Восемь белых ночей Асиман Андре

– На случай, если ты все еще гадаешь. – Еще одно краткое молчание. – Я была не против.

– Клара, – сказал я. – Подожди, не уходи.

– Я не ухожу. Впрочем, если подумать, не пора тебе на бочок и спать?

На это мы оба рассмеялись.

В итоге особую радость мне доставило не то, как внезапно сблизил нас этот разговор, а то, что я поддался порыву ей позвонить. Еще секунда – и год завершился бы катастрофой. Браво, Князь, хотел я сказать, как будто будоражила меня сейчас не столько женщина на телефоне, сколько то, что мне хватило куража ей позвонить.

Но пока я про нее думал, разговор наш начал крошиться, подобно мумии, вытащенной из-под земли на воздух. Чем это станет к завтрашнему дню – ничем или лучшим в нашей жизни? Казалось, что до сегодняшней вечеринки еще целая вечность – и, видит бог, бесконечно малое еще способно разрушить бесконечно большое. Разрушить что, думал я, что разрушить? – твердил я снова и снова, будто убеждая себя, что со вчерашнего вечера ничего не поменялось к лучшему, что, возможно, хватит уже делать ставки на горячечный миг полусна. Она потом хоть вспомнит, подумал я, или вернется к «жалкому»?

Или я сам себя пугаю?

Жуя вафлю, которую я обильно полил настоящим сиропом, я вспоминал, как разговор принял иное направление. Я собирался спросить, почему она назвала меня жалким. Но одернул себя и вместо этого спросил, почему она не пришла на ужин. Этот вопрос повлек за собою другой, потом еще один – не потому что мы говорили друг другу что-то особенное, а потому что вопрос и ответ, вне зависимости от их сути, позволяли нам произносить слова в едином ритме, полушепотом, они сближали нас и обозначали траекторию, обусловленную не столько нашими репликами, сколько тональностью наших реплик, наших голосов. Все, что мы сказали прошлой ночью, вне зависимости от траектории, при всей произвольности сказанного, должно было повести нас туда и только туда, неизбежно.

– Почему ты не пришла на ужин?

– Потому что ты сказал, что тебе тоскливо, и в этом прозвучала дикая фальшь.

– А чего ты так и не сказала?

– Потому что ты понял бы не так и мы бы поссорились.

– Почему тогда ты не помогла мне спасти положение?

– Слишком много было околичностей, а еще я знала, что ты меня наказываешь.

– Каких околичностей?

– Вот таких околичностей, Князь. Тех, которые мешают столь многому.

– Чему именно?

– Ты прекрасно знаешь, чему именно.

– А чего было знак не подать?

– Знак? Встретиться с тобой ночью в холодрыгу, отправиться на следующий день к черту на рога, проводить с тобой каждую минуту – нужен еще какой-то знак?

– Ты хоть представляешь, как на меня действуют твои слова?

Повисло молчание. Я понимал, в чем его суть. Не слов не хватало, а способов уклониться от слов, которые – это мы знали оба – произнести необходимо.

– Я хочу того же, чего и ты, – выговорила она наконец.

– Ты так хорошо меня знаешь?

– Я знаю, что ты думаешь, как ты думаешь, знаю даже, что ты думаешь прямо сейчас.

Много я знал способов ей возразить. Но не стал.

– Ты ничего не говоришь и ничего не отвечаешь – это значит, я сказала именно ту правду, которую ты хотел услышать. Признай, что это так.

– Признаю, – сказал я. Я чувствовал себя голеньким, точно младенец, я захлебывался восторгом от жизни, от своего живого тела, от своей наготы, которую готов был отдать ей.

– Не будь я сейчас так зазомбирована, я попросила бы тебя приехать вместе с пальто, халатом и зимними сапогами – и больше ни с чем. Потому что я хочу тебя целиком – и ты, мистерамфибалентник, можешь принять это, как заблагорассудится, – из моих губ в твои.

Ни разу еще словам ее не удавалось так меня всколыхнуть. Казалось, она произнесла их мне в самое сердце, а потом они по радиоволнам долетели мне между ног.

Воцарившееся молчание сказало все остальное.

Мне не хотелось пока прощаться.

– Ты обо мне думаешь? – спросила она.

– Да.

А потом слова, которые пронзили до самых глубин:

– Можно, если хочешь.

Дожидаясь третьей чашки кофе, я повторил поступок тех, кто ходит с карманным календариком. Так я питал, не признаваясь, свою надежду, что, хотя ретроспектива Ромера и завершилась, будет еще ретроспектива Алена Рене, а потом – Феллини, концерты с исполнением квартетов Бетховена – долгие недели вечерних ритуалов, пока нам не надоест и мы не решим: а сегодня давай сделаем передышку.

Она позвонила, когда я завтракал. «Передумал?» – спросила она, и я сразу понял, что она в хорошем настроении. Вовсе нет, ответил я. Ее тут подвозят, чтобы кое-что прикупить к сегодняшнему вечеру у Ганса. Ничего, если мы встретимся попозже?

– Мы разве договаривались о встрече? – спросил я. Не придумал ничего поумнее?

– Да, конечно. Уже забыл, что ли? – спросила она с легким упреком, будто и не поняв, что я просто прикидываюсь, она же поэтому и рассмеялась. Но им сегодня правда не обойтись без ее помощи, сказала она, так что увидимся на вечеринке. Пауза. Я же не загремлю сегодня в реанимацию? Нет, не загремлю, Клара.

Около одиннадцати утра я решил позвонить своему другу Олафу. Застал его на работе. Он только что вернулся с Островов. Жуть, а не отпуск. Почему? Почему? Потому что она сука. Долго задерживаться на работе он не собирался, но и домой не хотелось. Может, я приеду, прогуляемся вместе, как оно и пристало двум хрычам, добавил он. «Да что у вас там не заладилось?» – спросил я, когда мы наконец встретились. «Мы не подходим друг другу», – заявил он, костяшками пальцев обеих рук, сжатых в кулаки, изображая шестеренки, которым никак не зацепиться друг за друга. Если по-честному, то она сука, а я козел.

Я не слушал. И прекрасно знал, что пытаюсь сделать. Увести его из его района, отправиться в другую часть города, случайно столкнуться с Кларой.

Хороший год выдался? – спросил я. Рано еще говорить, отвечал он с обычным своим сарказмом.

Он пообедать хочет? Только что перекусил, не голоден. Мы решили выпить кофе. Удивился, застав тебя на работе, заметил я. Рождество празднуют одни евреи. Евреи и доминиканцы. На него в очередной раз нашло.

По дороге мы решили зайти в Музей современного искусства, посидеть за кофе, поделиться последними новостями, но в вестибюле было не пробиться сквозь толпу туристов – куда ни глянь, сплошные человеческие тела. Человечество гребаное, начал было он. В Европе хоть бы в один музей зашли, но стоит им припереться сюда – и подавай им всю наличную культурку, да чтобы потом еще съездить в Чайнатаун за поддельными часами. Олаф и его брюзжание. Бывали времена, когда можно было вырваться из городской суеты и отдохнуть здесь с приятелем. А теперь полюбуйся – прямо монгольская орда. Мы протолкались через вестибюль и решили переместиться в ближайший «Старбакс». Но и там яблоку было негде упасть. Кончилось все местечком на верхнем этаже на Шестидесятой улице – все равно шумно, людно, богатенькие подростки, отпущенные на рождественские каникулы. Выйдя оттуда, мы сунулись еще в несколько мест на Шестидесятых и в итоге сели на Шестьдесят Седьмой в автобус. Я-то знал, почему отбраковывал одно место за другим. Она раз за разом от меня ускользала: короткая задержка – и вот мы опять разминулись. Ну а он почему устремляется дальше из каждого заведения? Объяснение одно: он тоже кого-то ищет, верно? «Познакомился с кем-то?» – спросил я наконец. Он не остановился, шагал дальше, глядя вперед, перед собой. «Ты откуда знаешь?» – «Так видно. Кто она?» Помимо собственной воли, Олаф все-таки напомнил мне, что он, пожалуй, мой самый лучший друг, – ответив на вопрос таким образом: «Ты это знаешь, потому что ты тоже с кем-то познакомился и проецируешь свои чувства на меня. Но, как ни странно, ты прав. Мы оба изголодались по любви».

В конце концов мы отыскали «Старбакс» на одной из Семидесятых улиц, высмотрели столик в углу, у окна. Я прихватил лишний стул от соседнего столика, Олаф отстоял очередь и заказал два кофе. Я слышал, как он переругивается с бариста: «Я сказал – средний, не большой и не самый большой, а средний, и правильно не “следующий гость”, а “следующий посетитель”. Я посетитель, не гость, ясно?» Подмывало попросить его взять еще пару булочек или плюшек, но потом я решил так далеко не загадывать, а кроме того, если мы с ней действительно столкнемся, пусть не думает, что я пытаюсь воспроизвести наш завтрак в машине. Потом противоположный инстинкт стал нашептывать, что, если я начну воспроизводить наш завтрак в машине, это повысит вероятность того, что мы с ней столкнемся. Звезды иногда такое устраивают. Разве не так я устроил нашу с Кларой случайную первую встречу в кино? Поскольку мы неподалеку от магазинов, куда она, скорее всего, пошла с кем-то еще за продуктами для вечеринки, вполне возможно, что вот именно здесь мы с ней и столкнемся. Несбыточная мечта, эпизод из фильма Ромера. А потом я подумал, что такие вот мысли с двойным дном и есть вмешательство в дела судьбы – они могут выйти боком и предотвратить нашу встречу. Я собирался подумать, как выбраться из этой двойной петли, и тут-то она и появилась – идет мимо «Старбакса» со своей подругой Орлой.

Я выскочил из кофейни в одной рубашке и выкрикнул через улицу сперва имя одной, потом второй. Что я тут делаю? А они что тут делают? Объятия, поцелуи, смех. У каждой в руке – мешок с продуктами. Не пришлось их уговаривать зайти и выпить с нами кофе. Я так рад, так рад тебя видеть, сказал я Кларе, когда представил Орлу и Олафа. Рука у меня на щеке, она задержалась на моей щеке, долго прикасалась к моему лицу – в ней сосредоточилась вся та нежность, без которой я прожил так много, так много дней и ночей. Нам еще кучу всего нужно купить, сказала она. Перечислила, чего им еще не хватает. Так что они сюда ненадолго. Ты счастлива? – не удержался я от вопроса, когда Олаф и Орла разговорились. Ты счастлив? – эхом откликнулась она – ее способ сказать: да, счастлива – или это просто пародия на мои слова, но в конечном итоге это, может, и есть ее способ сказать: да, я счастлива. Вот только у нас не больше десяти минут. Ладно, садитесь, снимайте пальто, я принесу кофе. У меня было странное чувство, что я с боем удерживаю ее рядом с собой, сражаюсь со всевозможными обстоятельствами, которые втянули ее в мою жизнь только затем, чтобы потом отобрать, и я понятия не имел, подвластны ли эти обстоятельства ей, или воле вселенной некупленных продуктов, или существуют только у меня в голове. Часть души все еще отказывалась верить в несказанную удачу: встретились только потому, что я этого захотел. Отобрать такое – дело одной секунды. Не придавай значения, отнесись легко, залегай на дно – ты ей уже сказал, что счастлив.

Мужчина примерно моих лет, сидевший в одиночестве за соседним столиком, поднял голову от своего ноутбука и рассматривал нас. Женщины, окутанные ореолом показных легенд, покупки, вечеринка, всякие прозвища, что так и летали туда-сюда, кому что поручено купить, кто, скорее всего, бегает по таким же магазинам ближе к центру, легкая истерия от случайной встречи в канун Нового года, какой сложный кофе мы заказали, маленький-черный-с-двойным-сахаром-и-чем-нибудь-сладеньким-если-можно – ах, Клара, Клара, забуду ли я когда-нибудь этот день? Я посмотрел на него и попытался поставить себя на его место, вообразить, как он нас себе представляет: этакие уморы или все-таки люди, окутанные ореолом дивных мечтаний? Женщины, вечеринка, Новый год – внезапно наши жизни и моя жизнь залучились сиянием, которого я ни за что бы не заметил без этого его взгляда.

Мне нравился наш уголок в «Старбаксе». Что-то в этом роде я воображал себе ровно неделю назад, в середине того дня, когда мы встретились в кино. Теперь, семь дней спустя, я это получил. Какая пунктуальность со стороны души – как будто потайные взаимосвязи мимолетнейших наших желаний и некое старательное, пусть и несколько капризное божество непрестанно занимались оркестровкой наших судеб. В момент расставания возникнет неловкость, но сейчас про это рассуждать не хотелось: я знал, что Клара придумает, как вывернуться, и выберет наименее болезненный путь, когда настанет пора ей отправиться дальше. Может, оно и лучше, что нам сейчас не выпадет остаться наедине – слишком поспешно, слишком многое нужно сказать, пожалуй, довольно будет неловкого взгляда искоса – мы поймем, что еще вернемся к той же точке, на которой остановились вчера вечером в телефонном разговоре. Я еще раз попытался отбросить тревожные мысли. Олаф разговаривал с обеими. Я пошел принести Кларе еще сахара. Мне все это нравилось.

Вернувшись, я заметил, что на Кларе тот же свитер, что и тогда у Эди. Захотелось потереться об него лицом, принюхаться, прижаться. Агнец Клара, кто тебя создал? Я бы отдал сейчас все, чтобы прикоснуться к ее лицу, откинуть ладонью ее волосы. Мне нравилось, как она разговаривает с Олафом, вернее, слушает его, кивает – довольно сурово – в ответ на дребезг металла в его голосе у нас в уголке. Я уже знал, что, едва мы встретимся вечером, она начнет насмехаться над его именем, передразнивать его голос. Олаф-олух, Олаф-скверный-норов, Олаф-для-приколов, Олаф-ты-не-прав, мы будем хохотать до упаду над его именем, оно сблизит нас еще сильнее, хотя он – мой лучший друг и ей он, судя по всему, нравится. Пока он говорил, я перехватил ее взгляд. Знаю, говорили ее глаза. Размажем его по стенке, ответил я глазами, я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Это я тоже знаю, вроде бы ответила она. Ах, Клара, Клара.

Мог бы и раньше заметить. Кто-то стоял снаружи и в буквальном смысле таращился на нас – на меня. Мальчик плотно прижался лицом к оконному стеклу. Я вытаращился в ответ, и тут до меня дошло, что мальчик не один, с мамой, и мама тоже на нас таращится. Рейчел.

Я во второй раз выскочил из «Старбакса». Она только что вышла, нужно кое-что купить к ужину. Сестры, как обычно, доделывают разные дела. Я завел ее внутрь, умудрился стащить два стула от двух соседних столов и расширил круг возле нашего – знакомства, знакомства, я предлагаю принести кофе, веду мальчика к стойке, чтобы он себе что-нибудь выбрал, его ледяная ладошка в моей руке, незатейливое перешучивание с соседями по очереди, вот моя очередь делать заказ и говорить кассиру свое имя. Рейчел, привыкшая быть в центре внимания и знакомить людей друг с другом, похоже, несколько смутилась, оказавшись среди чужих. Чтобы ей посодействовать, я сделал так, чтобы стало понятно: ее я знаю гораздо дольше, чем всех остальных. Наверное, хотелось, чтобы она почувствовала: ни у кого и мысли нет усомниться в ее первенстве и попытаться сбросить ее с пьедестала. Наверное, заодно мне хотелось, чтобы Клара оставалась озадаченной и настороже. «Что это за люди такие с тобой?» – говорил любопытствующий взгляд Рейчел, не без нотки иронии, обращенной и к ним, и ко мне как к их приятелю. Я пожал плечами, имея в виду: люди, обычные люди. Клара прервала разговор с Олафом и разглядывала Рейчел, как будто дожидаясь возможности что-то ей сказать, вернее – это я сразу же понял по тому, как она меряет взглядом пепельно-зеленое пальто, которое Рейчел уже много лет надевает в морозные дни, – найти повод ее невзлюбить. Две новогодние вечеринки, я приглашен на обе и, пока не увидел сегодня Рейчел, думать не думал, что потребуется выбирать. Можно попасть в очень неловкое положение, вертелась в голове мысль, – оставалось надеяться, что никто не заговорит о том, как собирается встречать Новый год, хотя для себя я уже решил, что пойду сперва на одну вечеринку, а потом на другую, правда, если на одну я явлюсь рано, а потом сбегу, любой идиот догадается, что я направился на другую. Вот уже несколько лет я неизменно отсчитывал последние секунды уходящего года в доме у Рейчел. Неужели я ее уже предаю, отвергаю?

Тут бариста прокричал «Оскар!», очень громко. Я тут же вскочил, чтобы забрать кофе для Рейчел. Я пытался не привлекать внимания к своему прозвищу, однако понял, даже не глядя, что Рейчел удивилась. Клара получила очко и в этот самый момент упивалась победой – наверняка ей смертельно захочется сообщить мне об этом подмигиваньем. Кроме того, я знал, что, возможно, после этой победы Клара перестанет искать поводы невзлюбить Рейчел и с лица ее исчезнет это скучающее, несколько рассеянное, остекленевшее выражение, от которого начинаешь чувствовать себя жабой среди гигантов.

Я задумался, зачем сказал кассиру именно это имя: чтобы в очередной раз озадачить Рейчел, встать на сторону Клары, до того встав на сторону Рейчел, заставить Рейчел думать, что она меня потеряла, – хотя бы ради того, чтобы она вспомнила: про часть моей души она не знала никогда, ей даже и спросить-то не приходило в голову – вот теперь пусть расплачивается за то, что все эти годы не проявляла любопытства. Рейчел, которая, возможно, так и не сообразила, что от кассы выкрикнули именно мое прозвище, была сейчас не в настроении делать Кларе какие-то дружеские авансы, а если бы их сделала Клара, она бы не откликнулась. Кроме того, похоже, у них не нашлось общих тем для разговора, а мои неловкие попытки завязать беседу, чтобы развеять холодок между ними, не привели к успеху. Если бы они стали надо мной подтрунивать, чтобы хоть немного сблизиться, я бы им с удовольствием подыграл. Глядеть, как Клара посмеивается надо мной так и этак, а Рейчел соглашается с ее критикой и вставляет нечто вроде: «А правда ведь нет ничего хуже, чем когда он…» – Клара же с готовностью поддакивает и с той же готовностью довешивает еще и от себя, – все бы того стоило, только бы они подружились и тем самым замкнули бы нас троих в общий круг: так трое карапузов обматываются одним общим ремнем. А еще я боялся, что, дабы сквитаться со мной за угрозу оставить ее за рамками компании, Рейчел начнет бросаться намеками либо на Лорен, либо на женщину-призрака, которая вчера днем вызвала у них такой ажиотаж.

Рядом с нами уселась какая-то громкоголосая тетка – она разговаривала со своим детищем в коляске и одновременно болтала по мобильнику с мужем. «Вот умора – мамочка забыла положить сахар в кофе. Ну умора-уморушка!» Потом – повернувшись к мужу в трубке: «Скажи своему братцу, пусть засунет его себе в задницу». Клара, которую чужие громкие разговоры по мобильнику мгновенно выводили из себя, не сдержалась: «А ему больно не будет?» – спросила она вслух, повернувшись к тетке.

– Прошу прощения? – вздрогнула жена-мать-невестка, возмущенная таким нахальством.

– Я имею в виду, не будет ли вашему деверю больно, если вы что-то засунете ему в задницу? Или это тоже уморушка?

– Обалдеть можно от таких хамов, – продолжила тетка телефонный разговор с мужем. – Просто вообще, что себе позволяют. Слушают, что другие говорят, – делать им больше нечего.

– Да что вы, есть, конечно. Засовывать всякое-разное друг другу в задницу, – вступила в разговор Рейчел. – Можете рассказать, как это делается.

– Да боже ж мой! – Тетка закатила глаза. – Вы мне дадите с мужем поговорить или как?

– Говорили бы потише – мы бы в жизни не узнали, чем вы там с муженьком занимаетесь в чужих задницах, согласны?

– Да ну вас. – И, повернувшись к младенцу с видом добродетельной мамаши: – Сейчас мамочка нам снимет пальтишко, а то нам жарко.

Олаф не сдержался:

– Мумотька симет патисько, а то ням зяйко!

Мы все покатились от хохота – а с нами и сидевшие дальше, в том числе и молодой чеовек, что разглядывал нас из-за соседнего столика. Мне пришло в голову: наверное, обе эти женщины нравятся мне потому (и потому же мне не понять, почему они не сошлись с первого момента), что я всегда знал за ними это общее бойкое и лукавое свойство: способность злорадствовать, не переходя грань жестокости.

Или я вновь ошибаюсь касательно Клары? Может, она действительно жестока, и только? Или мне нравится подвергаться этой якобы жестокости с ее стороны, чтобы потом лицо ее озарилось добротой – так на лице сурового инквизитора порой мелькает сострадание?

Когда они разговорились, я в какой-то момент заметил, что Рейчел неприметно пытается привлечь мое внимание. Когда ей удалось перехватить мой взгляд, она качнула головой – раз, другой, очень быстро, как будто телеграфируя вопрос: «Кто она такая? Ты откуда ее выудил?» Я стремительно отвел глаза, мне не хотелось вступать в этот потайной диалог, но потом до меня дошло, что она обращается ко мне совсем с другим вопросом: «Это та самая, из-за которой ты вчера весь день хлюпал носом?» Я собирался было ответить: нет, то был другой человек – не хотелось, чтобы Рейчел, которая так хорошо меня знает, выяснила, что вчерашняя женщина-призрак сейчас сидит напротив нее. Не хотелось, чтобы она узнала про нас больше, чем знаю я: впрочем, на данный момент вряд ли ее догадка будет дорого стоить. Я заставил себя вернуться мыслями к вчерашнему телефонному разговору – к нашему беглому блаженному постыдному секрету, когда голос ее коснулся моего уха своим опушенным дыханием, а потом замер на краешке моей кровати, когда она произнесла: «Можно, если хочешь». Теперь, глядя на нее, я все думал, что, наверное, не было тогда причин так уж сильно радоваться – ничего не случилось, а если и случилось, то лишь помаячило в полусне, а потом на исходе ночи исчезло без следа – мы ведь оба сейчас делаем вид, что это всего лишь сон, который просто приснился другому. На меня накатило растущее чувство тревоги, когда я сообразил, что эта сущность, которую я лелеял всю неделю, никому про нее не говоря, – всего лишь пузырь, проткнуть который способен первый же любопытствующий взгляд. Неужели я вновь потерял Клару? Теряю прямо сейчас, попусту расходуя время, отпущенное нам в «Старбаксе»? Или я постоянно готов к этой утрате – ибо я как бы отправлен в бессрочный отпуск, а значит, живу заемным временем, отданным в заклад?

А может, не хотелось, чтобы Рейчел поняла, насколько мы с Кларой друг другу чужие. Потому я и увиливал от ее бессловесных подначек.

А может, хотелось напугать самого себя.

Ответить я не успел – Клара подняла глаза, перехватила вопросительный взгляд Рейчел и тут же повернулась ко мне, обнаружила у меня на лице пустое, замкнутое выражение – несмотря на все мои усилия никак не отвечать, оно выдало наш потайной диалог.

– Секундочку. Это еще что? – спросила она.

– А что? – поинтересовался я.

– Вот это. – Она вслед за Рейчел подвигала головой. – О чем это вы тут беседуете?

– Ни о чем. – Мне нравилось, что нас вывели на чистую воду, приятна была эта озорная уклончивость – никакая, по сути, не уклончивость.

– Вот, полюбуйтесь, – обратилась она к Олафу. – Обмениваются тайными знаками.

– Похоже, мы попались, – сказала Рейчел. Я понял: она меня сейчас заложит. Ну и ладно.

Притворяться не имело смысла.

– Хочешь знать? – спросил я Клару.

– Разумеется, я хочу знать. – А потом, увидев, что я сейчас все выложу: – Погоди. Мне от этого будет хорошо или плохо?

Мы с Рейчел переглянулись.

– Эй, вы! – сказала Клара.

– Ладно. Речь о вчерашнем дне. Рейчел пытается понять, тебя или нет я вчера приглашал к ней выпить.

– Он действительно звонил – только ведь с ним поди чего разбери, – добавила Клара, обращаясь к Рейчел за поддержкой. – А рассказал он вам, как одно безмозглое существо – я имею в виду себя – в итоге отправилось смотреть фильм в полном одиночестве в надежде наткнуться на этого нашего гения?

– Он что-то такое говорил про пойти или не пойти, решил пойти, а потом не пошел. Мы ему говорили, чтобы шел.

– А он сказал, почему не пойдет?

– Вид у него был расстроенный. – Потом, повернувшись ко мне: – Ничего, что я сказала, что у тебя вид был расстроенный?

Да, я не против, может говорить, что вид у меня был расстроенный. Ну что ты, разве же я против? А такта не упоминать про Лорен ей хватит?

– И что там было в кинотеатре?

– Если не считать, что я сидела в темноте одна и все извращенцы только и ждали случая наброситься на одинокую невинную девушку, – ничего. Даже служитель на меня окрысился.

– Наказали его?

– Кого? Служителя? Или Оскара?

– Оскара, – повторила Рейчел, не выделив ни один из гласных звуков ударением.

Она сморщилась, произнеся мое прозвище впервые, попыталась скрыть свое колебание. Она пробовала некое очень странное блюдо, но не хотела признаваться, что в жизни про него не слышала и не станет глотать, не убедившись, что оно съедобное. «Оскар», – повторила она, как будто обнаружив очередную мою забавную маску, нового меня, которого пока с неохотой впускает в свой мир, про которого позднее наверняка станут судачить все ее гости – понятное дело, за моей спиной. У меня в результате возникло чувство, что эта новая моя личина, которую Клара создала в день нашей поездки вдоль Гудзона, является частью меня не более, чем новенькие ботинки, в которых я расхаживал целую неделю в надежде убедить всех в том, что они давно часть моего гардероба, вот только для Рейчел с них все еще не содрана бирка – и не сдерешь, пока те, кто знает меня достаточно хорошо, не придут к выводу, что они подходят настоящему мне.

– Так вы его простили?

– Хотела устроить ему расплату, но я плохо умею заставлять мужчин платить по счетам.

Это явно не та Клара, которую я знаю. Она что, пытается продемонстрировать солидарность с Рейчел, из разряда «мы против них», или это такая окольная попытка пресечь попытки Рейчел подразнить меня новым прозвищем?

– На самом деле, – продолжала она, – мы помирились. Ему хватило ума позвонить вчера ночью.

Я знал, что думает Рейчел. Что мы этой ночью переспали.

Мне пришло в голову, что Клара прекрасно понимает, как это восприняла Рейчел, и, чтобы не открывать ей глаза, она напомнила Орле, что им нужно доделать покупки, встала, надела пальто и, прощаясь со всеми, наклонилась и приникла ко мне влажным твердым поцелуем, запустив мне в рот язык.

– Bis bald[39].

Если и мог какой наш физический контакт оказаться совсем малозначительным, так вот. Мы уже перешли на стадию привычных прикосновений? Или тем самым она мне напоминала, что после вчерашней ночи все люки открыты? А может, этот жест предназначался не мне, а Рейчел? Или то было лишь повторение поцелуя с Инки?

Через некоторое время Рейчел начала надевать сыну варежки, а еще она хотела замотать ему шею шарфом. Мальчик сопротивлялся, в итоге она сдалась.

– Увидим мы тебя вечером, Оскар?

– Возможно, – сказал я, проигнорировав, как лукаво взмыл ее голос на моем прозвище.

Она знала, что вывела меня из равновесия. Знала и то, что я не говорю правду.

– Ну, уж попытайся. И ее тоже приводи.

Надевая перчатки, она не удержалась:

– Она ослепительна.

Мое молчаливое пожатие плечами должно было означать безоценочное согласие.

– Не смей так!

– Как? – удивился я.

– Так. – Она передразнила напускное безразличие у меня на лице. – Она с тебя глаз не сводила.

– Глаз не сводила?

– От тебя, право же, свихнуться можно. Олаф, объясни ему. Иногда мне кажется, ты нарочно ничего не хочешь видеть. Как будто боишься, что придется раздеваться рядом с людьми, которые тебе не безразличны, – и не дай бог они увидят твою пи-пи.

Как только Рейчел вышла, Олаф не сдержался:

– Все они суки.

– Не исключено, что она права.

Олаф передернул плечами, имея в виду: «Может, и права, все равно сука».

Жена попросила его заказать на вечер ящик шампанского, а у него это напрочь вылетело из головы – теперь он переживал, вдруг не успеют вовремя доставить. А потом, с обычной экспансивностью облапив меня, он возгласил обычную свою прощальную фразу: «Доблесть и честь», – и еще прибавил: «Пусть стоит крепко!»

– Это и есть та, о которой ты собирался мне рассказать?

– Да, – сказал я.

– Оно и похоже.

– А что твоя? – спросил я.

– Не спрашивай. Тебе лучше не знать.

Если сейчас позвонить Кларе, можно предложить пойти за продуктами с ними вместе. Я так и вижу нас всех троих в забитом покупателями магазине. Смех. Смех. «Яйца, – так и вижу, как она это произносит, – завтра на утро нужны яйца».

Я был на седьмом небе.

Боюсь только, дорого ты за это заплатишь.

Добравшись в середине дня до дому, я решил немного поспать. Или тем самым я хотел начать заново этот крайне удачный день, пережить его еще раз? Или меня манили чистые наглаженные простыни – хрусткие, плотно натянутые, слегка подкрахмаленные, как раз как я люблю? Или манило полуденное солнце, котом свернувшееся на кровати – где, я знал, я сейчас задремлю под звуки музыки?

Я пообещал позвонить ей через несколько часов, и теперь мне больше всего хотелось приголубить самые смутные мысли о ней, забрать их с собой в постель – так забираешь желание, подозревая, что оно никогда не сбудется, и все же, как только закроешь глаза, начинаешь освобождать от шелухи его тельце, слой за слоем, лист за листом, как будто надежда – это артишок, сердцевина которого спрятана так глубоко, что можно позволить себе неспешность, тихий шаг, шаг назад, в сторону, бесконечность.

Если нам не суждено стать любовниками, или друзьями, или просто приятельствовать – что ж, можно избыть во сне и это. В тогдашнем настроении плевать я хотел, что мне могут сделать больно, как хотел плевать и на то, что ей будет больно. Забраться в постель, свернуться калачиком, подумать, что она рядом, тела наши льнут друг к другу, ластятся, как две половинки Венеции, пространство между нами мы назовем Гранд-Канале, а пешеходный мостик – моим Риальто. Моим вороном. Моим Гвидо. Моим Лохинваром. Моим Финнеганом. Моим Фортинбрасом.

Почему ты не пришла на ужин?

Потому что услышала обиду в твоем голосе.

А чего ничего не сказала?

Знала, что ты сердишься и опять станешь прибегать к околичностям.

Каким околичностям?

Да вот таким, как сейчас.

Можно я тогда тебе кое-что скажу?

А ты не думаешь, что я уже и так знаю, не думаешь, что я знаю?

Ах, Клара, Клара, Клара.

Проснулся я ближе к шести. Три пропущенных звонка на автоответчике – дважды трубку повесили, один раз звонила Клара. Неужели я спал так крепко, что не услышал ни гудков, ни ее голоса, когда включилась запись? Я прослушал сообщение – по непонятным причинам, вздорное, усталое. «Хоть бы трубку снял!» Проверил мобильник. Никто не звонил. «Я повсюду звонила. Подумать только – убить столько времени на поиски этого жалкого, жалкого типа». Я почувствовал в груди онемение, подступающую тошноту. Неужели я настолько беззащитен? Вся радость разом вытекла после единственного сообщения на телефоне?

Я-то думал, мы накануне помирились, а сегодня в «Старбаксе» она так рада была меня видеть – не отнимала руку от моего лица с того момента, как я выскочил на мороз ей навстречу. А теперь такое? Пятичасовая тьма постепенно поглощала день, и тут до меня дошло, что нет худшего способа подступиться к Новому году. Это предвестие года наступающего или финал предыдущего, ужасного? Или, говоря словами Олафа, пока рано загадывать?

Тут я сообразил. Это сообщения от вчерашнего вечера, не сегодняшние. Отсюда вся эта ярость! Понятно, чем объяснялся ее резкий тон, когда я позвонил от Рейчел!

Я побрился, неспешно принял душ и – привлекая удачу – решил сделать в точности то же, что и неделю назад – зайти к маме: надеть те же черные ботинки, ту же темную одежду, даже тот же ремень; потом – выскочить, схватить первое же такси на боковой улочке, прямиком к маме, думая те же мысли, на которых поймал себя и неделю назад: надеюсь, она здорова или более или менее здорова, надеюсь, задерживаться у нее не придется, надеюсь, она не станет вспоминать о нем, не забыть потом купить две бутылки, в точности как неделю назад, потом вскочить в М5 – выгадать время, чтобы посмотреть в окно на снег, на куски льда, на редкие машины на Риверсайд-драйв, при этом не думая ни о чем, или можно подумать об отце, или забыть о нем подумать, как оно было неделю назад в автобусе, когда я пообещал, что подумаю о нем, а потом позволил мыслям уплыть в сторону.

Мама сидела в самой дальней части квартиры, у себя в спальне, так что, открыв дверь, пришлось шагать по длинному темному коридору; проходя мимо закрытых дверей, я включал свет: она держала старые спальни и ванные под замком, потому что, по ее словам, к ночи делалось студено. Видимо, ей надоела иллюзия, что в доме кто-то есть, она отгородилась от них запертыми дверями. Ее старая свекровь, муж, мой брат, моя сестра, я.

Я обнаружил ее за видавшим виды «Зингером» – она подрубала юбку. «Почти никто ко мне больше не приходит», – сказала она, имея в виду: ты появляешься слишком редко. Не знала, выбросить юбку или починить. Чинить вроде бы разумнее. Не получится – выкинет. В любом случае, хоть есть чем заняться, сказала она. А я чего-то уменьшился.

Я собирался в автобусе подумать и о ней. Но то одно, то другое – я знал, что могу забыть об этом начисто. Буду думать о Кларе. Когда я был здесь в последний раз, я еще не познакомился с Кларой, еще даже не знал, не догадывался, что принесет мне эта ночь. Представляете? Пришел сюда, застрял ненадолго за незначительным разговором, вышел, купил шампанского, сел на М5 – совершил столько бессмысленных поступков, и все они произошли в жизни, в которой еще не существовало Клары. Какова была жизнь до Клары? Я пытался припомнить старые времена, на деле вовсе не такие уж старые, когда мы на Новый год устраивали дегустацию вина, закрывали этикетки на бутылках и умудрялись надуть даже тех из гостей, кто считался знатоками. Вспомнил тогдашнюю толпу знакомых – гости клубились в гостиной, на столах пирамидами высились закуски и десерты, мамин чернослив, запеченный в беконе, а мы ждали, когда выяснится, какое вино признали самым лучшим, – смех, шум, мама носится туда-сюда, чтобы результаты голосования обязательно поспели до полуночи, а потом – папины вечные извинения за то, что он снова произнесет прошлогоднюю стихотворную речь. Уверен, ему бы понравилась Клара.

Снаружи, на балконе, где стояли и охлаждались бутылки, он попросил бы меня ему помочь, прежде чем начать вытягивать пробки. Мы постояли бы неподвижно на холоде, в одних рубашках, глядя на черно-белую ночь над Манхэттеном, вслушиваясь в эхо веселой вечеринки из набитой квартиры в соседнем доме, сегодня тому два года, «Вот у них настоящая вечеринка, а у нас одна видимость». Отвел бы меня в сторонку и произнес с оттенком сварливости, и чего бы тебе на ней не жениться, что на деле означало: «Женись уже хоть на ком, роди детей, пока мы еще живы, – лучше сразу близнецов, чтобы побыстрее». А потом, сменив тему, он посмотрел бы сквозь стеклянную дверь в переполненную гостиную: «Полюбуйся на свою мамочку, за всеми ухаживает, кроме меня, Ксантиппа строптивая, вот она кто».

Я обвязывал одну бутылку за другой красными бумажными салфетками, чтобы скрыть этикетки, а потом крепко приматывал салфетки скотчем, который отец прижимал пальцем – так он поступал всегда, когда помогал мне заклеить неподатливый пакет, – тем самым извиняясь за импровизированную тираду по поводу детей и близнецов и за хроническую сварливую нотку в голосе.

Помню, как Ливия вышла на балкон покурить, как раз когда мы договорили. Она еще помогала мне завернуть столовые приборы в накрахмаленные салфетки, пока наша кухарка-бразильянка добавляла последние штрихи к ежегодному бомбино, а в окно просачивалась музыка. Я положил руки Ливии на бедра, осторожно повернул ее к себе и протанцевал с ней несколько па на морозном балконе, потом мы вернулись в гостиную, и моя безрассудная выходка сошла за молчаливое заверение, адресованное отцу, в смысле: видишь, папа, я времени зря не теряю, при этом я знал, что все это чистой воды притворство, – я знал, что он знает, что она знает: мы не продержимся рядом даже месяца, сезона, десяти дней.

– О чем вы тут говорили? – спросила она.

– Ни о чем. – Рассеянно.

– Обо мне, верно?

Она знала, что постепенно завоевывает его расположение. В ее это стиле – сложить два плюс два, вычесть мое неуместное «ни о чем» и получить результат – папину тираду про детей.

И десяти дней не пройдет, думал я. Отец, похоже, подметил, с каким выражением я слежу за ней – она вошла в комнату и заговорила с другими гостями. «С ума сойти, ухаживают за всеми, кроме нас – как будто знают, что ни черта мы их не любим».

– И куда ты сегодня? – спрашивает мама.

– На вечеринку.

– Всего на одну?

– Всего на одну.

От мысли попасть сегодня к Рейчел я, понятное дело, отказался.

– С кем-то пойдешь?

– То ли да, то ли нет. Пока непонятно.

– Тебе непонятно или ей непонятно?

– И это тоже непонятно.

Усмешка. Все у тебя как всегда. Тебе что-то нужно? Нет. Просто зашел поздравить с наступающим. Ну, если тебе нечем будет заняться ближе к вечеру, заходи еще, на Новый год много шампанского не бывает. В холодильнике есть бутылка, так, на всякий случай. Может, и зайду, говорю я, имея в виду: да, но ты особенно не жди. «Хоть постарайся», – роняет она последний призыв. Я отмалчиваюсь.

– Будь умничкой, поменяй мне лампочку.

Неудивительно, что дом ее похож на мавзолей. Я отыскиваю в кладовой лампочку, встаю на стул, вывинчиваю перегоревшую, меняю на новую. «Наконец-то!» – восклицает она и добавляет: вот теперь я тебя вижу. Я собираюсь надеть пальто.

Еще одна вещь, говорит она, будто извиняется. Не покажу я ей, как работает кофеварка, которую я подарил на Рождество?

Я знаю, чего она хочет. Чтобы я не уходил, по крайней мере так быстро. Побудь еще минутку, ну пожалуйста! Я достаю две капсулы с эспрессо, наливаю воды, вставляю вилку в розетку, нажимаю на красную кнопку, жду, когда перестанет мигать зеленый огонек. Теперь она хочет попробовать сама. Повторяем все снова.

Через две минуты мы сидим за столом, где завтракают, и пьем из дымящихся чашечек эспрессо без кофеина.

Ему бы очень понравилось, говорит она, рассеянно помешивая кофе.

Терпеть не могу, когда она заводит о нем речь. «Знаю, знаю», – извиняется она и тут же закуривает. Потом вспоминает, беззвучным движением собирается погасить сигарету. Нет, кури, говорю я, мне не мешает. То, что я сам пытаюсь бросить, еще не значит, что я вообще не выношу сигареты. То же самое, внезапно приходит мне в голову, можно сказать и про людей, и про массу других вещей. То, что они тебе недоступны, еще не значит…

Мама, видимо, прочитала мои мысли или сама была настроена на ту же волну. «Совсем не общаешься с этой Ливией?» Мы выстроили одну и ту же логическую цепочку, хотя ни она, ни я не хотим обнаруживать звенья, связавшие сигарету с Ливией. «Очень много курила, – добавляет она, будто бы заметая следы, – верно?» Постоянно, но ответ – нет, совсем не общаюсь. Ты всегда полностью сжигаешь за собой мосты. Иногда, говорит она, прекращаешь с кем-то видеться из страха, что человек тебе по-прежнему дорог. Или ты ему дорог. Иногда, отвернувшись от прошлого, со стыдом опускаешь глаза. Но не сдаешься. Ищешь других. Труднее всего – начинать все сначала, имея на руках лишь ту малость, которая осталась от прошлого раза.

Она задерживает дыхание, выпускает дым, отворачивается. Сейчас задаст вопрос.

– А эта новая лучше Ливии?

– Лучше, хуже, пока слишком рано – или поздно – судить. Не знаю.

– Смешной ты.

Гасит недокуренную сигарету. Смотрит на меня, потом мимо.

– Я тут встретила одного человека.

Она кого-то встретила.

– Ты кого-то встретила?

– Ну, не совсем так. Он узнал о папиной смерти и решил мне позвонить.

– И?

– У него несколько лет назад умерла жена.

Видимо, вид у меня не то ошарашенный, не то совершенно отрешенный.

– И?

– Мы когда-то были вместе.

– Вы когда-то были вместе.

Трудно представить ее с кем-то, кроме человека, рядом с которым она была всю мою жизнь.

– Я не понимаю.

– И понимать нечего. Мы с ним были знакомы задолго до появления твоего папы. Он уехал на Запад – сказал, на год или подольше. Потом я познакомилась с твоим отцом.

В ее словах все выглядит таким бездушным, почти жестоким.

– И как он на это отреагировал?

– Плохо. Нашел там женщину и женился раньше, чем я вышла замуж. Понятное дело, я его так и не простила. Пеняла ему всякий раз, как мы с твоим папой начинали препираться, а мы в первое время препирались постоянно. Пеняла, когда лед, по которому я шла, трескался и напоминал, что твой папа – всего лишь человек, которого я взяла на освободившееся место.

– И?

– И ничего. Поужинали несколько раз. Он сегодня у дочерей. Но сказал, что, может, зайдет. Хотя с ним никогда не скажешь заранее.

Теперь я все понял про бутылку шампанского.

Чего ему от нее нужно?

– Кто он такой? – спросил я наконец.

– Ты только себя послушай: «Кто он такой?» – Широкая улыбка, она передразнивает мою интонацию. – Того и гляди поинтересуешься, много ли он зарабатывает и как намерен меня содержать.

– Прости. Я просто тревожусь.