Комонс Батыршин Борис
— Слышь, найди там какую-нибудь железяку, небольшую. Арматурину там или что-нибудь в этом роде. Подцепить надо, а руками — никак!
Варианты захоронок, которым предстояло стать основой финансового благополучия попаданца, подбирались с таким расчетом, чтобы добраться до них было бы несложно и вместе с тем не вызвало бы сопутствующих проблем в виде хватившегося своего добра уголовника или оперативника, идущего по следу преступника.
Та, которую я решил навестить в первую очередь, казалась самой безопасной: она будет найдена через считанные месяцы, весной, когда ржавый остов решат оттащить в металлолом, тогда-то жестяная банка из-под печенья и вывернется из раскисшей земли. К великому сожалению рабочих, свидетелей окажется много, и среди них — главный механик совхоза. Находку сдадут в милицию (где та и была надлежащим образом задокументирована), а еще через полгода найдется и хозяин — ворюга-бухгалтер, попавший в семьдесят шестом под следствие и, прежде чем пуститься в бега, припрятавший часть нетрудовых доходов на родной ферме. Арестуют его только в восемьдесят первом, вот тогда и прояснится происхождение клада, о чем появится соответствующая запись в уголовном деле.
Помню, офицер, отвечавший за эту часть подготовки, особенно упирал на то, как легко извлечь «захоронку»: даже яму копать не надо, достаточно чуток ковырнуть землю, и вот она, бери — не хочу. Это меня и подвело — совершенно выпустил из головы, что январь и май несколько отличаются в плане погоды…
Главную примету схрона, раздербаненный ДТ-75, удалось разыскать довольно быстро — на заднем дворе совхозной птицефермы, длинного, низкого бетонного здания, светившегося в темноте редкими огоньками окошек. А как там пахло…
Да наплевать на вонь! Скверно другое: клятый агрегат по кабину оказался занесен снегом, и пришлось сперва руками прокапывать лаз спереди-наискось, между бульдозерным отвалом и гусеницей, потом расчищать траки, наощупь искать нужный каток. А дальше, матерясь сквозь зубы (не слушай дядю, альтер эго, дурному научит), долбить твердую как камень землю складным ножом. С известным результатом.
Аст все это время стоял на стреме — договорились, что при появлении посторонних он обрушит в лаз пласт пушистого снега, а дальше будет действовать по обстановке. Он, конечно, напросился со мной, да я особо и не возражал. Теперь вот ждет, приплясывает на морозе и гадает, что это такое затеял неугомонный Бабай? Хоть в этом нам повезло — никто из сотрудников фермы и не думал выбираться из провонявшего куриным пометом тепла в темень, на мороз…
Минут через десять — я уже успел закостенеть от холода — Аст возвращается и просовывает мне полуметровый обрубок сплющенной водопроводной трубы. Живем!
Через четверть часа, пятясь, как рак, выбираюсь из снежного тоннеля. Отряхиваю непослушными руками снег, коробка — за пазухой, отчего куртка на груди встопорщилась горбом. Аст, увидав мои руки, испуганно ахает — перчатки висят клочьями, пальцы сбиты в кровь, два ногтя, на указательном и безымянном, сломаны. Ничего, Серег, нам бы только до санатория добраться, а уж там как-нибудь. Завтра с утра домой, может, никто и не заметит…
Три километра до санатория мы рассчитывали преодолеть примерно за час — на заснеженном, продуваемом всеми ветрами шоссе быстрее не получится. Сюда-то добирались на попутном ЗИЛе, но сейчас уже совсем темно, начинается метель, на дороге — ни души, ни огонька, ни машины. Расписание на автобусной остановке (железная клетушка на обочине, шагах в ста от птицефермы) тоже не порадовало — ближайший рейс только в шесть утра.
На остановке-то он к нам и подошел.
— Эй, пацаны, закурить есть?
Голос хриплый, надтреснутый, какой-то придушенный.
— Ты, мужик, еще бы спросил, как пройти в библиотеку!
Напряжение осталось позади, но нервная трясучка не отпустила, и меня тянет на дурацкие шутки. Оборачиваюсь — и взгляд сразу натыкается на светлую полоску ножа.
— Мужик ты че, охре…
Вместо ответа он колет меня в живот — неуклюже и слишком медленно. Легко ухожу от удара, сорванная с головы шапка-ушанка летит супостату в лицо. Прием из испанской школы боя на навахах, хорошо известный по той, прошлой жизни. Незнакомец, невысокий дядька лет примерно сорока — сорока пяти со следами бурных возлияний на физиономии, от неожиданности отшатывается. И этого мгновения нам с Серегой хватает, чтобы сориентироваться и перейти к наступательным действиям. Все же занятия фехтованием — великое дело, реакцию они вырабатывают отменную.
Аст с воинственным воплем наскакивает на мужика, толкает обеими руками так, что тот отлетает и впечатывается плечом в гулкое железо. Я же пробиваю с ноги в пах, а когда вражина с воем складывается пополам, выхватываю из кармана явару и, изо всех сил зажав ее в кулаке, бью граненым кончиком точно в висок. С размаху, не испытывая ни малейших душевных терзаний. Сколько раз я отрабатывал именно такую связку…
Супостат мягко оседает на снег, пару раз дергается и замирает. Нож отлетел в сторону. Подбираю… Зоновский самопал, даже рукоятка наборная, из кусочков разноцветного плексигласа. Забрать себе? Нет уж, нафиг-нафиг. Размахиваюсь и забрасываю улику подальше, в снежную целину. Все, теперь раньше весны не отыщут. От явары тоже придется избавиться, но позже, когда подальше отойдем, километра на два. Не забыть бы только протереть рукавом на предмет отпечатков…
А мужик-то не шевелится. И, похоже, не дышит…
— Бабай, ты его что, убил? Взаправду?
Вот теперь Аста проняло по-настоящему.
Женька глубоко внутри тихо скулит от ужаса.
Прости, альтер эго. Что, лучше, чтобы ты валялся сейчас здесь, на кровавом снегу, путаясь в собственных кишках? Этот тип ведь не шутил, бил с намерением не порезать для попугать, а завалить насмерть. И ты, Аст, извини, свидетеля он в живых бы не оставил. Что до мук совести, это не по адресу. Данный тип не человек вовсе — десантник, к гадалке не ходи, как и тот, с Бештау. Предупреждали ведь умные люди, что следует быть осторожнее… Еще бы понять, как они сумели меня разыскать?..
— Не знаю, Серег… — отвечаю. — Может, и убил. Сам виноват, не мы первые начали. Давай-ка лучше сбросим его в кювет — глядишь, за час-другой заметет.
Двигаясь, словно во сне, он подхватывает тело за лодыжки и вместе со мной стаскивает в глубокую канаву на обочине. И завороженно наблюдает, как я закидываю следы инцидента снегом. Запоздало думаю, что надо было обыскать труп на предмет документов. Нет, это, пожалуй, перебор: неокрепшая Серегина психика такого точно не выдержит.
Озираюсь по сторонам — снова повезло, никого. Подбираю шапку, цепляю Аста за рукав.
— Ну что, пошли?
— Погоди!
Он подается назад, сбрасывает мою руку.
— Не хочешь объяснить, что все это значит? Раскопки, придурок с ножом… Он что, специально тебя выслеживал?
Молодец, парень, соображаешь…
— Слушай, не знаю, как ты, а я уже задубел. Вот и руки… — Показываю ободранные кисти. — Давай вернемся в санаторий, согреемся, приведем себя в порядок, и я обещаю, что все тебе расскажу. А пока — ноги в руки и шагом марш, пока до смерти не простудились!
На часах — половина второго ночи, и завтра с утра автобус отвезет наш дружный коллектив в Москву. Притомившиеся куролесить сценические фехтовальщики и фехтовальщицы давно спят по своим и чужим номерам. Ну, или не спят, это уж как кому повезло… Мы с Серегой обитаем в двухместном номере, так что лишних ушей можно не опасаться. Но все равно говорим вполголоса, почти шепотом.
— А если нас найдут? Милиция в смысле? Они же будут расследовать убийство?
— Будут, конечно. Но, во-первых, это случится далеко не сразу. Видел, как мело? Пока снег не стает, тело не найдут, разве что случайно повезет. У них даже термин есть на такой вот случай: «подснежники», трупы, обнаруженные по весне, при таянии снегов. А когда найдут, то убийцу станут шукать среди местных гопников и алкашей, а их тут, поверь, предостаточно. Рана-то вполне характерная — типичный удар тупым твердым предметом, вроде кастета или, скажем, молотка. И о каких-то там студентах, живших в санатории неподалеку, к тому времени давно и прочно забудут — мало ли кто там отдыхал? Так что появится у местных Аниськиных еще один глухарь — ну так дело привычное, переживут…
Мы с альтер эго старательно тянем время. Аст, наоборот, ждет. Смолчать нельзя — слишком сильно потрясение, да и соображения элементарной справедливости отметать не стоит: «Во что ты меня втянул?» Загадочная вечерняя прогулка с раскопками на заснеженном совхозном дворе, внезапно обернувшаяся нападением неведомого психа с ножом. И не просто нападением — самым настоящим убийством, пусть и совершенным при очевидной самообороне. А тут еще и это…
Проржавевшая коробка из-под печенья. Надписей не различить, краска облупилась, на крышке — вмятина от удара погибшей на боевом посту «Белки». У Сереги перочинного ножа не нашлось, крышку пришлось отколупывать сначала ногтями, потом ключом от номера, а когда и из этого ничего не вышло — черенком чайной ложечки.
Содержимое захоронки высыпано на стол, где и пребывает в художественном беспорядке, живо напоминая сцену из боевика: бандиты после налета делят награбленное. Пять пачек купюр в банковской упаковке — пять, десять, две по двадцать пять и одна — в сто рублей. В сумме — шестнадцать тысяч пятьсот рублей. В пересчете на нынешние советские цены на столе сейчас лежат «Волга» и вазовская «двойка».
— Тот тип был хозяин этих денег? — в очередной раз вопрошает Аст. — Хотел отобрать у нас?..
— Не говори ерунды… — устало отвечаю. — Я что, похож на грабителя? Деньги запрятал один тип, взяточник и вор. Запрятал, а сам сбежал, потому что его милиция искала.
— Так значит, надо сдать все это в милицию?..
Кто бы сомневался! Советское воспитание, «Пионер — всем ребятам пример», «Следствие ведут знатоки» по телевизору. Альтер эго, что характерно, готов согласиться с другом, но общее понимание ситуации не позволяет рубить с плеча…
Часть купюр подпорчена, размокли по краям, слегка заплесневели. Но это пустяки. Когда захоронку нашли в моей реальности (Найдут?
Нет, теперь уже точно не найдут.), коробка была расплющена проехавшейся по ней многотонной железякой, и большая часть денег попросту пришла в негодность.
Аст перебрал пачки, отложил. Смотрит на меня в упор, ждет. Бабай обещал, а как же… Сказать? Можно, конечно, что-нибудь наврать, но… Намечаются такие дела, что верный друг не помешает. А если Серега почувствует сейчас фальшь или, хуже того, заподозрит в каких-то темных делишках, мы с Женькой можем его потерять. Нет, закладывать он не побежит, но и говорить будет больше не о чем.
— Ты уверен? На самом деле? А то ведь знаешь, как говорят…
— Да-да… — Аст нетерпеливо заерзал. — «Много будешь знать — скоро состаришься» и все такое. Давай уже, а?
— Состаришься? — Я невесело усмехаюсь. — Да ты, как я погляжу, оптимист. Тут бы до завтра дожить… Ладно, слушай, и не говори, что я тебя не предупреждал…
Делаю паузу, собираясь с духом. Альтер эго нетерпеливо подталкивает, мол, давай, не тяни, сколько можно?
Ну, хорошо, хорошо…
— Все началось с того, что в начале шестидесятых годов маленький городок, расположенный где-то на Южном Урале, подвергся нападению пришельцев из глубокого космоса…
Часть третья
Концерт для обреза с оркестром
13 февраля 1979 года
Москва, ул. Фестивальная, школа № 159.
Просто зимний денек.
Третья четверть в разгаре. На горизонте день ото дня все отчетливее маячат переводные экзамены. Подтвердили — классы будут сливать, девятых в нашей школе будет два вместо четырех восьмых. Женька зубрит русскую грамматику — спохватился, когда я категорически заявил, что со всеми этими заумными правилами я ему не помощник. Писать без ошибок — это завсегда, все же редактор с многолетним стажем, а вот остальное…
«Указательные слова во многих случаях являются необходимыми членами главного предложения, без которых сложноподчиненное предложение не может быть построено…»
Б-р-р-р… Нет, это точно без меня. Пусть заучивает наизусть, иного способа тут нет, я в свое время поступил именно так. И, разумеется, благополучно забыл всю эту заумь на следующий день после сданного на «отлично» экзамена.
С остальными экзаменационными предметами дело обстоит попроще. Диктант для нас с альтер эго не проблема, алгебру и геометрию удалось за вторую четверть изрядно подтянуть — собственными усилиями, без помощи бабушки — профессора математики. Так что этот сегмент нашего будущего если и не радужный, то внушает определенный оптимизм.
Аст. До сих пор в голове не укладывается, как это он нам поверил. Сразу, с первого раза. Видимо, альтернатива с Бабаем, вляпавшимся в темную уголовщину, казалась настолько ужасной, что Серега предпочел пришельцев и попаданца из будущего. Доказательств-то у нас с альтер эго не было никаких, разве что туманное «Ты посмотри на меня, разве не видишь, как все переменилось за эти полгода?». Видит. Но все равно сомнение нет-нет да и мелькнет в глазах. И заметно отдалился в последнее время…
Мы с Женькой не обижаемся. Узнать, что в черепушке у школьного друга сидит гость из двадцать первого века, вознамерившийся воевать с инопланетянами, — это не каждому по плечу. Аст пока справляется. Чтобы еще больше развеять его сомнения, выдаю предсказания, из числа тех, которые можно проверить сравнительно быстро. Благо даты событий вызубрены заранее, в рамках подготовки к «попаданству».
Итак, первое: в середине января иранский шах Реза Пехлеви бежит из страны. Когда Димка Якимов на политинформации прочел об этом в вырезке из «Правды», надо было видеть Серегины глаза! Он глядел на меня как на призрака, облизывал внезапно пересохшие губы, порывался что-то сказать… Я незаметно (урок все же!) развел руками: а что делать, я предупреждал.
Осуществление второго пророчества на подходе — ранним утром семнадцатого февраля боевые части НОАК после артподготовки перейдут границу с Вьетнамом, и начнется «первая социалистическая» война. К счастью, недолгая, всего месяц, но достаточно кровопролитная. Это уже через четыре дня, и Аст заметно нервничает. Я тоже, поскольку предвижу многочисленные «А что будет дальше…». Нет уж, ставить предсказания на поток не входит в мои планы.
Пятый урок, химия, позади; первоначальные сведения о характеристике элемента по его положению в периодической таблице получены и усвоены. Мы с шумной толпой одноклассников скатываемся с третьего этажа. Какое же наслаждение — усесться на серые пластиковые перила и проехаться по ним с ветерком до площадки между этажами. И там попасться патрулю мрачных дежурных-десятиклассников, а то и самой завучихе, караулящей нарушителей в засаде. Народ растекается по гардеробу, и ноги несут нас с альтер эго в подвальный тир, где военрук Георгий Палыч ждет нас на занятии по стрельбе.
— Хорошо, Абашин. Спуск только не дергай и за дыханием следи.
— Слушаюсь, тащ майор! — отзываюсь. Эту серию я отстрелял из положения стоя.
— Давай еще серию, и хватит на сегодня.
Еще серию — это мы с радостью, это мы завсегда. Ловлю мишень в отверстие диоптра. Выстрел, затвор назад, патрон, прицел, задержать дыхание, выстрел…
— Ученик Абашин стрельбу закончил! Жора приникает к трубе.
— Восемьдесят два из ста — неплохо, очень неплохо. Если и дальше так пойдет, можешь идти на второй взрослый.
— Спасибо, тащ майор! Разрешите приступить к чистке оружия?
Кроме меня в тире трое десятиклассников. На выскочку они косятся с неодобрением — им-то Жора такую ответственную операцию не доверяет.
— Валяй. Гильзы только собрать не забудь.
Стреляные мелкашечные гильзы мы не сдаем — кому нужен этот хлам? Ссыпаю горсть желтых, остро воняющих порохом цилиндриков в карман школьного пиджака — завтра на переменке раздам первоклашкам. Они уже привыкли к таким подаркам и всякий раз осаждают меня весело гомонящей стайкой…
Отвожу затвор, заглядываю в канал ствола. Эх, баллистольчиком бы спрыснуть… но чего нет, того нет. А потому ограничиваюсь тем, что прохожусь по нарезам ершиком из медной проволоки, потом наматываю на шомпол кусок пакли, капаю на нее скипидаром — бутылка хранится у Жоры тут же, в шкафчике, вместе с прочими принадлежностями для чистки — и гоняю его туда-сюда, пока пакля не перестает выносить из ствола свинцовые блестки.
Отстрелявшиеся старшеклассники выслушивают Жорины замечания и по одному просачиваются за дверь. Вот и хорошо, мы с альтер эго только того и ждали…
— Георгий Палыч, разрешите вопрос?
— А? — Военрук оторвался от классного журнала. — Чего тебе, спрашивай…
— Можно я друга приведу, Сережку Астахова? От тоже хочет поучиться стрелять.
Жора глянул на меня поверх очков. Вообще-то он их не носит — разве что, как сейчас, когда надо читать в полутемном тире.
— Это, что ли, тот, с которым ты на концерте рубился?
Киваю.
— Вообще-то у меня в плане стоит организация стрелковой секции для седьмых-восьмых классов, — говорит он задумчиво. — Хорошо, приводи, лиха беда начало. Ты как там, закончил с оружием?
Жора торопится — ему надо в больницу, на плановый осмотр. Да, старые раны — это не фигура речи.
— Так точно, тащ майор!
— Ладно, я винтовки тогда отнесу, а ты приберись тут, подмети, мишени собери… — Он кивает на мусорную корзину с бумажками, издырявленными пулями. — А ключ потом оставишь в учительской, на моей полке. Знаешь, где?
Конечно, знаю. Тир — не оружейка, ключ от него вполне можно доверить ученику. Тем более с некоторых пор я хожу у него в доверенных помощниках.
Уже заканчивая наводить порядок, я вдруг поймал себя на мысли. Тир, стрелковая секция — я это все затеял по необходимости или же неосознанно подгоняю свои поступки под книжный сюжет? Там мальчишки, вычислившие пришельцев, тоже ходили в подвальный тир к тренеру, бывшему военному… Н-да, задачка… Надо бы обдумать на досуге. Интересно, что еще способно подкинуть сознание комонса?
23 февраля 1979 года
Москва, ул. Фестивальная, школа № 159.
Опять день сюрпризов.
У нас в школе концерт, посвященный Дню Советской армии. Когда я заявил классной, что намерен принять участие, она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением — и успокоилась, только узнав, что на сцене я буду один, с гитарой и в школьной форме. Но все равно сомнения, как мне показалось, остались…
Программы выступлений по классам надо сдавать в школьный комитет комсомола, который и курирует это мероприятие. Что именно я собираюсь петь, они уточнять не стали, удовлетворились вполне политкорректным названием. Зря, между прочим, узнали бы много нового. И не только они.
— Пап, завтра у нас концерт на двадцать третье. Придешь? Суббота же, на работу не идешь…
— Ну, не знаю. А надо?
— Родителей разрешили пригласить. А я там буду петь.
— Ты? Петь? — Отец заинтригован. — И что именно, не секрет?
— Пока секрет. Есть одна песня, про летчиков-интернационалистов.
— Это про Испанию, что ли?
— Почти. Ты приходи, сам и услышишь.
Мое выступление сразу после трио девчонок из девятого «Б». Песня из «Белорусского вокзала». Что ж, вполне душевно вышло. Софья Игнатьевна, наша историчка, воевавшая на Севере, в морской пехоте, украдкой смахивает слезу.
Моя очередь. Выхожу, сажусь на стул, пристраиваю поудобнее гитару (выпросил у Ритули, своей нет), кладу рядом белый, полусферический, с темным светофильтром пилотский шлем. Его я одолжил для выступления у Жоры — он стоит у него в кабинете, на почетном месте, на шкафу. Дал, хотя и удивился. Сказал, что не хочу портить сюрприз, сам все поймет.
Да-да, Георгий Палыч. Эта песня — для вас. Да, есть и директор-танкист, и Софья, но для них найдется кому и спеть, и прочитать стихи. А для вас — нет. Не знают мои одноклассники о вашей войне, не принято у нас о ней… Так что это будет справедливо.
Отец здесь, стоит возле окна, прислонившись к стене. Поймал мой взгляд, помахал рукой. Спасибо, папочка…
- Он смотрит на синее небо,
- На крестик со снежным хвостом.
- Где жизнь — то ли быль, то ли небыль,
- Дорогой вела непростой.
- Где солнце светило не часто,
- Где часто брало на разрыв.
- Где было конкретное счастье —
- Колес от бетонки отрыв…
Ага, уловил, понял — выпрямился, вытянулся в струнку на стуле, весь обратившись в слух. Ищу отца — у него глаза на лоб лезут от удивления. То ли еще будет…
- Затяжкой откроется память,
- Как буквы на старом холсте.
- И «Су» засверкает над нами
- С арабским орлом на хвосте.
- Песка раскаленного ветер
- Опалит пустынным огнем,
- И прямо сквозь сорокалетье
- Он вверх по стремянке шагнет…[15]
Теперь — припев. Жора смотрит мимо меня, только уголок рта подергивается…
- Не волнуйтесь, товарищи, это летчик мечтающий,
- Мастер неунывающий огневого удара.
- Его жизнь лучезарная —
- Бирюлево-товарное,
- Где квартира шикарная, и «Москвич»,
- но не старый…
Может, стоило пропустить, не расчесывать мужику лишний раз нервы? Но — из песни слов не выкинешь.
- И будет он словом нерусским
- Все ручку стараться дожать,
- И сквозь пелену перегрузки
- Появится хвост «Миража»,
- И в линиях стекол прицела
- Чужой задымит силуэт.
- Но бой вдруг потребует цену
- За этот счастливый билет…
Отец серьезен как никогда. Жорин кулак сжался так, что побелели костяшки. В глазах — расчерченное инверсионными следами и дымными трассами «Сайдвиндеров» небо Синая.
- И вздрогнет подстреленной птицей
- Пробитый осколками «Су»,
- И небо с землей закружится,
- Совьется в цветную косу.
- И в тряске кабины разбитой
- Погаснет последний экран,
- И ласково девушка Рита
- Ему объяснит, что пора…
Да, товарищ майор, я знаю, что такое «речевой информатор РИ-65Б»[16]. Как и вы, и мой отец. Трое во всем актовом зале.
- Что было, то было, ребята.
- Что сетовать зря на судьбу?
- Пусть ею немного помятый,
- Зато обогрет и обут.
- И как-то стреляет в коленке,
- А с виду мужик ничего,
- Поскольку хирурги в «Бурденке»
- Зашили на совесть его.
- …и синее, звонкое небо,
- Где вечно летит самолет…
- Купить два кефира и хлеба,
- И дочка на ужин зовет…
А председатель школьного комитета комсомола уже насторожилась, приняла охотничью стойку. Не понимаешь? Тебе и не надо. А попробуешь потом вякнуть, я на тебя Жору натравлю!
Вечер в кругу семьи. Отец в восторге:
— Где взял такую песню? Только не говори, что сам сочинил, все равно не поверю…
А я и не собираюсь.
— Пел один парень, студент. На сборах. Может, его?
— Сомнительно. Написано человеком, который сам все испытал. Ты вот что: слова запиши, покажу летчикам, в ЛИИ. У нас есть те, кто воевал в Египте.
Разговор переходит на арабо-израильские войны, потом на авиацию вообще — и так, пока мать не зовет к столу. Мы с альтер эго вполне довольны, отец сияет, как начищенный медный пятак.
За ужином мать преподносит свежую семейную новость: с Кубы вернулся дедов родной брат, дядя Костя, на секундочку — генерал-майор КГБ. Я спешно дожевываю котлету с рисом и, оговорившись усталостью, смываюсь к себе в комнату.
Так. Вот мы и дождались. Пора делать следующий шаг — и это надо очень, очень крепко обдумать.
Конец февраля 1979 года
Москва.
Два-три дня на размышление.
Обратиться за помощью к двоюродному деду-ГБшнику — это, конечно, сильный ход. Правильный. И те, кто меня сюда прислали, наверняка на это и рассчитывали. Потому что: «…вас выбрали далеко не в последнюю очередь из-за родственников и близких — причем не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…»
Что ж, пришло время задействовать этот ресурс. Только вот идти к Константину Петровичу со сбивчивыми пересказами собственных снов не стоит. Это в кругу семьи дядя Костя большой, шумный, добродушный. А на деле — жесткий профессионал, не склонный ни к сантиментам, ни к досужим фантазиям. За спиной у него яростные схватки с троцкистами в довоенной Мексике. Потом — работа в Аргентине, где он срывал поставки стратегических материалов в Третий рейх, наводил местных левацких боевиков на конспиративные квартиры нацистов и сливал американцам с англичанами координаты точек рандеву ребятишек Карла Деница с «дойными коровами» в Атлантике. А как-то уже в середине пятидесятых (он тогда состоял в должности атташе по культуре при советском консульстве в Буэнос-Айресе) знающие люди посоветовали обратить внимание на одного парня. Врач, мотоциклист, отчаянный левак — приглядитесь, товарищ, глядишь, и вый дет толк…
Толк вышел. Потом был пик карьеры, Куба, где он помогал Кастро ставить службу безопасности, а заодно воплощал в жизнь замысел, родившийся где-то в недрах Политбюро: содействовал запуску серьезного, стратегического наркотрафика из стран Центральной Америки в Штаты. Тогда казалось, что это способ убить сразу двух жирных зайцев: получить средства для борцов с проамериканскими режимами и начать процесс разложения американского общества, прежде всего молодежи, что казалось вполне разумным на фоне войны во Вьетнаме и всплеска революционного движения во всех, почитай, странах к северу от Рио-Гранде. Что из этого в итоге вышло… Но нет, не будем о грустном. Претензии к тем, кто принимает политические решения, а никак не к исполнителям — они просто делают свою работу.
Вот такой человек. И для того, чтобы убедить его помочь в нашем, как ни крути, бредовом деле, аргументы нужны архиубедительные. И, по счастью, я знаю, где их раздобыть.
— А тебе точно надо туда?
Киваю.
— Это как-то связано с…
По молчаливому согласию мы с Астом не произносим этих пугающих слов — «десантник», «пришельцы», «мыслящие», «вторжение». Зачем? И так все понятно.
— И зачем? Многозначительное молчание.
— Ясно. — На это раз кивает уже он. — Не доверяешь?
— Ты что, дурак? Кому мне еще доверять, как не тебе?
— Миладке, — отвечает. И ухмыляется, подлец!
— Она, конечно, хорошая… — отвечаю. — Но не знает за наши расклады. И потом, мне что ее, в катакомбы за собой тянуть?
— А меня, значит, можно?
— Тебя — можно.
— Это правильно. — Серега расплывается в улыбке. — Я, знаешь, тоже могу пригодиться. Вот, к примеру: у тебя карта Силикатов есть?
Делаю предельно честные глаза. Альтер эго (он уступил мне этот разговор) скептически хмыкает внутри.
— Нет, откуда?
— А у меня есть. В смысле у матери. — Он хитро прищуривается. — Могу попросить.
— А как объяснишь, зачем это тебе понадобилось?
— Она не спросит.
Пауза.
— Серег, ты серьезно насчет карты?
— А то!
— Тогда это большая удача.
Как же, удача! А то я не помню, как Аст сманил меня в Силикаты весной восемьдесят первого. Карту он тогда позаимствовал у матери — и я, прекрасно об этом помня, рассчитывал на то же самое. И, как выяснилось, не зря: геологиня и отчаянная горная туристка, она была не чужда и спелестологии[17], и дома у нее имелись схемы чуть ли не всех систем-каменоломен. Так что Аст прав, скорее всего, не спросит. Тем более что мы не планируем заброску на двое-трое суток, постараемся обернуться за день.
Про одесские катакомбы, где добывали для строительства города ракушечник, знают все. Про римские — слышали многие. А вот о подмосковных каменоломнях, снабжавших столичных зодчих строительным материалом еще со времен Дмитрия Донского и первого каменного Кремля, знает весьма ограниченное число людей.
Камкинские каменоломни, знаменитые «Кисели», в долине реки Пахра на правом берегу у деревни Киселиха. Мартьяновские каменоломни, они же «Никиты», под Домодедовом. «Сьяны» — возле деревни Новленское, Гурьевские каменоломни, они же «Бяки». И масса «подсистем», ответвлений от главных подземных лабиринтов: «Алхимовская», «Жабья», «Ежевичная», «Чурилковская»… Список можно продолжить.
Меня же интересуют Девятовские каменоломни, обширный комплекс заброшенных подземных выработок известняка — того самого «белого камня» — под Подольском. Первые подземные работы здесь начались в восемна дцатом веке и продолжались еще перед Первой мировой войной. Вход в систему находится рядом с деревней Девятское, к северу от Подольска, которая и дала каменоломням имя. Неофициальное же название, «Силикаты», происходит от близлежащей железнодорожной платформы «Силикатная» Курского направления.
Лезть под землю в одиночку не хочется категорически, и лучшего спутника, чем Аст, мне не найти. Тем более что и уговаривать его особо не надо — только намекни. А вот любопытства, увы, никто не отменял.
— Хоть объяснишь, что на этот раз будем искать? Снова деньги?
— Слушай, можешь верить, можешь — нет, но объяснять пока нечего. Вот найдем, тогда что-то и прояснится.
— Найдем? Что? Нет, точно не успокоится…
— Прости. Правда толком пока не знаю. Вот вернемся…
— Если вернемся… — Ухмыляется.
— Тьфу на тебя! — сплевываю через плечо. — Накаркаешь еще… Так ты идешь?
— Куда я денусь! Не одного же тебя отпускать… Да и времени терять нельзя, раз уж ты туда собрался.
Тот он прав — если идти, то в ближайшие неделю-две. Самое позднее, до середины марта, потом снег начнет таять, и входную штольню затопит. И тогда раньше конца апреля и думать нечего. Да и потом некоторое время лучше не соваться, так как размытые талыми водами известняковые пласты могут давать просадки.
Я сознательно кривлю душой, и это совсем не нравится моему альтер эго. В пятнадцать лет непросто понять, что порой приходится быть неискренним даже с близким другом, хотя бы для того, чтобы не испугать его раньше времени. Ведь мы оба прекрасно знаем, что собираемся искать в подземных лабиринтах Девятковских каменоломен — эти сведения мне удалось восстановить во время одного из сеансов «реставрации воспоминаний» во всех деталях.
После ликвидации отдела по борьбе с пришельцами, учиненного сразу вслед за смещением с должности Хрущева (генерал, курировавший вопрос, преданный сторонник опального генсека, застрелился, узнав о перевороте), в курсе остались считанные люди, и все они погибли в течение года-двух. Кто их убирал, сотрудники Семичастного, зачищавшие Комитет от лояльных «кукурузнику» кадров, или те, для борьбы с кем спецотдел и создавался, установить не удалось. Да и времени на это особо не было — на расследование у тех, кто готовил мой перенос, были считанные дни, а хаос в стране, осознавшей скорый и неизбежный крах, царил поистине апокалиптический.
Но кое-что выяснить им удалось. Например, что дольше других спецотделовцев прожил один молодой сотрудник. Он не успел засветиться в операциях отдела, а потом сумел скрыться и прятался аж до середины семидесятых. На этот раз не бывшие коллеги, а десантники — из числа тех, кто сумел пережить разгром, учиненный им в шестидесятых.
Сотрудник этот последние годы жизни провел в подмосковном Подольске, где и сошелся близко с тамошними любителями пошастать по заброшенным катакомбам. Когда почуял слежку и осознал, кто за ним пришел, запаниковал и решил уйти на дно. В самом буквальном смысле, то есть спрятаться в малоизвестном ответвлении «Силикатов», разведкой которого и занимался вместе со своим приятелем, ярым энтузиастом спелестологии.
Через него-то на парня и вышли. Поняв, что пересидеть не удалось и все кончено, он взорвал тоннель, ведущий в убежище, завалив явившихся за ним убийц. А заодно обрек себя на мучительную смерть от голода и жажды — другого выхода из отнорка не было.
Все это моим инструкторам поведал десантник-инсургент. Разумеется, его сообщение решили проверить, насколько это было тогда возможно. И представьте, добились успеха: пробили завал, проникли в отрезанные тоннели (их за все эти годы так никто и не обнаружил), где и нашли то, что осталось от трупа спецотделовца. А также то, что несчастный хранил как зеницу ока — устройство, которое после изучения было опознано как «детектор десантников». Вернее, жалкие его остатки. В подмосковных каменоломнях круглый год царит сырость, и она оказалась безжалостна как к электронной начинке прибора, так и к блокнотам, содержащим дневники и рабочие записи погибшего. Но даже окажись детектор исправным, это уже мало что могло бы изменить. Пришельцы захватили полпланеты, земляне из последних сил огрызались ядерными ударами, и появление такого устройства не смогло бы переломить ситуацию, ставшую к тому моменту поистине катастрофической. Другое дело, появись он на каких-то полгода раньше…
Все это и рассказал инструктировавший меня высокий чин СВР. И показал заключение экспертов, согласно которым за два года, прошедшие между гибелью спецотделовца и моим появлением в прошлом, детектор и записи не должны были пострадать особенно сильно. Гарантий, разумеется, никаких, но шанс заполучить их в целости и сохранности был.
Разумеется, я не питал иллюзий, что смогу самостоятельно воспользоваться и прибором, и полученной из дневников информацией. Это не уровень одиночки, да и подготовки не хватит. А вот убедить дядю Костю в том, что все это не дурацкий розыгрыш и не бред моего помраченного сознания — дело другое. Но сначала надо до них добраться. И все, что у меня есть — это схема завала, которую я заучил в далеком 2023 году, и карта «Силикатов», добытая-таки Астом. Что ж, спасибо и на том, есть с чего начинать…
Март 1979 года
Москва.
День-другой работы руками.
Но сначала надо хорошенько подготовиться. Во-первых, шанцевый инструмент. Саперные лопатки есть и у меня, и у Аста, но ими не обойтись, разве что пригодятся раскапывать снег, чтобы освободить входной лаз в систему.
Но там, внизу, предстоит ковырять не снег и не грунт, а слежавшийся каменный завал, и тут нужен инструмент посерьезнее.
Идем на ближайшую стройку, где за четыре рубля (стоимость бутылки водки плюс плавленый сырок на закусь) нам из куска арматуры изготавливают две большие фомки. Делов-то на рыбью ногу: раскалить ацетиленовой горелкой, один конец загнуть и расплющить, другой — расплющить, на манер лома. Инструмент получился мощный, таким можно орудовать, как киркой, и несколько… двусмысленный. Работяги косились на нас с подозрением: вы что задумали, парни? Честно признаемся: собираемся лезть в каменоломни, а это — чтобы разгребать завалы. Отстали, смотрят с уважением…
Пункт второй — оружие. Без этого никак, и яварой не обойтись, тем более что ее больше нет. Если после Пятигорска у нас с альтер эго еще сохранялись иллюзии, то после январского нападения от них не осталось и следа. На меня охотятся, и охотятся целенаправленно. А потому приходится совершить давно спланированное надругательство над несчастным «Иж-18». Спасибо, в гараже у отца есть все необходимое, и я знаю, где лежит ключ. Так что справился за два дня, работая урывками по три-четыре часа.
Для начала — убрать все лишнее. Ствол я укоротил по цевье, приклад отпилил вовсе, оставив только шейку — в таком виде она напоминает изогнутую рукоять старинного пистоля. В этой рукояти я просверлил горизонтальное отверстие и вклеил в него на эпоксидной смоле кусок толстостенной трубки с нарезанной внутри резьбой. После чего отпилил торец приклада сантиметров примерно на десять. В получившийся обрубок вклеил, тоже на эпоксидке, стальной прут с нарезанной на другом конце резьбой. И напоследок — штрих мастера! — пристроил на цевье подобие патронташа, сделанного из двух полосок толстой кожи — на пять люгеровских патронов. Кажется, это называется «ускоритель заряжания»?
В итоге получилось весьма своеобразное изделие, вроде и обычный обрез, но с выдвижным прикладом, который можно даже до некоторой степени регулировать. А при необходимости — снять вовсе и стрелять, как из обычного пистолета.
Разбирается эта штука на четыре части: ствол, казенник с пистолетной рукояткой, штырь с затыльником и цевье. Прут с прикладом фиксируется гайкой — не слишком эстетично, зато надежно и практично, да и приклад не вертится туда-сюда. Сборка занимает меньше минуты, если не считать установки прицела.
Да-да, оптика тоже есть, поскольку мушка канула в Лету вместе с отпиленным куском ствола. Зато имеется ТО-6С, спортивный прицел для стрельбы по мишени «бегущий кабан» — дед приобрел его по моей просьбе еще в октябре, в дополнение к «ижаку». Мы даже успели опробовать его во время очередного визита в Запрудню. На консервных банках.
Теперь «ижак» по праву может носить гордое имя «покемонган» — было такое словечко у друзей-страйкбольщиков. Компактный, легкий, в разобранном виде помещается даже в мою школьную сумку. И бой вряд ли сильно хуже, чем у артиллерийского «люгера» с пристегнутым прикладом — длина-то ствола примерно одинаковая…
Получившееся творение обязательно надо пристрелять, и это проблема. Нет, можно, конечно, съездить за город, скажем, в Малино. Есть там километрах в трех от станции глубокий овраг — хоть из пулемета стреляй, никто не услышит. Но… что-то мне боязно. Оба нападения десантников (предполагаем пока, что это были они) случились, когда я был за городом, причем людей вокруг практически не было — Аст да Миладка. Стоит ли рисковать снова? Не уверен. А значит, надо искать другой выход.
Он нашелся буквально на следующий день. Жора угодил в больницу. У девятых и десятых классов праздник — как же, свободные уроки! Шалите, мальчики и девочки, завуч не дремлет… А вот мне это очень даже в кассу. Потому что — тир. Кроме военрука туда никто не спускается, звукоизоляция отменная, выстрелов не слышно, даже если стоять рядом с дверью, с обратной стороны. Так что — вполне реально.
На следующий день, улучив момент, когда в учительской никого нет, беру ключ от тира. Вместо него кладу в Жорин шкафчик похожий по форме и даже с прикрученной картонной биркой с буквой «Т». А вы как думали? У нас теперь все по-взрослому…
Обрез ждет своего часа в сумке. Ради этого пришлось отпроситься с последнего урока, сбегать домой, а потом, озираясь, чтобы не попасться никому на глаза, залезть в предварительно оставленное открытым окошко во втором корпусе.
Воровато, крадучись, добраться до лестницы в подвал, ключ скрежещет в замке… Черт, не догадался, надо было маслица взять… Все, готово! Ныряю внутрь, на ощупь накидываю железный засов и в кромешной тьме шарю по стенке в поисках выключателя. Щелчок, длинное помещение озаряется десятком лампочек. Дергаю еще раз засов — ничего, сидит крепко. Все, я в танке…
А ничего так бьет, на четверочку. Даже, пожалуй, с плюсом. В стандартную круглую мишень укладываю пять из пяти. Прицел, правда, пришлось сдвинуть вперед, с учетом укороченного приклада. Ну и патроны пожег, осталась одна неполная пачка. Запас есть, но он у деда, на Ленинском. Съездить, что ли, попросить? Представляю, как бросаю небрежно, скажем, во время партии в шахматы: «Дедушка, я тут пострелял на досуге, мне бы патрончиков…» Нет, не поймет.
Итак, ствол у меня есть. Одна беда, стрелять из него под землей категорически не рекомендуется. Запросто может случиться обвал, а разделять судьбу пропавшего комитетчика меня что-то не тянет. Но ничего, существуют и другие методы.
— Серег, у тебя дома противогаз есть?
— Найдется. — Аст понимающе ухмыляется. — Собираешься ставить волок?
— Ну… — Пожимаю плечами. — Вообще-то нет, но плекс и целлулоидные дымовухи прихватить надо. Мало ли что?
12 марта 1979 года
Близ дер. Девятское, Подольский р-н.
День без солнца.
К началу восьмидесятых годов система «Силикаты» приобрела в кругах московских любителей катакомб устойчивую репутацию проходного двора. Особенно это касалось «нижней», самой обжитой южной части системы — следы человеческого присутствия тут на каждом шагу, да и встречи с поклонниками подземного образа жизни — далеко не редкость.
Здешнее сообщество спелестологов (на подземном жаргоне — «грязная спелета» или «спелеолухи») живет по своим законам, за нарушение которых можно запросто схлопотать по физиономии, а то и вовсе лишиться права доступа под землю. Сильнее всего наказуемо крысятничество. Нельзя трогать чужие вещи, оставленные на стоянках, нельзя брать продукты, топливо, посуду и прочее из нычек. Захотелось пожрать, а нечего — не греши, дождись хозяина, попроси вежливо.
Не уважают «чайников» — в основном за то, что те ставят где попало свои маркеры, вместо того чтобы запоминать уже имеющиеся. Встреча под землей, даже с незнакомым человеком, — это особый ритуал. Принятая формула приветствия: «Доброго времени суток». Собственно, здесь и возник этот всем известный интернет-мем. Происхождение его очевидно: под землей все равно, день или ночь, а при отсутствии часов вообще легко потеряться во времени и сбиться с природного ритма.
Как ни странно это прозвучит, но многие из здешних гротов имеют своих законных владельцев; их имена всем известны и даже порой отмечены на карте. Чужакам останавливаться в таких гротах нельзя — только с разрешения хозяина. Если его нет, ищи гостевой грот, которых тоже хватает.
Определить, что грот чей-то, можно по двум признакам. Первый: если территория обжита, то там присутствуют нычки с продуктами, пенки, посуда и прочие предметы быта, свидетельствующие о частых визитах владельца подземной недвижимости. Второй признак — наличие маскировки. Если вход в грот заложен кладкой, то это ясный намек: незваным гостям здесь не рады. Но в любом случае, даже если вы остановились в гостевом гроте, надо обязательно убрать за собой, вынести мусор наружу или в крайнем случае заныкать его в специально отведенных под помойки тупиках.
Все это я изложил Асту в электричке. Он и сам был немного в курсе — мать немало успела порассказать о нравах обитателей подземелий…
Читать бесплатно другие книги:
