Восемь белых ночей Асиман Андре

Тут кто-то вдруг погасил свет в ее квартире. Она легла в постель. В мозгу мелькнула невыносимая мысль: они легли в постель.

На Сто Шестой я увидел, что свет на кухне все еще горит. Кто же ложится в постель с любовником и оставляет свет на кухне?

Никто.

Если только не в порыве страсти.

Чем она там занимается?

Коньяк? Глинтвейн? Легкая закуска? Как легко люди сходятся друг с другом, как это всегда было легко. Почему же так нестерпимо трудно с Кларой?

Свет на кухне продолжал меня озадачивать.

Что может означать свет на кухне? Сколько раз я включаю и выключаю его у себя, прежде чем лечь спать?

Тут до меня вдруг дошло: я никогда не узнаю, почему свет горел допоздна, никогда больше не увижу эту кухню изнутри. Внезапно свет на кухне показался далеким маяком, еще более немилосердным, чем сам шторм.

Борис!

Он вышел на холод покурить, постоял, глядя в пустоту, потом метнул окурок на середину улицы. Я сделал все, чтобы он меня не заметил.

Едва он ушел обратно в вестибюль, как я перешел улицу и зачем-то направился к Сто Седьмой.

Нельзя слишком долго стоять на тротуаре. Она может выглянуть в кухонное окно и перехватить мой взгляд, приклеенный к ее окнам. Да и сейчас она, может, стоит и смотрит прямо на меня. Или их там двое. Так что мимо я прошел стремительно. Однако, слишком быстро оказавшись у конца ее дома, я понял, что больше идти некуда, а потому, чем тащиться до Бродвея и обратно, я зашагал назад по Риверсайд, зашагал медленно, потом еще раз до Сто Пятой, снова до Сто Седьмой, туда-сюда, снова и снова, с деловитым видом, не соображая, что никто и никогда не станет с деловитым видом шляться восемь раз подряд по Риверсайд-драйв в самый глухой час ночи.

Моя пассакалия, скажу я ей когда-нибудь, не прелюдия Лео, не твои сарабанды или фолии, не «Адажио» Бетховена. А моя пассакалия, мои проходы туда-сюда, с погружением в безумие.

Может, стоит позвонить, подумал я. Говорить не буду. Просто напомню, что я еще не совсем исчез из ее жизни. Один гудок, потом разъединюсь. Но я прекрасно знал: если я ей позвоню и обнаружу, что это не так уж сложно, меня потянет позвонить снова. Именно этим и занимался Инки. На первый звонок решаешься долго, второй раз звонишь двадцать минут спустя, потом каждые пять минут, потом непрестанно. Ели она захочет со мной поговорить, если она одна, она перезвонит. Если не перезвонит – что ж, либо она отключила телефон, либо не расположена играть в эти игры. В итоге она попросит его снять трубку и – кто бы там ни звонил – сказать ему, что она в Чикаго. Скажи, что я в Чикаго.

Я их подтолкнул к тому, чтобы переспать?

Вдруг свет в гостиной зажегся снова.

Не может уснуть. Злится. Не в себе.

Нужно позвонить, правильно?

А если она знает, что я внизу? Она из тех, кто может уловить это чутьем. Знает, что я прямо сейчас внизу.

Или того хуже: может, она хочет, чтобы я гонял все эти мысли в голове, включая и самую худшую: а что, если она и вовсе обо мне не думает?

Тут свет погас.

Лишь бледное голубое свечение возле ее окна. Ночник? Неужели Клара из тех, кто пользуется ночниками? Или это смутный ослабленный неверный свет из другой комнаты – или отражение вывески по соседству? Свеча? Ну уж нет, точно не свеча и не светильник. У Клары Бруншвикг не может быть никаких светильников!

Ах, предаваться с Кларой Бруншвикг любви при свете светильника.

Нуарово-нуаровые мысли.

В ту ночь я ей не позвонил. Утром проснулся от легкого постукивания по оконной раме: капли дождя, робкого и застенчивого, без истерической самоуверенности ливня – этакий дождик в августовский день, который может в любой момент перестать и вернуть мир в состояние несколькими минутами раньше. Казалось, уже полдень. Я бы не возражал проснуться через полгода. Пусть время разбирается со всем этим вместо меня.

Спал я урывками, странные видения носились по пустырю под названием «сон», но я ни одного не запомнил, осталось лишь общее ощущение, которое висело дымовой завесой над выжженным ландшафтом после большого пожара. Ближе к рассвету я почувствовал стремительные толчки в груди – из-за таких же я вчера помчался в больницу. Потом я, похоже, снова заснул. Раз уж суждено умереть, так лучше во сне.

К утру я понял в точности, что со мной. Меня это не удивило: удивило, сколь яростно, с каким безоглядным напором оно происходило во всех частях моего тела. Не придумаешь никакой околичности, сомнения, тумана, чтобы дать этому менее жесткое название. Это не причуда. Это – повеление, родившееся где-то в полусне, прокравшееся из одного кошмара в другой и наконец-то выкарабкавшееся утром на свет. Я хотел ее и больше ничего в этом мире. Я хотел ее без одежды – бедра обвились вокруг моих чресл, глаза в глаза, улыбка, проникнуть в нее до последнего дюйма. «Глубись, глубись, Князь, глубись, и еще раз, и еще много-много раз», – говорила она в моем сне на языке, который казался английским, но мог быть фарси, французским или русским. Вот все, чего я хочу, а не хотеть этого – все равно что смотреть, как жизнь вытекает из моего тела, а вместо нее мне прямо через шею вливают подложную сыворотку. Она меня не убьет, я выживу, все пойдет как прежде, я точно поправлюсь, но без нее – все равно что смеяться и пить, глядя, как всех тех, с кем я вырос, ведут на виселицу и вздергивают, пока не настанет моя очередь – а я так и буду смеяться.

Мое собственное тело колотило в мою дверь, распахивало дверь с неотвратимой свирепостью преступления, которое вот-вот совершится, я в нем и преступник, и жертва – открывай, открывай, не то дверь вышибу – глубись, глубись, Князь, глубись еще, вроде как говорила она, на что я наконец ответил: я углублюсь в тебя всем своим существом, только заставь меня безумствовать, заставь сделать хоть что-то, заставь причинить тебе боль, ведь я хочу, чтобы ты причинила боль мне, Клара, страшную боль, потому что стоять на месте двумя лодочками у причала – то же, что десятилетиями дожидаться исполнения смертного приговора; заставь меня тебе подчиниться, я же знаю, что должен, я мечтал об этом с того самого поцелуя, когда ты окоротила меня своим «нет», и как мне хотелось, чтобы ты забрала его обратно теми самыми губами, которые я поцеловал в ту ночь, забери обратно проклятие, выплюни его, а я подберу все, что ты извергла, потому что, прежде чем стать твоим, оно было моим.

Часть моей души не хотела ни в чем этом сознаваться, поддаваться порыву, потому что поддаться сейчас значило позволить врагу диктовать свои условия – о том, что я поставил под ними свою подпись, я пожалею раньше, чем высохнут чернила. Это было не как во вторую нашу ночь, когда прикрыть глаза и представить ее в постели со мной было так просто и так естественно, что на следующий день я даже не позаботился от нее это скрыть. Куда девалась эта открытость, почему я больше не могу говорить с ней так же, почему при всей нашей схожести тело мое в тисках и в тенетах? Чем ближе я ее узнавал, тем неизменнее смирял все порывы; чем сильнее отстранялось тело, тем неразборчивее делалась речь. Может, чем старше я становлюсь, тем сильнее огрубеваю? Я же давно понял, что людей бояться, считай, нечего, и почему-то сделался робким; чем легче даются мне слова, тем труднее быть откровенным. В алхимии желания чем больше знания, тем меньше страха, но чем меньше страха, тем меньше дерзаний.

Сейчас, в постели – слова, сказанные ею во сне, все еще звенят в ушах – мне казалось, что плотины прорваны, поток уже не укротить, все мешки с песком, что я наспех накидал между нами, смыло. А если я ей сдамся, а если она знает? Утром первым делом все ей скажу.

Решил ей позвонить. Еще лучше: послать ей фото сэра Лохинвара в шляпе с пером? Вершина утра, приветствия и рукопожатия, от носа до кормы, от левого леера до правого, всех прошу на борт, берегитесь нашего ворона, говорит капитан корабля…

Позвонить – и дальше с той точки, где мы остановились две ночи назад.

Душа тоскует по тебе.

В наше время еще говорят «душа тоскует»?

В принципе, нет.

Тогда переформулируй.

Я знаю, ты захочешь бросить трубку, и у тебя есть к тому все основания, знаю, ты решишь, что я пьян или сошел с ума, но только поговори со мной, побудь со мной на линии, скажи, что понимаешь, скажи, что понимаешь в точности, потому что и сама испытываешь то же, потому что если ты понимаешь, то и я понимаю, как ты вытянешь изнутри колючий колтун насмешки и разберешь его, разделишь на прядки страсти, молитвы и благодарения.

Я засунул подушку между ног, произнес слово «Клара», подумал про ее ноги, сомкнутые у меня за спиной, и тут понял – обратной дороги уже не было, – что отписал ей всю свою жизнь, что отдал ей во владение все свои ключи за ее зубы, глаза, плечо, зубы, глаза, плечо, зубы, глаза, плечо – теперь я уже никогда не смогу сказать, что этого не было или что с утра на меня просто что-то нашло.

Потом я вышел под дождь, купил три газеты, позавтракал в переполненной греческой забегаловке, после решил прогуляться до Колумбийского университета, а может, и дальше. Люблю дождливые дни, особенно если всего лишь моросит, на улице пасмурно, но обложенное тучами небо не давит на город. В такие дни у меня бодрое настроение, наверное, потому что дни эти мрачнее меня и я на их фоне чувствую себя жизнерадостным. Отличный выдался день для прогулки. Я знал, что проверять почту или ждать от нее звонка бессмысленно. Она не позвонит, потому что знает, что и я не позвоню тоже, а я не позвоню, потому что знаю, что не позвонит она. При этом я знал: она обдумывает, не позвонить ли, потому что это обдумывал и я. Она хочет, чтобы я сделал первый шаг, чтобы потом поставить мне это в вину, именно поэтому я и не стану звонить – поэтому же не станет звонить и она. Все эти мучительные метания мысли, которые нас обоих и парализовали, и сблизили. До чего же мы с тобою умные.

Клара, ты – портрет моей жизни, мы мыслим одинаково, смеемся одинаково, мы во всем одинаковы.

Нет, мы совсем разные. Это любовь заставляет тебя так говорить.

Дошагав до парка Штрауса, я понял, что мне совершенно незачем двигаться дальше от центра, вся эта экспедиция в Университет или за Университет была лишь уловкой ради того, чтобы вернуться в мир Клары.

Снег в парке Штрауса уже подтаял. Я встал там, где стоял в тот день, когда она пришла сюда ко мне. Тональность наших отношений тогда была совсем иной, да и сутками раньше тоже: стремительный бросок по холоду в ресторан, Светонио, к ней домой, лидийский чай, незабвенный миг там, на кухне, когда она поставила две кружки на стол и обреченно, неловко – из самых недр умолчания – произнесла: «Печенья у меня нет. Вообще предложить нечего».

Я вернулся на Сто Пятую улицу – пройти по следам вчерашней ночи. Зачем я это делаю, я не знал, как и не знал, зачем накануне столько раз прибредал в одно и то же место. Просто прошлой ночью все как бы погрузилось в призрачный туман, в котором я спрятался, чтобы не видеть разверзшейся передо мной пропасти. Вчера я знал, что разбит на куски. Сегодня не чувствовал себя разбитым. Может, все понемногу выправляется, подумал я, выздоравливаю, худшее уже позади. Какая капризная вещь человеческое сердце. Я хотел было пожурить себя за такое легкомыслие, но тут взгляд мой упал на ее окно. Меня обуяла неукротимая паника. По ней я понял, что рана, которая, как я думал, уже затягивается, еще до конца не нанесена, именно поэтому не так больно. Нож пока вошел не полностью, худшее еще не началось.

В окне я заметил великанское растение, которое несколько дней назад видел у нее в гостиной. Тогда я его толком не разглядел. Теперь вспомнил, что мы говорили про Ромера и Бетховена, она сидела прямо под его ветками, а я все время на него таращился.

Решил прогуляться к центру. Не стал переходить улицу, когда порыв толкнул меня к той самой булочной и заставил остановиться, когда я заметил, что витрина запотела изнутри. Чего бы не съесть круассан, подумал я. Стояла длинная очередь, как всегда в середине дня, особенно в выходные.

Наше место, две ночи тому назад. Чтобы воскресить память о том поцелуе, я подошел еще ближе к витрине и, чтобы не вызывать подозрений у посетителей булочной, сделал вид, что стараюсь разглядеть, длинная ли внутри очередь, едва не прижавшись носом к стеклу. Клара вновь оказалась рядом. Таинственные движения наших бедер были столь же живы, как и тогда. Ничего не изменилось. Я удивился собственной мысли, что эта булочная не только помнит ту ночь лучше, чем я, но и в духе всех достойных булочных в выходные запомнила ее специально для меня и теперь предлагает самый лакомый ее кусочек, тот, в который запечена заветная монетка. Монетку потом можно хранить всю жизнь. Клара превратится в одну из тех хворей, которые можно вылечить, но на коже останутся следы, она может и совсем изуродовать, но вы все равно будете называть ее «благословенной», ибо она открыла вам путь к Богу.

Если в ближайшие недели мне взбредет в голову с ней повидаться, проще будет прийти сюда, чем бродить вокруг ее дома. А можно сделать и то и другое: раз уж приехали на кладбище на родную могилу, заодно положим цветы еще и вот этим.

Я открыл дверь, вошел в булочную и, когда подошла моя очередь, внезапно решил купить фруктовый торт. Подумав, добавил еще четыре слойки.

– Я так и подумал, что это ты, – раздался мужской голос. Я обернулся. Приятель, с которым не виделись много месяцев. Он тут завтракал со своей девушкой за крошечным круглым столиком. – Гляжу – ты заглядываешь снаружи, уж испугался, ты того и гляди лицо расквасишь.

Он познакомил нас с Лорен. Рукопожатие. Чем я нынче занимаюсь? Ничем, ответил я. Шел на поздний обед к друзьям на Девяносто Пятую, вот, купил булочек.

Мысль о том, чтобы зайти к друзьям, посетила меня уже после покупки булочек.

Почти неделя с Рождества, а я так и не купил игрушек их детям, добавил я. А сколько лет детям друзей? – осведомилась его девушка, явно интересовавшаяся детьми. Два и четыре, ответил я. «Неподалеку есть детские магазины». Она школьная учительница? Покачала головой.

Я посмотрел на нее. Какая славная. «Неподалеку есть детские магазины». В четырех словах – доброты, расположения и любезности на целую жизнь. Мы пошутили по поводу подарков детям, которых почти не знаешь. У нее не было сумочки, только пальто, застегнутое на все пуговицы, руки глубоко в карманах – напряженная, скованная, кофе она, похоже, допила уже давно. Вид у них был такой, будто они крепко повздорили.

– Нам в любом случае в ту сторону, – сказала она. – Вот с вами и пройдемся.

Помогут мне выбрать игрушки. Я не против? Вовсе нет.

Как это мило – предложить помощь совершенно чужому человеку. Потом я понял, почему совсем не этого хочу, зачем я выдумал этот визит к друзьям на Девяносто Пятую улицу. Булочки я купил в надежде, что наберусь храбрости, позвоню Кларе и сообщу, что сейчас явлюсь к ней с тортом и четырьмя слойками.

Если не избавиться от этой парочки, не объявить, что я передумал, я, скорее всего, вовсе не попаду к Кларе этим утром, никогда больше не увижу Клару и – кто знает – жизнь может принять совершенно иной оборот, и все из-за каких-то игрушек и дурацкой выдумки, которую я измыслил с тортом в руке! Подобно всяким малозначительным произвольным случайностям, которые приводят к рождению музыкального сюжета или определяют судьбу персонажа фильма: пустячок, бессмысленная выдумка – а жизнь слетела с орбиты и устремилась в неведомом направлении.

И вот с тортом и четырьмя слойками я направляюсь туда, куда совершенно не собирался, покупать подарки, которые мне решительно ни к чему.

В игрушечном магазине мы ненадолго разбрелись. Его заинтересовали велосипеды, она рассеянно разглядывала детские кроватки и коляски, так и не вытащив рук из карманов. Я почему-то оказался с ней рядом.

– Вам пожарная машина подойдет, – сказала она, указывая на игрушку в стеклянной витрине.

Почему я ее сам не увидел? Прямо у себя под носом.

– Может, потому что плохо смотрели?

– Может, потому что плохо смотрел. Вся моя жизнь в одной фразе, верно?

– Ну, мне-то откуда знать? – сказала она.

Огромная пожарная машина, пластмассовая, скругленные углы, никаких острых краев – в результате выглядела она приветливо, но слишком уж по-мультяшному, четырехлетнему мальчику вряд ли понравится.

– Лестница вытягивается? – спросила она у хозяина магазина.

– Снабжена поворотным механизмом – видите, мадам? – пояснил он с сильным индийским акцентом и показал, что лестницу и ее крепеж можно поворачивать на 360 градусов. – Есть та же модель, но не снабженная поворотным механизмом. Меньше деталей, реже ломается.

Тут он отвлекся на даму лет пятидесяти с беременной дочерью. На них были одинаковые парики. Хотели купить детскую мебель, но чтобы доставили только после рождения ребенка. «Мы несколько суеверны», – высказалась вместо дочери мать. «Понимаю», – ответил он с почтительным сочувствием человека, всю жизнь прожившего во власти куда более зловещих суеверий.

Через несколько минут он вернулся.

– Ну так как, вам с поворотным механизмом или без поворотного механизма?

Клара бы явно не удержалась и передразнила его акцент, мы бы оба катались по полу от хохота и добавили бы пару словечек в наш тайный общий словарь. Показать тебе поворотный механизм? Ух и устрою я тебе поворотный механизм, пусть оно мне и будет стоить жизни.

С Лорен я на подобное не решался. Подергал крутящуюся лестницу.

– Как вы думаете, какие механизмы им понравятся? – обратился я к ней, пытаясь как можно тактичнее выманить у нее смех.

Она улыбнулась.

– Вы когда-то были четырехлетним мальчиком, не я.

– Я, кажется, так четырехлетним и остался.

– Ну, мне-то откуда знать?

Похоже, таким образом она отметила очередную торопливую попытку навести между нами мосты, но откликаться не стала. А потом, видимо, заподозрив, что могла меня случайно задеть, добавила:

– Вы такой не один. Почти все мужчины застревают в четырехлетнем возрасте.

Мы стояли возле аквариума. Я заметил, что она разглядывает плоскую рыбину с очень яркими голубыми полосками – та напоминала искусственный ирис, готовый распуститься. Лорен увидела, что я пялюсь на нее, отвернулась и принялась постукивать ногтями по стеклу прямо перед рыбиной. Рыбина не дернулась, продолжая разглядывать ее в ответ. Лорен улыбнулась, взглянула на рыбину пристальнее, потом на меня.

– Этот карась с вас глаз не сводит, – сказал я.

– Необычное дело, – ответила она несколько рассеянно, с лукаво-меланхоличной улыбкой, которая о мужчине, с которым она живет, говорила куда больше, чем о всех рыбах в Тихом океане.

Я взглянул на нее и не удержался:

– Ну, мне-то откуда знать?

Она передернула плечами и, приняв мой выпад без обиды, продолжала флиртовать с рыбиной, которая вдруг разнервничалась.

– Ах ты ж, сбежал, – сказала она, прикинувшись обескураженной. Потом посмотрела на меня, точно ища подтверждения, что действительно произошло нечто очень неприятное, ей не привиделось. Пальцы все лежали на стекле. Она ушла в свои мысли.

Будь это Клара, я посочувствовал бы от всей души, поцеловал бы ее – в ее печали было нечто несказанно трогательное.

– Можно вам иногда звонить? – спросил я.

– Конечно, – ответила она, не отводя глаз от аквариума. Может, просто не разобрала слов.

– В смысле – можно вам звонить?

– Конечно, – повторила она с той же рассеянностью, всем видом показывая, что рыбы для нее важнее, а кроме того: «Я вас и с первого раза услышала».

Номер ее запомнить оказалось проще простого. Все произошло в течение десяти секунд.

– Еще что-нибудь хотите поискать?

Я покачал головой и решил, что куплю две штуки с поворотными механизмами. Владелец магазина велел сыну упаковать их покрасивее.

– По одной заворачивай, Никил, не вместе – не вместе, я сказал.

Меня душил смех, я едва сдерживал дрожание губ. Она, видимо, решила, что я радостно улыбаюсь, предчувствуя, как мальчишки обрадуются подаркам.

– Представьте себя на их месте, когда вы войдете в дверь с двумя такими коробищами, – сказала она.

Я попытался – тут же вспомнилось детство. К родителям в гостиную входит незнакомый человек с коробкой, через несколько дней после Рождества. Я не уверен, что подарок – для меня, поэтому пытаюсь скрыть возбуждение, для чего убегаю в спальню. Незнакомец ошибочно принимает это за отсутствие интереса или, хуже того, за избалованность. Я ждал, что он станет выманивать меня из спальни, он же ждал интереса и благодарности. Когда, не сдержавшись, я спрашиваю у кого-то, мой ли это подарок, мне говорят: «Может быть», вот только гость уже ушел и унес коробку.

– Наверное, за это мы так любим Рождество. За возвращение в детство, – произнес я наконец.

– А это приятно? – спросила она.

– Это очень приятно.

Она мне страшно нравилась.

– Очень хочется вам позвонить, – сказал я.

Она рассеянно повела плечами, будто бы говоря: «Все вы, мужчины, одинаковы!» В ней не было ни капли претенциозности, если только не считать рассеянность утонченнейшим типом претенциозности. Она будто говорила: «Собираетесь позвонить, но не позвоните».

– Позвоните сегодня днем. У меня никаких планов.

Когда подошел мой приятель, его явно удивило, как быстро мы выбрали и купили игрушки. Он приобнял ее за плечи. Она же снова засунула руки в карманы и внимательно разглядывала узор на полу. Непростая женщина, подумал я. А потом поправил себя: а может, совсем простая; может, из нас троих она самая непосредственная. Может, и Клара была такой. Это у меня ничего в простоте не бывает, хотя бы даже потому, что я склонен располагать женщин к себе, именно отыскивая в них претенциозность, исходя из того, что они говорят на моем языке, а я могу говорить на их.

В какой-то момент, пока игрушки заворачивали, руки наши оказались рядом на прилавке. И случайно соприкоснулись. Она свою не отвела, я свою тоже. Внешне это выглядело так, что мы думаем только про пожарные машины.

Через квартал мы расстались. Я смотрел, как она ищет его руку и находит, прежде чем перепрыгнуть через лужу, чтобы перейти через улицу до того, как загорится красный сигнал светофора.

При этом она изменит ему, даже не задумавшись, подумал я, вспомнив Клару, которая, несмотря на все поцелуи на вечеринке, рассказывала направо и налево, с какой легкостью бросила Инки. Уверен, так же она поступила и со мной: плакала, когда мы вместе слушали Генделя, приглашала меня на чай, хотела провести ночь вдвоем, а потом с утра первым делом «потащилась в центр» и вычеркнула меня из жизни.

Но и я ничем не лучше.

На Девяносто Пятой улице меня одолели невыносимые сомнения. Стоит мне вообще туда идти? Разве меня приглашали? Этого я не помнил, исходил из того, что там мне всегда будут рады. Пообедаю с ними, пусть даже они уже сели за стол без меня. Отдам мальчишкам подарки. Съедим торт. Потом, в четыре, позвоню Лорен. В начале недели я собирался познакомить Клару с Рейчел и ее друзьями, ввести ее в свою жизнь, шаг за шагом. А теперь я в три позвоню Лорен – чтобы забыть Клару.

Я еще не нажал на кнопку их звонка, а уже услышал внутри громкий гул голосов. До меня даже долетел мой собственный звонок и то, как он отразился на шуме внутри. Молчание, топоток, внезапный взрыв приветствий. Незнакомец с подарками. Действительно вспомнилось детство.

У нас навалом еды. И выпивки сколько хочешь.

Рейчел вышла из кухни, поцеловала меня. Ее сестра сказала, что положит мне всего понемногу. Друзья-индийцы принесли рагу – пальчики оближешь, и еще много осталось.

Этот дом я называл «Эрмитажем» – было в нем что-то очень славное и здоровое, хотя невозможно было понять, кто здесь живет, а кто нет, кто остается ночевать, а кто просто забежал ненадолго. Всегда навалом еды, новые друзья, дети, кошки-собаки, смех, взаимное расположение, беседы. Какое облегчение – добраться до этого пристанища, снова увидеть всех, – можно подумать, я зашел к приболевшему другу или заглянул что-то забрать, взять книгу, вспомнить прошлое, возобновить отношения.

Мне случается проезжать мимо в такси без остановки. Я лишь заглядываю в большое окно столовой – убедиться, что все в порядке. Кто-то всегда что-то тащит из кухни, у стола всегда сидят люди, добрые друзья. Однажды, проезжая, я даже заметил две бутылки белого вина, которые они оставили снаружи охлаждаться. Этому их научил я, а меня – мой отец. Кончилось тем, что бутылки стащили, и тогда Рейчел решила, что сойдет и холодильник.

Я, как всегда, прошел прямо в кухню. Тут укромнее, можно успеть приспособиться, попривыкнуть к лицам, которых давно не видел. Я нашел здоровенный французский огурец и тут же засунул в карман брюк. «Если ходить с таким здоровущим по улицам, можно и в тюрьму загреметь», – объявила Рейчел. «Это он еще в спокойном состоянии», – заметил я, и все, кто был в кухне, прыснули. Тут кто-то влетел снаружи: «Они опять скандалят!» «Им нужно развестись, – порешила Рейчел, – козлы они». «Кто это козел?» – поинтересовалась ее сестра. «Я, – заявил мужик, который до этого скандалил с женой, а теперь приперся на кухню за стаканом воды. – Я – козел, козел – это я. Я. Это. Козел. Во, видели? – Он бухнул головой в стену. – Настоящий козлина».

Жена его, не удержавшись, тоже пришла на кухню.

– От вас он, по крайней мере, этого не скрывает.

– Чего? – спросил он.

– Что ты козел!

– Какие вы зануды, – вмешался бывший муж Рейчел, занятый тем, что готовил для всех ужин. – Давайте хотя бы сделаем вид, что мы тут все друзья. Завтра же Новый год, мать его через забор!

Рейчел на кухне резала принесенный мною фруктовый торт. Когда кухня опустела, она повернулась ко мне. «И, пожалуйста, с Форшемами повежливее», – предупредила она. В голосе звучал упрек. «Я вообще вежливый». – «Да, но я же знаю: ты скажешь какую-нибудь гадость, пусть и ненамеренно: передразнишь их, посмеешься над их ребенком – чего еще от тебя ждать». Клара стала бы меня подзуживать: давай-давай. Форшемы всегда заходили по воскресеньям. Я их называл Матримониалами или Объединенным фронтом супружеского счастья. Она играла в плохого полицейского, он – в суперполицейского. Она всегда права, он – само совершенство.

«И что, кстати, за фокусы с исчезновением?» – спросила Рейчел, продолжая выкладывать еду на большое блюдо. Вошла Джулия. «Спроси его». – «О чем спросить?» – «Спроси, где он пропадал всю неделю и почему не отвечает на звонки».

Я решил рассказать Рейчел про Лорен, чтобы промолчать про Клару. Правда, на середине рассказа она велела следовать за собой в гостиную, а там начать все сначала. «Всем рассказать? И тем, с кем я не знаком?» – «Разумеется, им – особенно». Я знал: так меня наказывали за отказ дать слово, что я буду вежлив с Форшемами. «Так тебе и надо за трюки с исчезновением», – сказала Рейчел. Мне понравилось, как она меня честит.

Они выслушали историю про игрушечный магазин, посмеялись, когда я передразнил индийца: «поворотный механизм».

– Вот прямо так – только потому, как именно она постучала по аквариуму? – спросил кто-то.

Она постучала двумя пальцами, средним и указательным, по очереди. Мне захотелось ее поцеловать.

Рейчел раскладывала торт по тарелкам. Попросила меня принести два больших кофейника с эспрессо. В центре комнаты стояло огромное стеклянное блюдо, на нем лежал неразрезанный круг трясучего желе для детей. Стоило кому-то сделать шаг, он вздрагивал.

– Чего там про аквариум? – осведомилась жена-Форшем.

– Он с девушкой познакомился.

– С какой девушкой он познакомился и в каком аквариуме? – осведомился Форшем-муж.

– А когда ты собираешься ей звонить? – встрял кто-то.

– Около трех.

– Посодействовать?

– Спасибо, не надо.

– А послушать можно? Мы тихо, честное слово!

Мне нравились эти поддразнивания.

Джулия принесла мне тарелку с остатками всяких угощений. Гита, индианка, потребовала, чтобы я взял добавки бирьяни. На ней было сари, под ним – джинсы. Муж ее увлеченно рассказывал их пятилетнему сыну про октавы на пианино. Я сел на пуфик, поставил квадратную тарелку на колени и, прислонившись спиной к огромному телевизору, принялся за еду. Кто-то принес мне бокал красного вина. Держи, сказала Рейчел, бросив мне сложенную льняную салфетку. Это было здорово.

Кто-то из гостей заговорил про ретроспективу Ромера – совсем рядом, по соседству. Сегодня последний день. Я подчеркнуто промолчал, потому что знал: стоит мне упомянуть Ромера, и я выложу всё про наши с Кларой вечера. Поначалу они ничего не заподозрят, но довольно скоро разберутся, что к чему, на меня посыплются вопросы, а своей уклончивостью я себя только выдам. Уж они не отвяжутся. Именно так все и вышло, когда Джулия припомнила, что я ведь люблю Ромера, верно? Да, ответил я, таращась в тарелку. А на этой неделе ходил в кино? Да. И какие из фильмов я видел? Ответить «все» я не успел – Форшем мужского пола объявил, что однажды посмотрел один фильм Ромера и до сих пор не может понять, чему все так радуются. Он не всем нравится, пояснила Джулия, внезапно вспомнив, что несколько лет назад мы на один фильм ходили вместе. Я попытался сменить тему. Форшем женского пола полагала, что есть нечто болезненное и извращенное в желании потрогать коленку малолетки. Муж ее от души согласился: «Коленка ему нравится больше женщины, которой она принадлежит. Фетишист!» «Вот и я о том же, – откликнулась жена. – Фетишист». Джулия отмахнулась от этого замечания и велела сыну Форшемов не лапать желе, если только он не собирается его съесть – а для этого нужно попросить. На кухне она уже охарактеризовала его как самого гнусного ребенка на свете. «Ты чего мне не сказал? – спросила она, повернувшись ко мне после второго угрожающего взгляда на ребенка. – Вместе бы сходили». «Я в последний момент собрался», – промямлил я. А сегодня я пойду? Вряд ли, ответил я, изумившись, что вру одной из лучших своих подруг без малейших зазрений совести. «А ты бы Лорен пригласил».

Мне эта мысль пришлась по сердцу. Теперь не нужно было считать, что пойти я могу только с Кларой. Если Клара сегодня и появится – что ж, окажется, что я с Лорен, а если не с Лорен, то с друзьями, и, говоря по совести, мне куда лучше с добрыми друзьями, чем с ехидной Кларой, которая постоянно напоминает, как мало я ей нужен, у нее же столько друзей и мужчин, и вечно она таскается то в центр, то на окраины, чтобы я почувствовал себя ущербной далекой планетой, низведенной из ранга спутника до всего лишь астероида. Бог ведает, что там она рассказывает обо мне своим друзьям. Или она – как и я: никому ни слова, вдруг легкое дуновение сплетни погасит умирающий огонек дружбы? Молчи, улыбайся, двигайся дальше. Молчи, потому что умираешь от желания всем рассказать, но боишься, что никто ничего не поймет, а если поймут, окажется, что там и понимать-то было нечего, – ты не хочешь видеть, как надежда угасает, блекнет и грузным болидом, пикирующим к земле, в итоге плюхается средь мрачных безжизненных складчатых гор сибирской тундры. Молчи, потому что оба мы готовы признать, что действительно ничего не было.

И все же Клара опешит, увидев меня с Лорен там, где – это мы оба знаем – мы собирались встретиться, если все иные планы не сработают. Этот зарок нерушим.

Или Клара рассмеется, да так громко, что лучше мне крепко подумать, прежде чем приглашать в кино Лорен.

Тут до меня дошло. Клара запросто может явиться с кем-то. Эта мысль ввергла меня в исступление, я почувствовал, что падаю в пропасть ярости и отчаяния. Что мне сказать, если она придет с другим? Прижмется к его плечу, когда они сядут. Или они встанут вдвоем у входа – кофе в руках, решают, куда сесть, болтают про Сейянсу и мириканскую погоду. После фильма, если дождь не перестанет, останутся пережидать у главного входа в кинотеатр.

И где тогда буду я?

Чтобы погасить эту новую волну нервозности, я выдумал изумительный компромисс: я согласен начисто отказаться от Лорен при условии, что Клара не придет с другим.

Мысль эта посетила меня в тот миг, когда я представил себе, как Клара ставит себя на мое место, предполагает, что ведь и я могу надумать пойти сегодня в кино с другой. Сообразит, однако, что я откажусь от этой мысли, если и она согласится не приглашать другого. Я так и видел, как она распутывает этот узел, рассеянно улыбается в ответ на мою улыбку, поняв, что и в этом тоже мысли наши движутся параллельным курсом. Эти размышления меня воодушевили. Мысль о том, что она думает то же, что и я, радуется этому, как радуюсь и я, напомнила мне о нашем объятии возле булочной в четвертом часу утра. Мне захотелось оказаться с ней рядом прямо сейчас, чтобы оба мы были полуобнаженными в одной из спален на втором этаже дома Рейчел – и, спотыкаясь о пожарные машины, наконец-то заперли бы дверь одной из спален, глубись в меня, глубись сильнее, еще сильнее.

Наверное, я все-таки не буду звонить Лорен.

– А чего нет?

Кто-то вмешался:

– Дай-ка мне телефон этой Лорен, я ей сам позвоню.

– И что ты ей скажешь?

– Для начала – что здесь ей всегда будут рады. Для новых друзей тут всегда найдутся тарелка, ложка, вилка и нож.

Как мне понравились эти слова: тарелка, ложка, вилка и нож. И куда я без них?

Я здесь когда-то тоже был чужаком. Возможно, Рейчел тогда сказала Джулии про меня то же самое: скажи ему, что для новых друзей тут всегда найдутся тарелка, ложка, вилка и нож.

Клара права: другие – это важно, порой только они и стоят между нами и канавой. Почему эта мысль не пришла мне раньше: другие – это важно, почему приходится выуживать эту мысль из-подо льда через рыбацкую лунку? Тарелка, ложка, вилка, нож.

Если бы они сейчас сказали то же самое про Клару.

– Ты молчишь, и мне это не нравится, – произнесла Рейчел, прервав окутавшее меня молчание очередным своим тычком.

– Я ем, – ответил я, пытаясь показать, что молчу исключительно потому, что боюсь сказать какую-нибудь гадость Форшемам.

– Экий ты сегодня странный. Наверняка что-то скрываешь, – сказала Рейчел, продолжая обращаться ко мне.

– И что?

– Надо бы засунуть его в одеяло.

– Тащите кто-нибудь одеяло.

Четырехлетний сын Рейчел – а я-то думал, что купил его дружбу пожарной машиной, – первым помчался наверх. И притащил свое маленькое одеяльце.

Кто-то потребовал принести настоящее одеяло.

– Ладно, я все скажу, – сдался я.

И тут понял, что сильнее всего на свете мне сейчас хочется одного: рассказать всем, включая и Форшемов, про Клару – рассказать всему миру про женщину, которая шесть дней назад двумя словами перевернула мой мир и превратила меня в желе.

Бывший муж Рейчел подлил мне вина.

Я пригубил и помолчал немного, не зная, с чего начать.

– Есть один человек, – сказал я. – Точнее, был. Наверное, так.

– Женщина-призрак. Здорово. И что?

– Мы познакомились в сочельник.

– Ну, и?

– И ничего. Встретились несколько раз. Ничего не было. Теперь все кончено.

Тишина.

Бывший муж: Ты украл драгоценности?

Миссис Форшем: Какой кошмарный вопрос.

Я: Драгоценностей я не крал. Но она сказала, что позволит мне на них поглядеть.

Бывший муж: И?

Я: Я ответил, что это в другой раз.

Тип по имени Дэвид: Он больной на голову.

Опять бывший муж: Она тебе хоть понравилась?

Собственный ответ стал для меня полной неожиданностью. Несказанно, – выдохнул я.

Джулия: И что с ней не так?

Я: Она непостоянна, задириста, ехидна, язвительна, зла, опасна, не исключено, что совершенна.

Бывший муж: Вижу, зима будет долгой. Ступай в пещеру, скажи «Сезам», сопри драгоценности, набей морды разбойникам.

Минутное молчание.

Рейчел: Ты не будешь звонить Лорен?

Я: Я не буду звонить Лорен.

Рейчел: Некрасиво.

Немного позже мы решили погулять с собаками. По пути в парк я шел рядом с Рейчел и рассказывал про наши с Кларой вечера после кино, долгие часы в баре, танцы под музыкальный автомат, путь обратно через парк Штрауса, ночи, когда я был уверен, что все пропало, замирания сердца, когда выяснялось, что нет, про ночь, когда жизнь выложила все карты на стол, а потом забрала обратно и вовсе спрятала.

Мы вошли в парк – так мы делали всегда, когда гуляли вместе, – и зашагали к теннисным кортам, а потом дальше, к теннисному павильону, который в ранних сумерках этого дня уже почти погрузился во тьму, два маломощных фонаря едва освещали путь через мост, перекинутый над замерзшим водохранилищем. Если еще лед начнет потрескивать, мне точно захочется сбежать, оказаться в другом месте. Но мы и так уже в другом месте, затерялись в зимнем лесу, вдали от небоскребов на Девяносто Третьей и у западной границы Центрального парка, шагнули в зимние пейзажи Коро, где сумерки приглушили все цвета до блеклых землистых тонов – здесь, в самом сердце Манхэттена. Другая страна, другое столетие, две наши собаки носятся по улице провинциального французского городка. Эта часть Манхэттена ни разу не видела нас с Кларой и вроде не должна мне про нее напоминать. Но, поскольку она напомнила мне про те места, которые мы с ней вспоминали в ту ночь на балконе, мысли мои немедленно унеслись к ней. Как бы хотелось отсюда отправиться во Францию. Пройти по Девяносто Пятой, быстренько перекусить чем-нибудь на ходу и прийти с большим запасом времени. Хотелось, чтобы сейчас она была с нами. Никакое это не другое место. Подходящие декорации, только актеры не те и пьеса не та.

– Моя вина в том, что я с ней не переспал, – объяснил я.

– Потому что…

– Потому что в кои-то веки не хотелось спешить. Чтобы вышло не как всегда. Не хотелось обычного. Видимо, не хотелось слишком спешно сдергивать романтический флер.

Рейчел выслушала.

– Что происходит после ухаживаний? – спросил я.

– Кому ж оно ведомо. И уж если кого спрашивать, то точно не меня.