он во всем был именно таким, как надо. Достаточно сильный, чтобы на него можно было опереться, но достаточно мягкий, чтобы позволить ей быть собой. Достаточно твердый, чтобы отдавать приказы, но достаточно чуткий, чтобы уметь уступить.
А теперь он целовал ее, отбросив свои глупые приличия и предрассудки, и все тоже было так, как нужно. Так, как она не смела и мечтать. Горячий и ласковый, нежный, осторожный, но — настойчивый и уверенный. В его руках легко было поверить, что все будет хорошо, что больше нет повода для волнений. И главное, что самый безжалостный и неотвязный ее страх наконец закончится: что она больше не одна.
И боль, конечно, была, но такая, что и упоминания не стоила. Она не шла ни в какое сравнение с тем наслаждением, с которым шла рука об руку. Не только плотским, но и другим — более эфемерным, неизъяснимым. Удовольствием видеть затуманенный желанием взгляд любимого человека, быть рядом, прикасаться к нему — настоящему, непридуманному, слушать шумное дыхание и торопливый стук сердца, прижавшись щекой к его влажной от пота груди.
Некоторое время они лежали неподвижно, и Анна ловила себя на том, что сил шевелиться у нее нет вовсе. Нужно. Прямо сейчас, потому что через некоторое время будет поздно. Но было так невозможно, удивительно хорошо, что силы воли и чувства долга не хватало склонить чаши весов.
— Как ты? — нарушил тишину Дмитрий. Мягко провел ладонью по ее голове, цепляя мозолями отдельные волоски, но это тоже было приятно.
— Хорошо, — ответила она честно и коснулась губами его кожи — где пришлось, потому что поднимать голову тоже не хотелось. — Спасибо.
— Не больно? Ты…
— Первый раз всегда больно, я это прекрасно знаю, — уверенно отмахнулась она. — Но это ничего, потому что все равно очень хорошо.
Она наконец собралась с силами и приподнялась на локте, чтобы взглянуть ему в лицо. Мужчина улыбнулся уголками губ и глазами — едва заметно, но тепло и очень ласково, погладил ее кончиками пальцев по виску и щеке, завел за ухо прядь растрепавшихся волос.
— Все в порядке? — нахмурился он. Взгляд стал пристальным и даже напряженным.
— Почему ты спрашиваешь?
— У тебя странное выражение лица.
— Я… — она запнулась, отвела глаза, но все же справилась с собой и опять посмотрела на него. — Прости меня, пожалуйста.
— За что? — еще больше растерялся он.
— Первый раз всегда больно, — пробормотала тихо и поцеловала в губы легко, осторожно. И рывком села, боясь увлечься и лишиться с таким трудом обретенной решимости.
— О чем ты? Аня? — Дмитрий, хмурясь, приподнялся на локтях.
— Я люблю тебя, — проговорила она тихо, но твердо и уверенно. Не удержалась, погладила ладонью его щеку, уже колючую от пробившейся щетины. Мужчина, ошарашенный внезапным признанием, не сумел быстро найтись с ответом, только накрыл ее ладонь своей. Анна тем временем резко бросила несколько непонятных слов в сторону и продолжила, опять заглянув ему в глаза: — Надеюсь, ты меня после всего этого не убьешь…
Улыбка вышла кривоватой и ненастоящей, как будто она на самом деле не верила, что это возможно.
Анна одним стремительным движением поднялась на ноги. Охотник, окончательно переставший понимать, что происходит, проводил ее взглядом, сел, но в очередной раз задать вопрос, на который до сих пор не получил ответа, не успел: на прогалине вдруг появились новые действующие лица.
— Да какого тут… — начал Косоруков уже не растерянно, а зло, однако подняться не успел.
Лиственница над головой длинно, протяжно заскрипела — будто застонала, а через мгновение ее корни пробили и землю, и одеяло. Захлестнули бедра сидящего мужчины еще до того, как он вообще сумел поверить собственным глазам. А потом стало поздно дергаться, Дмитрия спиной впечатало в землю, твердые путы оплели плечи и запястья — не то что не вырваться, не пошевелиться.
— Прости. Ты бы все равно не поверил, — неуверенно улыбнулась Анна, не сводя с него взгляда — виноватого, смущенного, даже какого-то больного. Собственная нагота явно не доставляла ей неудобств и не смущала, несмотря на присутствие не только Косорукова, но и уже знакомых ему чжуров — старого и молодого. Охотнику и тому, кажется, было больше не по себе из-за отсутствия одежды — и за себя, и за нее. И противно от мысли, что у всего, произошедшего только что, выходит, были свидетели…
— Анна. Какого черта? — дернулся Дмитрий, рванулся в путах, но едва ли сумел сдвинуться даже на вершок — успокоившись, корни обрели свою природную твердость и стиснули прочнее любых веревок.
— Все будет хорошо, — ответила она, отведя взгляд, и обратилась к старому шаману: — Шаоци, пожалуйста…
— Иди куда шла, — отмахнулся тот, окинул лежащего охотника нечитаемым взглядом. — Хорошо, влемя хорошее, самое влемя, а ты поспеши.
— Аня, — вновь окликнул Дмитрий, но она больше не смотрела в его сторону. Почему-то проигнорировав брошенную в стороне одежду, как была, босая и нагая, скрылась из вида за деревьями. — Да что за чертовщина? — прорычал мужчина, вновь рванулся и грязно выругался.
Старший шаман, проигнорировав вопросы и возмущение, что-то забормотал, опустился на колени сбоку от распростертого на земле тела и принялся водить и трясти над ним короткой толстой палкой, обмотанной цветными лентами, увешанной бусинами и перьями. Бусины на каждое движение отзывались немелодичным глухим перестуком, в котором слышалось нечто зловещее.
Младший шаман сел с другой стороны в той же позе и невозмутимо посоветовал:
— Ты лучше расслабься. Будет больно, но быстро. А если дергаться, то выйдет точно так же, но больнее и дольше.
Дмитрий, конечно, предупреждения не послушал. Стиснув зубы от злости, чтобы не тратить силы и время на пустую ругань, он вновь рванулся изо всех сил, не обращая внимания на боль от врезавшихся в тело корней. Тщетно. Он понимал бессмысленность этих усилий, но внутри клокотала и бурлила ярость, она искала выхода и не позволяла просто так смириться и сдаться.
Косоруков слышал расхожее выражение о том, что плохо начавшийся день непременно завершится еще хуже, но настолько наглядного его подтверждения еще не встречал. Да и можно ли было вообще подумать, что дурной сон и просыпанный зубной порошок закончатся принесением его в жертву неведомым духам?
Глава 15. Хороший, плохой, злой
Сегодня Шаоци выглядел иначе, чем в прошлую встречу. Тогда он мог сойти за обыкновенного пастуха или охотника, а сейчас не распознать в нем шамана не смог бы даже неподкованный в таких вещах Косоруков. Головной убор с перьями и еще каким-то мусором, густо расшитая затейливыми узорами бахромчатая роба. Да и его младший товарищ тоже выглядел как-то… Наряднее, что ли?
Чтобы взять себя в руки, унять бесполезную злость и начать мыслить более-менее здраво, Дмитрию понадобилось с десяток секунд. Все это время старший шаман продолжал монотонно бормотать, а младший невозмутимо доставал из сумки какие-то плошки, горшки и кисточки.
Для начала Дмитрий осмотрелся и пришел к выводу, что Анна действительно куда-то ушла. Куда-то далеко, несмотря на то, что была без одежды, а не наблюдала за происходящим с безопасного расстояния. Потом рассудил, что мысль о жертвоприношении выглядит достаточно пугающей, достоверной и укладывается в общую канву страшной сказки, в которую он попал несколько дней назад, но все же имеет некоторые нестыковки.
Главной, конечно, были поведение и слова Анны. Та совершенно точно знала, что с ним собираются сделать, но при этом говорила с явной уверенностью в том, что они достаточно скоро встретятся. Конечно, с этими их духами с непроизносимым названием ни в чем нельзя быть уверенным, но… Кажется, ему просто не хотелось верить в такое предательство.
А потом он, наконец, успокоился достаточно для того, чтобы вынырнуть из собственных мрачных мыслей и прибегнуть к самому простому способу узнать свою судьбу: поговорить с шаманом.
— Что вы собираетесь со мной сделать? — мрачно спросил он, наблюдая за действиями Ийнгджи. — Заколоть и скормить своей лиственнице? В духа превратить?
Пока в выложенных шаманом предметах не было ничего угрожающего, а он между тем явно достал все нужное. После этого поджег и сразу затушил какой-то сухой веник, стоящий в небольшом горшке, отчего тот начал отчаянно дымить. Дым пах резко, остро, но не противно. Теперь же чжур составлял какую-то сложную смесь на основе густой темной жидкости, подозрительно похожей на кровь.
— Вот еще. Ценный зверь, полезный, зачем шкуру портить? Живьем пригодишься, лучше прежнего будешь, — отмахнулся чжур. Вроде бы серьезно, но глаза его при взгляде на жертву явственно смеялись.
На первый вопрос он не ответил, но Дмитрий пока удовлетворился и этим. Врать желтокожему не было никакого резона, все равно Косоруков ничего не мог сделать — ни ударить, ни убежать. А значит, кажется, его и правда не собирались убивать.
— Где Аня? Почему она ушла куда-то одна и без одежды?
— Вот о ней и думай, — насмешливо покивал Ийнгджи. — Это правильно, так легче будет. Вот мы здесь закончим, и пойдешь ее выручать. Ну, или убивать, это уж сами разбирайтесь. Если хозяева ругаются, остальным лучше держаться поодаль.
— Выручать? — вычленил Дмитрий главное. — Откуда?
Убивать вздорную девицу он точно не собирался. Вот перегнуть через колено и всыпать розог по первое число — хотелось, буквально чесались руки за все ее выкрутасы, недомолвки и иносказания. И то хотелось отвлеченно, в бессильной злости, потому что он прекрасно понимал: дойдет до дела, и рука у него не поднимется даже в благородных, воспитательных целях.
Но это все потом, сначала надо уйти на своих ногах от этих шаманов и девчонку найти.
— Так от знаткоя же. Что-то он дурное творит, все вэчэку волнуются. Вот она и пошла с ним разбираться.
— Одна? Без оружия? — Забывшись, он опять дернулся в древесных путах. — Так какого черта вы ей не поможете со своими проклятыми духами?
— Ну почему не поможем? Помогаем вот, — невозмутимо улыбнулся Ийнгджи. — Сейчас с тобой закончим, пойдешь и поможешь. Хозяйка сильнее любого вэчэку, а сильнее хозяйки — только хозяин.
— И как из нормальных людей теперь… хозяев делают? — мрачно спросил Дмитрий. Это слово уже начало его злить.
— Вот замри и не мешай — увидишь, — отозвался шаман, закончив свое зелье, и с кисточкой примерился к Дмитрию. Тот и правда замер, только поднял голову, чтобы взглянуть, благо путы не мешали хотя бы этому.
Делал Ийнгджи не страшное, а странное: аккуратно выводил на груди жертвы непонятный узор. Кисточка скользила по коже неприятно-щекотно, отчего та слегка зудела, но больше никаких неприятных ощущений не было. Ну а в рисунке Косоруков тем более ничего не понял.
Старик тем временем окончательно впал в транс — монотонно, на одной ноте что-то бормотал, потеряв связь с действительностью и ни на что не обращая внимания. Дмитрий старался наблюдать еще и за ним, но почему-то это было очень неприятно. С ним как будто ничего не происходило, но при взгляде на него волосы на затылке вставали дыбом.
Хотя интонации старика не менялись, напряжение сгущалось в воздухе, словно все сильнее натягивалась невидимая струна. И пугало не это, пугала неизбежность взрыва, за которым последует… что-то. Ради чего все это затевалось.
— Ты можешь объяснить, что вы все-таки собираетесь сделать? И почему "хороший хозяин" получится именно из меня? Ты упомянул об этом первым, как только меня увидел. Почему?
— Твоя ойлорги фаянга, — заговорил младший шаман уже другим, серьезным и спокойным тоном. Рука его двигалась легко и уверенно, этот рисунок чжур явно прекрасно знал. — Ты же был, как вы, белые, это называете, чародеем, верно?
— Был, — ответил Дмитрий, хмурясь и пытаясь вспомнить рассказ Анны. Про которую из душ сейчас говорил желтокожий?..
— Но дар выгорел. Ойлорги фаянга есть, но… как сказать? Изувеченная. Это выглядит грустно. Как один из ваших домов после пожара. Знаешь, когда остается каменное основание, вроде бы крепкое, но выше — ничего. Сажа и воспоминания. Вот и здесь так. Иной с таким и не выживет, а ты сильный. Унэнги фаянга — яркая, живая, она и держит все на себе. Чарги фаянга тоже сильная: ты не лежишь пластом, двигаешься. Стремишься. Чарги фаянга — движущая сила, так точнее всего на вашем языке. Но без внешней души, без ойлорги фаянга она слабее, словно припорошена пылью. Так мы видим. Вы, белые, этого видеть не умеете, но ты не мог не почувствовать. Когда не стало твоего дара, было трудно заставить себя делать простейшие вещи. Мог лежать часами на одном месте и не шевелиться, даже ел через силу. Со временем стало легче, потому что ты сильный, и чарги фаянга подстроилась. Как бы сказать? Научилась выполнять некоторые из тех важных задач, которые принадлежат ойлорги фаянге.
Говорил Ийнгджи уверенно, размеренно и спокойно, и лекция эта не мешала ему столь же невозмутимо продолжать наносить свои узоры. А Дмитрий слушал, и сохранять скептицизм с каждым словом было все труднее. Можно было предположить, что когда-то чжур уже имел дело с другим лишенцем, или не он сам, а просто знал симптомы — Косоруков был не первым и не последним, кого постигла эта участь, и у всех это проходило примерно одинаково. Кто-то умирал, кто-то — справлялся и выкарабкивался.
Но слишком уж складно шаманский взгляд на мир и вот эти особенности человеческой души отвечали его собственным недавним мыслям. Как он сказал, движущая сила? Ее стало не хватать?.. Вот уж точно.
Так может, все это — не шарлатанство, а просто что-то, что наука пока не может понять и объяснить? Про Х-лучи сотню лет назад тоже слыхом не слыхивали, и никто бы не поверил…
Но это ладно, правы шаманы или нет — ничего не меняло. Он не ученый, и больше не волшебник, и в это не полезет. Гораздо важнее другое: если у них действительно есть какая-то сила, то как это скажется на нем лично?..
— Ты собираешься вернуть мне дар? — Дмитрий очень постарался не подпустить в голос надежды, ограничившись сомнением и насмешкой. Ведь если официальная наука, которая отрицает шаманизм…
— Нельзя вернуть то, что умерло, — спокойно разбил робкую надежду шаман. — Но можно заполнить пустоту чем-то новым.
— А если бы у меня все в порядке было бы с этой фаянгой, хозяина бы из меня не вышло? Независимо от выбора Анны?
— Вы, белые, почему-то очень любите думать о том, что невозможно, потому что не случилось и уже не случится никогда, — усмехнулся Ийнгджи. — Даже название специальное для этого придумали: сослагательное наклонение, — проговорил он с расстановкой, едва ли не по слогам. — Нет никакого "бы". А из тебя выйдет хороший хозяин. Глаза закрой, попадет — щипать будет. — С узором на груди шаман закончил и теперь подвинулся, чтобы продолжить с лицом, даже кисть взял поменьше.
Дмитрий вздохнул — и обреченно закрыл глаза. Он окончательно осознал безвыходность собственного положения, успокоился тем, что его как минимум не собираются убивать, а в нынешнем бессильном и беззащитном положении это дорогого стоило.
— И чем именно вы собираетесь заполнять пустоту? Я человеком-то хоть останусь?
— Анна — человек? — вместо ответа спросил Ийнгджи. — Можешь открывать глаза, если хочешь.
— Конечно, человек, — без раздумий ответил Дмитрий и, хмурясь, уставился на шамана. — Или нет?.. — предположил он при виде насмешливой гримасы чжура.
— А что такое "человек"? — еще больше развеселился желтокожий. — Помню, в вашей школе нам рассказывали смешную историю, как там было?.. Человек — это двуногое животное без перьев. Не бойся, белый. Перьев у тебя не появится, и все, что было, останется при тебе.
Закончив с рисованием, Ийнгджи пробормотав что-то неодобрительное, снял с жертвы желудь на веревочке, подаренный ведьмой, и крест на цепочке. После чего взял по-прежнему чадящий веник, хотя тому давно пора было потухнуть, и принялся размахивать им над охотником, разгоняя дым. Дмитрий закашлялся от резкого запаха, но шаман не обратил на это внимание.
— Приготовься, — проговорил Ийнгджи, напряженно поглядывая на старшего чжура. — Сначала будет больно. Потом — очень больно. Но это пройдет.
— И как я должен готовиться? — мрачно спросил Дмитрий. Сквозь густой дым, который почему-то не рассеивался, а словно тек по коже, лицо Ийнгджи казалось чуждым, нечеловеческим. Тонкая восковая маска, едва заметно светящаяся, и, если бы сейчас была ночь, это было бы отлично видно.
— Попробуй расслабиться и не сопротивляйся. И я не шучу, — полушепотом ответил он, уже вовсе не отводя взгляда от старого шамана.
Вдруг он отшатнулся назад и пропал за стеной уплотнившегося, густого тумана, в котором остался только Дмитрий — и старый шаман. По коже скользнул противный холодок, вспомнились обрывки тяжелого тревожного сна прошлой ночью, и слова Ийнгджи, которые охотник никак не хотел принимать всерьез, заиграли новыми красками.
А потом Шаоци открыл глаза, и Дмитрий дернулся от неожиданности.
Глаза были не чжурские и вообще не человеческие. Круглые, черные, блестящие, они скорее принадлежали какой-то птице. Где-то очень близко, в тумане, громко застрекотала сорока, и Косоруков дернулся вновь, завертел головой, пытаясь рассмотреть хоть что-то.
Шаман, смотревший до этого в пространство перед собой, медленно наклонил и повернул голову, чтобы взглянуть охотнику в лицо. Черные немигающие глаза на человеческом лице откровенно пугали, голос стал скрипучим и неприятным, он вторил птице. И хотя Дмитрий не знал чжурского, но почему-то был уверен: человеческого в тех звуках, которые издавал шаман, было столько же, сколько в его глазах сейчас.
Секунда, другая — и все невысказанные вопросы встали у охотника колом в горле, из которого вырвался крик. Обычный, человеческий. Потому что за взглядом шамана и его словами пришла обещанная боль, и, кроме боли, не осталось ничего — ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний.
Его словно целиком окунули в кипяток. Или швырнули в пламя. Или содрали разом всю кожу. Боль жгла снаружи и ввинчивалась внутрь и там, внутри, выворачивала наизнанку, ломала кости и выжимала, словно мокрую тряпку.
Вспышка — и на смену боли пришли совсем другие, странные ощущения. Чужие, с чужим — или даже чуждым сознанием.
Большое озеро среди скал. Он плывет в воде, высунув голову и неспешно перебирая лапами. Тепло и спокойно. Сыто.
Река в камнях. Узкая, пенная, быстрая. Вода красновато-серебряная от рыбьих спин. Короткое быстрое движение головы — и вот в зубах бьется прохладное, скользкое, живое.
Усыпанные синими ягодами кусты. Ягоды спелые, сочные, сами падают на язык, их легко и приятно собирать, сидя прямо под кустом и помогая себе лапами…
Вспышка — и затихающие отзвуки боли в теле. Дмитрий пару раз сонно моргнул, пытаясь понять, кто он и где находится, что вообще происходит. Лицо горело, глаза жгло от пота. Он стер влагу ладонями — те окрасились темно-красным.
Темно рыжие с медным отливом волосы. Девушка. Она важна. Она вызывала тепло в груди, терпкое желание, колючую тревогу и едкую злость.
Цветные скалы, река, две лиственницы, сплетенные ветвями. Холмы. Еще одна река — широкая, порожистая, шумная. Город. Тихий, чужой, странный… Но тоже почему-то важный.
Он почти вспомнил, почти пришел по цепочке к самому себе, но новая вспышка перед глазами вышвырнула в другое… место? Пространство, время, действительность?.. Не понять. Серое, подвижное, с цветными пятнами в нем. Смутно знакомое. Или привычное и родное?
Сквозь серость протянулась мерцающая золотом нить. Зов. Властный, но ласковый. Противиться невозможно, да и не хочется. Тот, кто зовет, — родной, свой, нужный. Так будет правильно.
В следующее мгновение Дмитрий опять очнулся на все том же одеяле под лиственницей. Осознал себя самим собой, понял, что больше его ничто не держит. Даже успел мысленно послать проклятье обоим шаманам разом с их невнятными силами и предупреждением расслабиться — расслабишься тут…
А потом снова пришла боль. На этот раз — изнутри, откуда-то из живота, волной потекла по телу, выгибая его судорогой, ломая и перемалывая в пыль. И в этот раз он уже не мог кричать, потому что, кажется, не осталось легких, горла и рта, лишь пульсирующий сгусток острой кинжальной боли.
Он видел — не сознавал, но видел, — как плавятся и текут, меняя форму, его собственные руки и ноги. Не было больше тумана, не было шаманов, не было ничего. Только он сам — и нечто в нем, перекраивающее его самого. Не принесенное извне, а проступающее изнутри. Оно ворочалось и укладывалось, растягивая и обминая под себя его тело, словно новый жесткий сапог.
А потом все закончилось. Как-то незаметно, вдруг Дмитрий понял, что ничего больше не болит и не связывает, никто не пытается его остановить, что-то сделать с ним… Сделали уже. Не до конца понятно, что именно, но отсутствие боли было прекрасно само по себе, и несколько секунд он просто неподвижно лежал, дышал и даже глаз не открывал, а наслаждался ощущением легкости и свободы. Дышалось тоже очень легко, нос щекотало множество запахов — ярких, разных.
Сознание зацепилось за один из них — пряный, манящий, дразнящий, словно ласковая девичья ладонь, нежно касающаяся лица.
Аня.
Эта мысль потянула за собой сразу сотню других и тысячу ощущений. Странных, непривычных, но он понимал, что разбираться в них некогда.
Он ощущал это, как ощущают приближение грозы. Оно давило на нервы, билось где-то далеко, там, куда вел знакомый пряный запах. Оно зияло, как черная трещина в камне, только — невидимая обычному глазу. Безобразная, отвратительная, чуждая всему тому, что сейчас его окружало.
Подняться на ноги оказалось неожиданно легко. Рефлекторно подцепил кобуру, пусть и пастью — он понятия не имел, сумеет ли вернуться в человеческое тело, но бросать оружие был не приучен. Тем более когда предстоит драка с колдуном.
Бежать на четырех лапах оказалось удобно. Удобнее, чем на двух ногах. На краю сознания отчаянно толкались и бились вопросы и чувства, для которых еще придет время, а пока надо было спешить. Потому что дурная девчонка непременно влипнет в неприятности, если до сих пор не влипла.
А потом она ему все объяснит. Почему у него четыре лапы, как он с ними так ловко управляется и почему, черт побери, мир вокруг меняется с такой скоростью, словно он на литерном поезде мчится, а не перебирает своими мохнатыми лапами размеренной косолапой рысцой.
Лишь бы не пострадала, девчонка, а там он ей точно ремня задаст, раз в детстве недодали.
И если бы он действительно собрался претворить эти мысленные угрозы в жизнь, никаких проблем с этим не возникло бы: Анна и не подумала бы сопротивляться или возмущаться, потому что испытывала перед ним такой глубокий, жгучий стыд, что на все готова была, лишь бы он не злился и, может быть, когда-нибудь простил.
В ушах звучал его напряженный голос, перед глазами стояло беззащитно распростертое на земле тело, и взгляд… Она его, наверное, в кошмарах видеть будет, столько в нем читалось злости, неверия и обиды.
Это ведь предательство. Она воспользовалась его доверием, добрым к ней отношением, обрекла на мучительное изменение, лишила выбора дальнейшего пути, и… Можно ли вообще такое простить? Она бы смогла? Анна очень в этом сомневалась, и от этого было еще горше.
Господи, хоть бы все прошло как можно легче. Она после первого переворота два дня лежала пластом и приходила в себя, настолько это было мучительно. А она родилась с этим, унаследовав от отца.
В семье жило предание о том, как две сотни лет назад, когда эти места только осваивались ее народом, Александр Набель, давний их предок, спас от голодного шатуна молодого чжурского шамана. Медведя убил, но и сам оказался смертельно ранен, и чжур, пытаясь помочь, соединил две души в одном теле. Здесь, на стыке трех миров, вышло то, что не могло получиться в любом другом месте, земля приняла Александра и он стал первым ее хозяином. И неприютный, суровый край переменился под его рукой.
Как это происходило, не знали и старые шаманы, но двудушие передавалось в семье, притом порой вопреки желанию наследника. Был случай, когда ребенок у бездетного и неженатого предка обнаружился случайно на стороне, родила его одна из бордельных девиц, у которой не только снадобье от нежелательной беременности не сработало, но и потом вытравить плод не удалось. Шаоци полагал, что это воля старших, небесных духов, которым по нраву было наличие этакого привратника.
Порой дар переходил спокойно, порой — болезненно. Одной из обычных трагедий их семьи была смерть матери Анны, которая оказалась слишком слабой для такого ребенка.
Девочек-двудушниц в семье было мало, всего три за двести лет, и им приходилось труднее: не всякий мужчина мог подарить одаренного ребенка. У первой из этих женщин одаренный сын родился от случайной связи с заезжим старателем. Вторая, Анина прабабка, оказалась слишком упряма и слишком любила своего мужа, и с ней случилась вовсе уж жуткая история: она по весне в зверином облике столкнулась с медведем, с ним и… Скорее всего, медведь тот и медведем никаким не был, обычный зверь никогда не посмел бы притронуться к хозяйке, это Аня прекрасно знала, но спокойнее от этого не становилось.
С рождения было понятно, что Анна — двудшница, но детство у нее было обычным, беззаботным. Первое превращение случилось в десять лет, и тогда же ей пришлось очень быстро повзрослеть. Так что к моменту смерти отца она была хоть и юна годами, но ответственность на себя приняла уверенно. Ни с землей, ни с людьми на ней она не испытывала сложностей: ее любили и немного жалели, ее род уважали. И все бы ничего, но в жизни Ани была одна проблема.
Она не хотела повторить участь своих предшественниц — ни первой, ни тем более второй, и когда ее сверстницы начали поглядывать на мальчишек с интересом, она начала их дичиться, потому что ни молодой шаман, с которым она подружилась, ни опекающая ее ведьма не могли с уверенностью сказать, что какой-то из городских мальчишек может стать тем самым, подходящим. Она твердо намерена была найти того, с кем не придется волноваться о будущем, и выйти за него замуж.
И вот надежды ее обрели реальные черты. В первый момент, когда Ийнгджи в своей обычной шутливой манере сказал, что Дмитрий подходит, она откровенно растерялась. Раньше думала, что, встретив, сразу на все решится, но на деле это оказалось не так-то легко, и первое время Анна приглядывалась к нему с недоверием и тревогой. Но он и без всяких шаманских тонкостей оказался таким, какого совсем не хотелось отпускать.
А уж когда на поляне у заимки колдуна Дмитрий знакомился с одним из вэчэку Шаоци, и шаман, наблюдая за этим, рассказал о ранении мужчины то, что видел, предложив очень неожиданное, но такое заманчивое решение…
Она честно хотела подождать следующего удобного случая. Поговорить с Димой, заставить его поверить, уговорить остаться здесь добром, и вот уже потом… Но старый шаман, кажется, уже тогда что-то чуял и догадывался, что так не выйдет. И решение пришлось принимать спешно. Уже даже не ради себя, ради города и земли, которой туго пришлось бы без хозяина, погибни она, а шансы на это были велики.
Анна плохо понимала, что именно задумал знаткой, но тень будущей беды висела в воздухе уже несколько дней, пусть и заметила она ее совсем недавно. Вчера это тревожное предчувствие только набирало силу, отчего она беспокойно спала всю ночь, к утру обрело очертания, а к полудню — и примерное направление. Если бы не свидание, она бы уже тогда помчалась искать колдуна. Никого не нашла бы, конечно, ощущение пока было слишком расплывчатым, но бездействие было невыносимо.
Хорошо, что рядом с Димой ей совсем не думалось о постороннем. Гораздо важнее было ловить его взгляды и случайные прикосновения, и волновал не какой-то там знаткой, а то, как поведет себя ее избранник, как отреагирует, что скажет и сделает…
И несмотря на то, что сейчас она спешила туда, потому что так велел долг, сердце было занято не непонятной угрозой, а оставшимся позади мужчиной и колючей тоской. О том, что все вышло так нескладно, наспех, и они даже не успели толком побыть вместе. И, может, уже и не смогут — или она сейчас не справится, или он не простит, и тогда совсем непонятно, как ей жить дальше…
Но какие бы тревожные мысли ни терзали, а земля мягко стелилась под лапы. В обороте она была больше вэчэку, чем обычный человек, и двигалась всегда путями вэчэку — короткими, легкими, потому что духи не так привязаны к плотскому миру.
Она почти не удивилась, когда чутье привело к уже знакомому месту. Тому самому, где был убит Шалюков и где на них с Дмитрием напала нежить. На неискушенный взгляд все здесь было совершенно обычно и невинно: немного в стороне от дороги суетилась одинокая человеческая фигура, ветер гонял по разнотравью зеленые волны, воздух едва уловимо пах далеким дымом и пестрыми мелкими цветами, чьи головки качались в траве. На дороге у края падушки дремала привязанная лошадь.
Все было спокойно и мирно, если не смотреть на небо, а там творилось странное. Облака тянулись сюда со всех сторон, они расчертили небо полосами, словно спицы в колесе, и если на дальней оконечности, у горизонта, еще проглядывали то и дело длинные неровные треугольники чистого неба, то здесь, над головой, наливалась густая грозовая синева.
Читать бесплатно другие книги:
