Комонс Батыршин Борис

Ноябрь 1978 года

Москва, школа № 159.

Нескучный вечер.

Конец ноября. 27-го должен состояться обще школьный литературный концерт. На классном часе, посвященном подготовке к этому мероприятию, меня ставят перед фактом: «Ты в упряжке, парень, тяни». И ладно бы одна Галина — весь класс «за», от меня ждут чего-то яркого, необычного. Ждут — значит будет. Вернее, уже есть.

Я незаметно подмигиваю Асту: все давно придумано, отработано, отрепетировано. Осталось организовать музыкальное сопровождение, и тут без помощи не обойтись. Вы же хотите, чтобы все прошло на уровне? Вот и извольте пошевелиться. Мы, советские пионеры, за коллективное творчество, нес па?[11]

К подготовке выступления подошли со всей серьезностью. Певческую часть взяла на себя наша примадонна, Ритуля Дымшиц. Петь она собирается на пару со своей подружкой из восьмого «В». Кроме того, Ритуля сумела отыскать где-то ноты «Черной стражи» — их мы вручили нашей школьной учительнице пения. Уговаривать ходили вместе с Галиной и почему-то школьной библиотекаршей Валентиной Ивановной. Уговорили. Конечно, аккордеон — не волынка, но за неимением гербовой…

Милада и Катюшка тоже участвуют. Они где-то раздобыли маракасы и будут поддерживать заданный волынкой ритм. Это нам сильно пригодится — фехтовальные номера всегда проще ставить под определенный темп. Для этого мы даже пару раз водили девчонок на тренировки к нашим «театралам» и там откатали под маракасы все связки — не хотелось раньше времени раскрывать задумку…

В программе концерта от нашего восьмого «Б» заявлена «Старинная шотландская баллада». И когда на сцену вслед за девчонками вышли, сверкая голыми коленками, мы с Астом, зал дружно ахнул.

Килт я научился наматывать еще в бытность свою реконструктором и ролевиком, так что никаких пошлых клетчатых юбок — самые настоящие большие килты из двух сшитых кусков ткани, три с половиной и три четверти метра. Несколько дней мотались с мамой по магазинам «Ткани», пока не нашли подходящую «шотландку»… А уж как мы в них облачались, это отдельный цирк. Жаль, зрители, собравшиеся в актовом зале, не могли этого наблюдать, получили бы массу впечатлений.

Сперва надо расстелить килт на полу, собрать в складки по длинному краю, подсунуть под ткань широкий ремень. Потом лечь на заготовку, завернуть полы спереди, застегнуть на талии ремень. Теперь встаем. Нижняя, складчатая часть, сзади, под ремнем, а верхняя, та, что подлиннее, над ним. Остается перекинуть ее, как плед, через плечо, закрепить, за неимением фибулы, позаимствованной у мамы брошью… Все, готово! Теперь еще бы не размоталось в самый неподходящий момент на сцене…

К килтам прилагаются две простые, без воротников, рубахи со шнуровками у шеи — их сшила бабушка. Девчонки отыскали по сусекам две пары длинных, до колен, вязаных носков, и они вполне сошли за гетры. Завершили образы гордых хайлендеров два широких берета, сшитых из черной шерстяной ткани, и два пучка пестрых перьев какой-то безымянной птички. И, конечно, главное: у каждого в правой руке длинный, ярко блестящий в свете фонарей палаш с «корзинчатой» гардой, в которую вложен кусок красной ткани. В левой — маленький кулачный щит-баклер, и зрителям в первых рядах хорошо видны вмятины и зарубки на металле.

Людмила Николаевна устраивается на стуле, растягивает меха аккордеона, и зал наполняют торжественно-заунывные звуки марша сорок второго хайлендерского полка Британской империи. Играет она отлично, звук получается очень похожим на волынку — резкий, пронзительный. Девчонки с маракасами стараются вовсю, отбивая ритм.

Проигрыш, мелодия меняется, и Ритуля начинает:

Мы с Серегой дожидаемся конца первого куплета, кладем на пол палаши и, уперев руки в пояс, выписываем между скрещенными клинками па шотландской джиги. За это отдельная благодарность сценическим фехтовальщикам — отыскали, показали, помогли разучить…

Ритка замолкает, вступает вторая певица. А мы подхватываем палаши и идем по кругу, картинно уставив друг на друга острия.

Кто-то думал, что дело обойдется танцами? Думали, конечно — например, наша классная. Как и все, кто собрался в зале, за исключением тех, кто вместе с нами участвует в выступлении. Я бы и им не стал говорить, но взмахи, удары, лязг сталкивающихся полос металла — все это может испугать исполнительниц, сбить их с толку.

Снова поет Ритуля. Она слегка побледнела — стремительные клинки мелькают совсем рядом, — но ничего, держится.

А вот теперь все по-взрослому: серия сверху, по подставленному клинку, от которых невольно проседаешь, а удары болезненно отдаются в запястье. Подныриваю под взмах палаша, толчок баклером в открывшийся бок — Серега отлетает, проворачивается на пятке и останавливается, раскручивая перед собой стремительное мулине.

Моя очередь, и я рублю сверху, с широкого замаха. Аст закрывается сливом и, одновременно уходя в сторону, отвечает косым, с кистевого проворота, в шею. На долю секунды запаздываю с защитой, и клинок прилетает прямиком по ключице, вернее — по прикрывающему ее жгуту пледа. А-оу! Больно-то как…

Аст вовремя все понимает — делает три шага назад, свирепо вращает глазами, раскручивает палаш так, что тот расплывается в сверкающий туманный диск. Нормальный ход — дать партнеру перевести дух и снова включиться в ритм схватки.

А рука-то обвисла, как бы не перелом ключицы… Но — «шоу маст гоу он». Картинно роняю баклер — он с лязгом катится по доскам, пока не падает со сцены, — перехватываю правое запястье «а-ля Лиам Нисон»[12] и, пошатываясь, иду на партнера. Все, отработанная связка пошла псу под хвост, дальше импровизируем. Спасибо девчонкам, маракасы послушно отбивают ритм, помогая собраться.

Это не фехтование, а рубка, яростная, свирепая, в полную силу. И никакого романтического звона — скрещиваясь, палаши глухо дребезжат или отдаются гулким лязгом, когда удар приходится в подставленный баклер. Удар понизу с приседом, по ногам — Аст высоко подпрыгивает, пропуская клинок. Выпрямляюсь и с шагом бью горизонтально, целя в шею — так, чтобы слышен был на замахе свист лезвия…

Финальный удар Аст неожиданно пропускает — кончик клинка задевает лоб, над правой бровью. И Серега не подкачал: поднес левую руку ко лбу, картинно качнулся и с грохотом повалился на доски. А я победно вскидываю руку с палашом, поворачиваюсь к залу и встречаюсь взглядом с Галиной. Она рвется на сцену, Татьяна Иосифовна деликатно ее удерживает — но надолго ли этого хватит?

Секундой позже ко мне присоединяется Аст, и вместо аплодисментов зал испускает общий испуганный вздох. Оборачиваюсь и замираю от ужаса — с Серегиного лба стекает струйка крови, заливает глаз и капает на рубаху, расплываясь по светлому полотну багровыми пятнами.

Мне одному кажется, что мы слегка перестарались?..

— Вы что, совсем спятили? — Классная в бешенстве. — Абашин, ты же мог ему голову проломить, насмерть!

Дело плохо. Если называет по фамилии — значит, разозлилась всерьез. Пора пить горькую чашу ответственности. А кому ж еще? Затеял — изволь расплачиваться по полной.

— Ну, Галина Анатольевна… — Я делаю честные глаза и принимаюсь ныть. — Мы же не нарочно, и царапина пустяковая. Раны в голову, они всегда такие: крови много, а опасности никакой.

— Раны? — Галина задохнулась от возмущения — Ты вообще соображаешь, что несешь?! Рана у него!

— Правда, Галина Анатольевна, ерунда. И не болит совсем…

Это Аст. Вид у него живописный донельзя: голова замотана бинтом, на котором проступила кровь, рубашка заляпана красным. Но палаш не бросил, держит в руке.

Выражения лиц наших учительниц надо видеть, слова тут бессильны: Ужас, Армагеддон, Ад и Израиль. Хорошо хоть в тесной комнатенке за сценой только мы двое, Галина с Татьяной Иосифовной (и как она удержала ее, не позволила кинуться разнимать нас, ума не приложу?) да девчонки, участницы выступления.

Классная стряхивает с себя оцепенение.

— Рита, попроси кого-нибудь из ребят принести теплой воды. Нет-нет, вон тазик в углу… Да, и полотенце захвати, у меня в шкафчике, в классе есть вафельное, не тряпками же его вытирать! А ты, Астахов, снимай рубашку. Хватит уже изображать Щорса, красного командира…

Серега смурнеет. Он-то собирался пройти в таком виде по школе и получить свою порцию славы. Я, не сдержавшись, хихикаю — и получаю в ответ гневный взгляд. Классная надвигается на меня, как танк на сжавшегося в окопе новобранца, распространяя запах дорогих духов и дорогих сигарет.

— Женя, ну почему… — она понижает голос так, чтобы слышал только я, — собака-чертова, не мог сделать как надо?

Взгляд — прямо в глаза, с гневным прищуром, но мне уже не страшно. «Собака-чертова» — это единственное ругательство, адресуемое нам, ее ученикам. Значит — простила и взывает к совести.

Вваливается Куклин, на вытянутых руках — полный до краев таз. За ним — Ритуля с полотенцем на плече. Аст уже стоит голым по пояс, и Миладка с Катюшкой, смущенно хихикая, принимаются смывать с него следы сечи. Серега мужественно стоит столбом, на физиономии — неописуемое блаженство. Галина некоторое время наблюдает за этой комедией, после чего решительно завладевает полотенцем и берет дело в свои руки. Татьяна Иосифовна укоризненно качает головой и слабо улыбается.

Ф-фух, пронесло…

А праздник тем временем продолжается. Классы расходятся по своим кабинетам. Идем и мы — в нашем родном семнадцатом запланировано чаепитие. Парты сдвинуты вдоль стен, кто-то притащил из дома электрический самовар (противопожарные инструкции, ау-у!), кто-то — пакеты с домашними пирожками, обсыпными кольцами, сочниками, конфетами, разномастные чашки и блюдца — к событию готовились основательно. Главная тема разговоров, разумеется, наше выступление. Аст красуется с перевязанной головой. По требованию Галины повязку сменили, чтобы «не пугать детей видом свежей крови». Ага, таких испугаешь…

Одноклассницы в восторге, причем не понять, от чего больше — от Риткиного исполнения «Мак-Мэда» или от нашего с Серегой шоу. Одноклассники с некоторой опаской ощупывают замятины на дюралевых клинках. Попытки выйти в коридор и «пофехтоваться» Галина решительно пресекает, и тут я с ней полностью согласен: «на сегодня хватит дуэлей», как говорил король Луи Тринадцатый голосом актера Табакова. Хотя нет, еще не говорил — сериал покажут по телеку только в декабре, под самые новогодние праздники.

Я принимаю комплименты, отвечаю на вопросы, изо всех сил стараясь не кривиться от боли — плечо, чтоб его! Но — ш-ш-ш, об этом молчок. Довольно и Астовой окровавленной физиономии.

По-хорошему, завтра надо бы съездить в травмпункт, как бы не ключица… Спасибо, хоть левая, а то потом недели две, а то и месяц, ни ботинка завязать, ни, пардон за интимные подробности, подтереться со вкусом.

Чаепитие меж тем в разгаре. Шум, смех, кто-то разливает по столу кипяток, его гонят за тряпкой. Галина и тут нашла повод почитать стихи… А уж когда мы грянули хором «Джона Бэксворда» (похоже, эта песня станет у нашего класса фирменной) из учительской, где тоже имел место междусобойчик, на шум прискакали завучиха с биологичкой.

А что, нельзя? Нам, может, песен хочется?! Чтобы, как говорил известный персонаж из «Свадьбы в Малиновке», «душа развернулась, а потом обратно свернулась»…

3 декабря 1978 года

Москва, школа № 159.

Ответственный день.

Городское сочинение — это важно, внушала Галиша, и Женька целиком был с ней согласен. Восьмой класс — переводной, и если не хочешь, чтобы тебя в самом деле отсеяли, и тогда прямая дорога в ПТУ, изволь напрягаться и зарабатывать хорошие оценки. И потом (и тут он был согласен уже со Вторым) следовало поскорее реабилитироваться в глазах классной после недавнего скандала на литературном концерте. И лучшего способа, нежели успех с сочинением по ее обожаемому Грибоедову, не сыскать. Потому он и согласился скрепя сердце на активную помощь Второго на уроке — хотя и наотрез отказался пустить его «за руль». И вовсе не потому, что желал сам отработать на пятерку. Видел он, какие каракули выходят из-под пера, когда напарник берется за дело, видел и ужасался.

И тут начинало работать то, что они между собой называют «метод Цезаря». Помните историческую байку о том, что этот римский император умел делать сразу три дела — читать, писать и вести беседу, причем без ущерба для качества каждого из занятий? Так вот, недавно выяснилось, что «двойное» сознание позволяет проделывать похожие трюки, например, с одновременным чтением и беседой. Пару раз Женька на спор развлекал ими друзей, но вот сегодня пришло время приложить эти забавы к чему-то посерьезнее. Так что, годовое сочинение они со Вторым пишут вдвоем.

Пишем сочинение вместе. Происходит это так: я обдумываю содержание, выстраиваю фразы и нашептываю их альтер эго. На его долю остается контроль правописания и, главное, почерк. Это моя вечная беда, да и у «реципиента» с ним не все обстоит гладко, замечания «как курица лапой» на полях тетрадки — дело обычное. Но его строки учителя хотя бы разобрать могут…

Тем предложено три, и все они касаются Грибоедова — спасибо хоть не Радищев с его блогом о поездке по известному маршруту, который я так и не смог одолеть до конца. «Горе от ума» — дело совсем другое, это мы со всем нашим удовольствием.

Итак, тем предложено три. Две из них достаточно стандартные: «Молчалины блаженствуют на свете» и «Чацкий и фамусовское общество». Сразу видно, что присланы они из РОНО — наша Галина, насколько я припоминаю, предпочитала что-нибудь с подвывертом, способное порой вогнать в оторопь. К примеру: «Возможно ли расстреливать раненых?» — это по «Разгрому» Фадеева. Или «Почему Андрей Болконский не женился на Наташе?» Но сегодня вольнодумство в любых формах не приветствуется категорически, приходится выбирать из стандартного списка тем.

Постараемся соответствовать, ведь и оценивать нашу нетленку будут в РОНО. А потому из двух тем выбираем третью, так называемую свободную. Это значит, что можно писать о чем угодно, лишь бы оно имело отношение к предмету. В нашем случае — к «Горю от ума» или к личности самого Грибоедова. Это меня вполне устраивает: тыняновскую «Смерть Вазир-Мухтара» в свое время прочел, да и сериал посмотрел с немалым удовольствием. В СССР книга издавалась неоднократно, еще до войны, а что касается альтернативных оценок — оставим их на потом, сосредоточившись на стилистике и манере изложения.

Принимая работы, классная мельком проглядела мою тетрадь и удивленно приподняла бровь. Так-то, Галина Анатольевна: ваша школа не прошла для ученика даром. Пятнадцать лет в редакторах, да и сам пописывал, приходилось. А вот почерк… Да, сколько ни старался альтер эго сделать как лучше, все равно получилось в точности по одному премьер-министру независимой России. Есть вещи неколебимые, вечные, на век, как Баальбекская платформа.

А вновь освоенная способность делать два дела одновременно — это нам пригодится, и не только на уроках. Скажем, во время ответственных переговоров — можно обдумывать сказанное контрагентом, одновременно тщательно выстраивая ответные реплики. Жаль, мобильников тут еще нет, а то как удобно было бы трепаться за рулем! Или, к примеру, заниматься «реставрацией воспоминаний» не по ночам, а средь бела дня, не отвлекая альтер эго от текущих школьных забот. Впрочем, это занятие освоено уже давно и успело мне надоесть…

12 декабря 1978 года

Москва.

Информация к размышлению — 5.

Итак, вопрос: зачем пришельцам понадобились земные радиотелескопы, антенны и уж тем более «Пионеры» с «Рейнджерами», если в их распоряжении «виртуальные», «ноосферные» инструменты, а также способность перебрасывать коконы информации через межзвездные бездны? Ответ дал десантник-инсургент: земная наука до таких материй доберется еще не скоро.

Личности пришельцев и эти самые «виртуальные инструменты», служащие для пересадки «мыслящих», их отслеживания и много еще для чего, оказывается, связаны накрепко с самими пришельцами. И связь эта самая прямая: чем больше группа пришельцев, чем больше задействовано их «мыслящих», тем мощнее используемый ими инструмент. Некий аналог вычислительных мощностей, если хотите: можно загрузить на домашний комп программу почти любой сложности, хватило бы емкости жесткого диска, а вот запустить ее и тем более заставить работать на всю полноту возможностей — это вряд ли.

С пришельцами и их «виртуальной машинерией» дела обстоят схожим образом. Группа из десятка-другого десантников с горем пополам могут осуществлять «пересадку» личности, но лишь с большими перерывами на восстановление и в тепличных условиях. Группа численностью в полсотни уже способна поставить эти операции на поток. А вот одиночка может разве что использовать инструмент для отслеживания таких «пересадок». Если же понадобится нечто большее, придется обращаться к «местному ресурсу». Например, создавать устройство (не виртуальное, в «железе»), использующее силу «мыслящих» землян. Пусть даже и без их ведома.

Примерно так и поступил наш новый союзник, пояснив, что обычные десантники этой технологией не владеют. Ею вообще никто не владеет, кроме его единомышленников, говорить о которых он отказался категорически. И это тоже можно понять — наш новый друг вынужден считаться с возможностью неудачи. Так, кстати, написано и в книге, и я подозреваю, что наш гость позаимствовал аргументы именно оттуда.

«Каждый заботится о своих интересах. Если Путь захватит Землю, наша организация будет расконспирирована и уничтожена. У нас с вами разные начала отсчета. Для вас Земля — центр Вселенной. Для нас — эпизод. Важный, многообещающий, и тем не менее…»[14]

Те же ограничения касаются и средств связи, особенно сверхдальней, межпланетной и тем паче межзвездной. Для того чтобы отправить сообщение в «материнский мир» пришельцев, нужна совместная мощь сотен тысяч их «мыслящих». Для связи внутри планетной системы хватит и пары сотен, но их-то у оставшихся на Земле десантников и не было, особенно после разгрома, учиненного спецотделом. А значит, о дальней «ноосферной» связи можно было забыть. Да и в пределах Земли максимум, на что они теперь способны, это обмениваться краткими сообщениями на расстоянии в две-три сотни километров.

Оставалось единственное решение — использовать аппаратуру землян. Да-да, те самые радио телескопы и «Пионеры». Пусть цивилизация пришельцев давным-давно не пользуется радиоволнами, подобно тому, как земляне не пользуются гелиографами, но в экстренных случаях они способны обратиться и к архаике. Так летчик сбитого самолета спешит просигналить спасательной вертушке при помощи специального зеркальца из НАЗа, и пилоты этот сигнал прочтут и примут меры.

Точно так же, чтобы наладить хотя бы одностороннюю связь с ожидающими на дальней периферии Солнечной системы «коллегами», застрявшие на Земле десантники готовы были на любые ухищрения. И тот, кто полагает, что на золотой пластинке, отправленной в дальний космос с «Вояджером», содержалась только презентация на тему Земли и ее обитателей, рискует сильно ошибиться.

Ну ладно, хватит о пришельцах, пора и о себе, любимом. Например: как обстоят дела с приснопамятным «обязательным списком попаданца в себя»? А что, не так уж и плохо, если вдуматься…

Пункт «Перепеть (переписать) хиты девяностых». Выполнено, если брать в зачет состоявшиеся концерты. Правда, хиты больше из числа «широко известных в узких кругах», да и выхлоп скорее моральный, нежели финансовый. Но все равно галочку ставим.

Начистить хари гопникам, третировавшим попаданца в детстве? Как-то пока обошлось, и даже без ущерба для дела — авторитет у альтер эго сейчас таков, что нелегко представить, как его попробуют чморить. И дело не в подвигах на ниве мордобоя, просто… не вырисовывается. Ни в школе, ни тем более в классе. Так что вполне заслуженная галочка.

Затащить в постель свою первую школьную любовь? Эта тема для меня сейчас табу. Что, кстати, довольно странно — с юношеской потенцией у альтер эго все тип-топ, да и стремление присутствует. Может, авторы попаданческих книг недооценивали степень пуританства нынешнего воспитания? Или сознание шестидесятилетнего «я» дает бонусы в плане самоконтроля в столь деликатной области? Как бы то ни было — прочерк.

Невиданные успехи в учебе и спорте. Достижения на ниве сценического фехтования и внезапно прорезавшийся интерес к серьезной литературе принимаются? Отлично, галочка…

Предупредить о предателях, маньяках, перебежчиках и грядущих солнечных затмениях? Здесь пока ставим вопросик. Тема серьезная, виды на нее имеются. Но — потом. Москва не сразу строилась.

Что там еще? Ага, деньги. Стремительно обретаемая финансовая самостоятельность, граничащая с неправедным обогащением? А, собственно, зачем? Вы удивитесь, как мало надо советскому восьмикласснику, при условии, что семья не бедствует, а взрослое «я», притаившееся в мозгу, подвергает столь вожделенные для прочих сверстников импортные джинсы и диски, пластинки американской жевательной резинки, плоские, размером с кирпич, кассетные «Панасоники» безжалостному осмеянию. К тому же осознание возложенной на нас миссии накладывает отпечаток, трансформируя реальность в сторону переоценки значимости большинства материальных благ. Нам бы мир спасти, а тут — какие-то штаны, хотя бы и заграничные…

Тем не менее отбрасывать тему «оборотных средств» не стоит. Конечно, Женьке приятно и Миладку сводить в кафе-мороженое, и свежий диск «АББА» купить на толкучке возле «Мелодии», но есть соображения и посерьезнее. Особенно в свете «вновь открывшихся обстоятельств» вроде информации о десантниках в текущем семьдесят восьмом году или стрелка с Бештау. А вдруг понадобится срочно бежать на другой конец страны, а то и вовсе за границу? Или раздобыть что-то такое, к чему без серьезной суммы не подступиться? Да, наконец, просто деньги на такси — полезно иметь возможность быстро перемещаться по городу, тем более что о пробках тут пока не слыхали. Так что деньги нужны, хотя бы для того, чтобы не думать о подобных коллизиях.

И способ добыть их имеется — точь-в-точь такой, что описан в чтиве про попаданцев. Клады. Нет, не запрятанные на чердаках или в подвалах жестяные банки с царскими червонцами или тещиными бриллиантами, самые обычные, советских времен, захоронки с пачками купюр, бывших тогда в ходу. Те, кто готовил меня к переброске, заставили вызубрить наизусть местонахождение дюжины таких «кладов», содержащих солидные суммы в рублях и валюте. Происхождение? Проще простого — из архивов Московского УВД. Мало ли в уголовных делах материалов о спрятанных, а потом найденных в рамках следственных мероприятий свертках, сумках, портфелях, даже чемоданах с неправедно нажитой наличкой? Так что попробуем поискать — глядишь, и пригодится.

14 декабря 1978 года

Москва.

День, проведенный с пользой.

— Спасибо, Людмила Антоновна!

— Держи уж… герой. Только смотри, не помни.

Школьная медичка-фельдшер захлопнула большую амбарную книгу, из которой делала выписку на желтоватом бланке с вызывающей уважение надписью поверху: «ФОРМА №…»

— Куда ехать-то собрался, не секрет?

— А у нас сборы, с секцией, — отозвался Женька.

Он аккуратно сложил справку вдвое, потом еще раз и запихнул в нагрудный карман. Женщина смотрела на него с неодобрением.

— В санатории, под Москвой, от театрального института. Будем там жить целую неделю и тренироваться… в смысле — репетировать. А справку я сегодня же отдам, не помнется.

— Ну тогда ладно, — великодушно согласилась медичка. — Как там твой друг? Голова не болит?

— Не… — Женька помотал головой. — Ему только кожу рассекло. Наложили два шва, говорят — останется шрам.

— Доволен, небось? — фыркнула женщина. — Ох, балбесы… Ладно, ступай, скоро звонок.

— У нас сейчас физра, я… — заговорил было Женька, но вовремя прикусил язык. Не хватало еще расспросов об ушибленной ключице!

Он выскользнул за дверь. Медкабинет располагался в правом крыле первого этажа, в конце длинного коридора, рядом с кабинетами биологии и НВП.

За спиной скрипнула дверь.

— Абашин, ты? А ну-ка поди сюда…

Женька обернулся. Так и есть — военрук, Георгий Палыч, в просторечии — Жора.

— Здорово, герой! — Военрук широко улыбнулся. — Наслышан про твои подвиги! Жаль, сам не видел, как вы на сцене рубились, девятиклассники вчера все уши прожужжали. Правда, что партнеру твоему лоб здорово раскроило?

И этот туда же!..

— Что вы, Георгий Палыч! Так, царапина.

— А сам как? Вижу, руку бережешь?

Он кивнул на Женькино плечо. Мальчик насторожился — оказывается, скрыть травму от опытного взгляда не так-то просто.

— Ерунда, уже почти прошло.

— Правильное отношение. — Жора посмотрел на него с одобрением. — Я, собственно, что хотел? У меня сейчас занятия в тире с десятыми. Надо отнести инвентарь, а под рукой, как назло, никого — их на комсомольском собрании задержали. Поможешь, или не стоит тебе напрягаться, с плечом-то?

— С удовольствием, Георгий Палыч! — закивал Женька.

Военрука в школе уважали. Правда, у них НВП еще не было — восьмиклассники сталкивались с преподавателем по большей части на всяких мероприятиях.

— Вот и славно! — обрадовался Жора. — Там немного: три винтовки, коробка с патронами и мишени. Я бы и сам, только рук не хватит, а еще подвал открывать…

Школьный стрелковый тир располагался в подвале. Оборудовали его своими силами, с помощью старшеклассников, чем военрук чрезвычайно гордился.

Он с лязгом отомкнул маленькую кладовку-оружейку (кроме обычной, обитой оцинковкой двери там имелась еще и решетка, запертая на здоровенный висячий замок) и по одной стал передавать малокалиберные винтовки. Женька их принимал, а заодно вытянул шею, заглядывая военруку через плечо. Вдоль стены в деревянной стойке выстроились в ряд обшарпанные воздушки, мелкашки и холощеные сокровища: пять АКМ и АКМС, два ППШ, два симоновских карабина и ручные пулеметы — РПК, ДП с плоским блином-диском и еще один, названия которого он не знал.

«РПД, — шепнул Второй. — Тоже дегтяревский, только послевоенный, под калашниковский патрон. Хорошая машинка».

Военрук тем временем передал третью винтовку, снял с полки коробку и пачку каких-то листков и запер оружейку. Женька последовал за ним вниз по короткой лестнице, ведущей в подвальный тир. Снова скрежет висячего замка, темнота, щелчок выключателя, и лампы одна за другой с треском загораются, озаряя убегающую во тьму стрелковую галерею.

— Вон туда поставь, в пирамиду! — велел Жора.

Пристроив винтовки в стойку у стены (такая же, как в оружейке, но сделанная аккуратнее, с гнездами, обитыми сложенным в несколько раз сукном), Женька прошелся по тиру. Барьер для стрелков, рядом, на полу, маты — позиция для стрельбы лежа. По стенам — плакаты со схемами сборки-разборки автомата, карабина и мелкашки… А это что?

Часть стены занимали большие черно-белые, под стеклом, фотографии. Реактивные самолеты — и на стоянке, и разбегающиеся по ВПП. А вот группа пилотов, улыбаются, в руках — шлемы. Стоп, да это же военрук! Ну да, веселый, молодой, загорелый — это видно даже на черно-белой фотке. А что за флаг на киле? Помнится, отец что-то такое показывал…

— Георгий Палыч, это вы в Египте?

Удивленный взгляд.

— Точно так, Абашин. Случилось побывать, лет шесть назад.

— Война Судного дня?

Вот теперь он удивился по-настоящему.

— Ты и это знаешь?

— Отец там был. Не летчиком, инженером. Они что-то там испытывали на двадцать пя… — И вовремя прикусил язык. Сколько раз сказано: «Болтун — находка для шпиона»!

Жора понимающе усмехнулся.

— На «МиГ-двадцать пятых», что ли? Не бойся, мне можно… А я, как видишь, летал на «сушках».

— Вижу, да. — Женька солидно кивает. И правда ведь, все ясно. — Истребитель-бомбардировщик, Су-7БМК?

Спасибо Второму, его подсказка…

— Ого, ты и в модификациях разбираешься?

— Ну, если египетский — какой же еще?

— Он самый, — кивает военрук. — Хорошая машина, только…

Тут в зал вваливаются десятиклассники, и сразу становится шумно. Жора кивает — «спасибо, мол», и отворачивается.

Попробовать? Пуркуа бы и не па? Хуже точно не будет. Снова Второй. И неймется же… «Щелк-щелк». Секундная заминка.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

Военрук обернулся, явно доволен правильным, «уставным» обращением.

— Ну, спрашивай… боец!

— Позвольте мне тоже пострелять? Если можно, конечно.

На лице Жоры отражается борение чувств. С одной стороны, хочется пойти навстречу толковому парню, будет на кого опереться через год, когда класс дорастет до НВП. Опять же, помог, отец-авиатор… Но, с другой, урок уже начался, девятиклассники дисциплинированно выстроились вдоль стенки, ждут.

— Пострелять, говоришь? Сейчас не выйдет, сам видишь… Ты заходи после каникул, что-нибудь придумаем. Лады?

— Есть зайти после каникул! — бодро отзываюсь. Так и тянет щелкнуть каблуками, но это будет уже перебор. Да и какие каблуки у кед?

— Ну, тогда свободен… боец!

3 января 1979 года

Московская область.

Звенящие деньки.

Ура, у нас каникулы! Серебристый хрусткий наст, трескучий мороз — январь выдался морозный, ртутная нитка градусника стабильно держится ниже минус десяти — высоченные ели вокруг двухэтажного корпуса санатория. Тренировки по четыре часа с утра — лыжи, ОФП в спортзале, а то и прямо на улице. Компот из сухофруктов к обеду, тихий час — Женька и представить раньше не мог, что будет действительно спать посреди бела дня, — а после уже репетиция. То есть работа с клинками, растяжки, сцен-движение.

С первого дня группа разбита на пары, всем дано задание — к заключительному концерту подготовить показательное выступление. Мы в паре с Астом, а как же? Доводим до ума «шотландскую связку», причем работает альтер эго, а я играю роль эдакого внутреннего тренера. Для этих занятий специально привезли из Москвы дюралевые клинки с баклерами, а также килты и рубахи — здесь с одобрением смотрят на работу в антураже. Кстати, и волынка имеется, правда, не шотландская, а малая, славянская, с тремя тростями. На ней играет студент из Минска. Название — дуда. Народный инструмент, однако…

Вечером — каток под музыку, гирлянды разноцветных лампочек подсвечивают кружащийся снег. Потом расползаемся по номерам, гитара, песни, особые, театральные разговоры. Бутылки вина и портвейна, граненые стаканы, им, как школьникам, стараются не наливать, но если нельзя, но очень хочется, то можно. В меру.

На третий день устроили капустник — Женька с Астом животики надорвали. Театралы, у них все по-особому…

У Сереги большое несчастье — он влюбился. По уши, до слез, в нашу снежную королеву Илзе Эглитис, ту самую, с которой я фехтовал во время первого нашего появления в группе.

Блондинка относится к терзаниям восьмиклассника с нескрываемой иронией, принимая неуклюжие ухаживания и даже до какой-то степени подыгрывая им. Похоже, ей нравится лепить из него эдакого влюбленного пажа.

Я не вмешиваюсь, в таких делах каждый должен обжечься сам. Так-то, Серега, любовь зла, и всякие чухонские козы беззастенчиво этим пользуются…

На четвертый, предпоследний день сборов нас посетил Владимир Балон — сюрприз, подготовленный руководителем группы своим воспитанникам. Человек, как это принято говорить, удивительной судьбы: в детстве страдал туберкулезом и астмой, из-за чего учился в спецшколе и не занимался физкультурой. Совсем. В конце концов, это ему надоело, он раздобыл липовую справку о том, что совершенно здоров, поступил сначала в секцию фехтования при Ленинградском дворце пионеров, а потом и в институт физкультуры. В шестидесятые пользовался устойчивой репутацией стиляги и богемного прожигателя жизни. Статья в местной газете «Мушкетер на скользкой дорожке» — это про него, спасибо супруге, солистке ансамбля «Березка».

Наши «театралы» кое-что о нем, конечно, знают. Положение обязывает — и как причастных к кинематографической среде, и в силу занятий сценфехтом. Все же ведущий специалист Союза, это вам не жук чихнул…

А вот широкой публике он известен куда меньше. Эпизодическая роль адъютанта Кутузова в «Гусарской балладе», постановки сцен фехтования в «Берегись автомобиля» — Рязанов вроде пробовал его на роль Семицветова, но предпочел Андрея Миронова, и правильно сделал.

Его «час славы» впереди. Собственно, он уже наступил, когда под Новый год по телеэкранам с триумфом прошла четырехсерийная лента «Д’Артаньян и три мушкетера». Теперь зловещего де Жюссака, блестящего фехтовальщика и смертельного врага неунывающего гасконца, знает вся страна. Работа над фильмом продолжалась весь минувший год, а теперь вот «верный пес кардинала», устроившись в специально принесенном кресле, травит в кругу восторженных почитателей байки из склепа… В смысле — со съемочной площадки.

Я чуть было не спросил: правда ли, что шпаги для фехтовальных эпизодов делали зэки? Прочел как-то в Интернете, что во время съемок под Таллином кто-то залез на склад и украл часть реквизита, и пришлось договориться с администрацией местной колонии о «шефской помощи» в обмен на выступление великолепной четверки — Старыгина, Боярского, Смехова и Смирнитского, исполнителя роли Портоса, перед «контингентом». К счастью, в последний момент успел прикусить язык — вспомнил, что история эта приключилась (приключится?) на съемках «Двадцати лет спустя», аж в девяносто втором…

Ну, вот и все, воспоминания закончены. Руководитель группы дает сигнал к началу занятий. Первое выступление наше с Астом. Килты заранее намотаны по всем правилам, береты лихо сдвинуты набок. Берем палаши, выходим на середину зала. Балон, опершись подбородком на кулак, готов наблюдать за успехами подрастающей смены. Легкий толчок под локоть альтер эго — давай, не подведи учителя! Парнишка-белорус заводит «Черную стражу» на своей дуде, салют зрителям, и мы начинаем.

Вот это называется — настоящий мастер. Нет, даже Маэстро — именно так, с большой буквы. Полюбовавшись на наши пляски с палашами (без вступительной джиги на этот раз обошлось), он попросил у Аста палаш и сделал приглашающий жест: «А ну-ка, парень, покажи, на что способен!»

Кто бы знал, как хотелось мне устроить очередной «щелк-щелк». И ведь Женька был не против — честно говоря, он изрядно перетрусил, осознав, что сейчас предстоит.

Давай, парень, это твоя охота. Откажешься — так и будешь прятаться за чужие спины…

На самом деле никакого боя не было. Балон с самого начала задал довольно медленный темп, с фиксацией промежуточных стоек в начале и конце каждого приема. Он словно приглашал своего юного партнера: «Давай, бери инициативу на себя, я подыграю, не сомневайся…»

И альтер эго не подкачал. Сначала последовал обмен прямыми рубящими — с замаха, в ноги, торс, ноги, голову, — от которых оба уходили, страхуясь простейшими сливами. Потом Женька осмелел и включил левую руку с баклером — принимал удар на меч и щит одновременно, отбрасывал клинок в сторону и толкал партнера в грудь левым плечом. Тот картинно отшатывался и рубил навстречу — Женька отмахивал удар и снова шел в ближний бой, угрожая баклером, словно стальной боксерской перчаткой. А под конец продемонстрировал наш коронный номер: принял рубящий в левый бок на перевернутый острием вниз палаш, рука с баклером скользнула под клинок партнера, заплела, подобно змее, запястье — рывок вверх с шагом назад, и оружие по широкой дуге улетает за спину.

Балон картинно разводит руками, обозначает поклон, приложив ладонь к сердцу, и несколько раз хлопает в ладоши. «Театралы» присоединяются к аплодисментам. Финита.

Дальше были похлопывания по плечам, довольная улыбка руководителя — еще бы, такую смену воспитал! — и предложение обоим посетить семинары по сценическому, которые ведет Маэстро. Разумеется, благодарности и заверения: да, конечно, будем счастливы. Женька старается унять нервную дрожь, Аст улыбается до ушей и победно косится на Илзе. Та холодно улыбается в ответ.

А вот мне сейчас не до восторгов. Сегодня вечером, после репетиции намечена вылазка на поиски первого схрона. Он тут, недалеко, километрах в трех по шоссе, во дворе птицефермы местного совхоза, и это было тем бонусом, из-за которого я принял приглашение на сборы с таким энтузиазмом. Что до семинаров — спасибо, конечно, но бывал я на них, приходилось…

3 января 1979 года

Московская область.

Вечер, прожитый не зря.

В узком снежном лазе тесно. Хорошо, что догадался захватить из дома круглый алюминиевый фонарик, работающий от двух картонных цилиндрических батареек. Его желтый свет выхватывает из темноты снег, смешанный с землей, голова упирается в тракторную гусеницу, холодную, как девятый круг ада.

А вот кое-что другое я прихватить не догадался. Например, малую саперную лопатку или туристический топорик на металлической ручке. И то, и другое хранится дома, на антресолях, рядом с закопченным котелком, свернутой брезентовой палаткой и чехлами с ружьями. Ну, дурак…

Белье под свитером и поддетыми под брезентовые брюки шерстяными спортивными штанами насквозь пропиталось потом. А вот кисти рук занемели от холода так, что «Белка» при каждом ударе так и норовит выскользнуть и сгинуть. Но я упорно ковыряю, бью лезвием ножа в мерзлую глину под вросшим в грунт траком, точно под вторым катком правой гусеницы, как и говорилось в инструкции. Выгребать кусочки промерзшей земли приходится пальцами, отчего вязаные шерстяные перчатки давным-давно изодраны и толку от них чуть.

Дз-занг! Маму твою нехорошим способом!.. Лезвие карманного ножика, не рассчитанное на такое варварское обращение, ломается у самой рукоятки. Просовываю фонарик дальше, освещаю получившееся углубление… Ура! Есть уголок чего-то, что вполне может сойти за жестяную коробку из-под печенья, в которой, согласно описанию, и хранится клад. Об нее-то и сломалась несчастная «Белка», вон, и углубление имеется от удара.

Отбрасываю обломок прочь, изворачиваюсь, лезу в карман, достаю явару — с некоторых пор я с ней не расстаюсь. Увы, проку от японской «боевой палочки» никакого. Пытаюсь зацепить вожделенный приз пальцами. Бесполезно, с тем же успехом можно позвать его «кис-кис-кис». Промерзший грунт крепко держит добычу. Угол коробки выглядывает из неглубокой ямки, каждый сантиметр которой дался такими усилиями.

— Аст?

— А?

Голос глухой — я затыкаю лаз в сугробе собой, словно пробкой.