Люди с платформы № 5 Пули Клэр
– Это называется гетры, – пояснила Айона. – Как у ребят из сериала «Слава». «И вот здесь вы начинаете платить. Собственным потом!» – произнесла она, пародируя американскую манеру растягивать слова.
Пирс смотрел на нее так, словно Айона окончательно спятила. Может, он прав?
– Я делала упражнения по методике Джейн Фонды. Классика, но до сих пор остается лучшей. Как видите, я в прекрасной форме.
– Айона, мы слышали о том, что произошло у вас на работе, – произнес Пирс. – Я вам сочувствую.
Эти слова поколебали ее наигранную уверенность и вдребезги разбили показную браваду. Айона опустилась на пол и заплакала. Пирс сел рядом. Она очень надеялась, что он не попытается обнять ее за плечи.
Он не попытался, отчего Айоне стало досадно.
– Я знаю, каково вам сейчас, – продолжал Пирс.
Откуда ему знать. Он находился в самом расцвете сил. Пройдет не один десяток лет, прежде чем жизнь вынесет его на тот же берег, куда выбросила ее. Он даже не представляет, каково ей сейчас.
– Я тоже потерял работу. Три месяца назад, – сказал Пирс.
– Вы шутите, – недоверчиво ответила она, вытирая нос тыльной стороной ладони. – А если нет… зачем же вы продолжали по утрам ездить в Лондон?
– Я делал вид, что все идет нормально, поскольку мне не хватало смелости посмотреть правде в лицо. И еще мне было очень стыдно.
Айона почувствовала, как их несостыкуемые миры на несколько секунд вдруг соединились. Ей стало легче и спокойнее. Ее принимали такой, какая она есть.
– Пирс, вам следовало помнить Первое правило проезда в пригородных поездах, – сказала она.
– И о чем же там говорится?
– «Чтобы ездить в поезде, у вас должна быть работа», – ответила Айона, и они улыбнулись друг другу.
В этот момент снова зазвонил дверной звонок, и Лулу принялась лаять с удвоенной силой.
– Айона, может, впустим остальных? – предложил Пирс. – Они слышали ваш крик. Чего доброго, еще вызовут полицию.
– Ладно, уговорили. Дайте мне только минутку, чтобы умыться.
Когда Айона привела себя в порядок, Пирс открыл входную дверь, впустив в прихожую Дэвида, Санджея и Марту. Все трое уставились на стену, где в раме висела огромная, в полный рост, фотография исполнительниц канкана. Невероятно длинные ноги танцовщиц были высоко задраны, окруженные белыми кружевными юбочками, эффектно контрастирующими с черными матовыми трико и одинаковыми белыми туфельками с бантиками.
Дэвид засмотрелся на одну из танцовщиц посередине снимка. Его голова находилась на уровне ее грудей, усыпанных блестками и спрятанных внутри немыслимой формы конусов.
– Айона, это ведь… вы? – спросил он, указывая на фото.
– Надо же, догадался. Умница. Хвалю, – сказала Айона. Присутствие друзей частично вернуло ей прежнюю дерзость. – Вы это поняли по моим бедрам?
– Нет, по вашему лицу, – ответил Дэвид и покраснел.
– Это снимок нашего выступления в «Фоли-Бержер», когда мы жили в Париже, – пояснила Айона.
– Но это совсем не похоже на Шекспира, – растерянно произнес Санджей.
– Разумеется, не похоже. А при чем тут Шекспир?
– Эмми говорила мне, что перед тем, как стать… журналисткой, вы выступали в Королевской шекспировской труппе, – пояснил молодой человек.
– Это моя вина, – вмешалась Марта. – Я сказала Эмми, что вы были актрисой. Вот она и предположила… про Королевскую шекспировскую труппу.
Айона запрокинула голову и засмеялась. Впервые с того дня. Ее смех был словно старый друг, по которому все очень скучали.
– Надо же, как все забавно вышло. Марта, я тебе рассказывала, что выступала на сцене, а ты решила: раз на сцене – значит актриса! Нет, мы с Би были танцовщицами в бурлеске. Там-то мы с нею и встретились. А вот это Би. Ее полное имя Беатрис. Правда же, красотка?
Айона указала на восхитительную чернокожую танцовщицу, которую на снимке обнимала за плечи. Если остальные девушки смотрели в объектив аппарата, то Айона и Би смотрели друг на друга.
– Ну что ж, дорогие гости. Чувствуйте себя как дома. Располагайтесь! – Она махнула в сторону гостиной. – Я вскоре к вам присоединюсь.
Все послушно отправились в гостиную, а Айона помчалась наверх и, задыхаясь от быстрого бега, соорудила на лице «экстренный макияж-пятиминутку». Затем разыскала серебристо-черный шелковый шарф «Гермес» и водрузила на голову тюрбан. Это было проще, чем заниматься прической. Поверх спортивного костюма она надела ярко-красный бархатный балахон, перехватив его широким серебристым поясом, сняла гетры и надела туфли на высоком каблуке, но без задников. Получилось совсем недурно!
Спустившись вниз, Айона заварила чай «Эрл грей», составила на поднос пять фарфоровых чашечек и добавила песочное печенье. Теперь можно было возвращаться в гостиную и занимать гостей. «Держись уверенно, подруга», – твердила она себе. Би всегда говорила: когда у тебя гости – пусть и неожиданно свалившиеся тебе на голову, – важно быть максимально оживленной и приветливой и вести себя с ними так, словно ты хочешь, чтобы они пришли снова. Айона чувствовала, что ей этого действительно хочется.
Пирс, Санджей, Дэвид и Марта изумленно глазели на стену, которую она называла «Стеной славы», а Би – весьма грубо – «Ярмаркой тщеславия Айоны».
На стене красовались сотни рамок с фотографиями Айоны и Би тех времен, когда их называли «бесподобными девушками». Вместе с ними фотографировались всевозможные знаменитости: от Шона Коннери до Мадонны. Два просвета, похожие на дырки в ряду безупречных зубов, возникли не случайно. Айона убрала снимки телеведущего Джимми Сэвила и певца Гэри Глиттера. Выбрасывать такие куски истории она не захотела и потому отправила их в «черный ящик», где заперла навеки, предоставив обоим педофилам довольствоваться обществом друг друга.
Насмотревшись на прошлое, гости повернулись к хозяйке дома.
– Айона, мы знаем, почему вы ушли с работы, – проговорил Санджей. – Как же вы теперь?
Айона приготовилась выдать бодренькую ложь, но не сдержалась и сказала правду:
– Это ужасно. Поймите, я еще молода. Мне всего пятьдесят семь. Я нахожусь в расцвете сил. И вдруг оказываюсь ненужной. «Неформатной». Не соответствующей требованиям. Я не знаю, что мне теперь делать с собственной жизнью. Честное слово, не знаю.
– Айона, вы как раз очень даже нужны, – возразил Санджей. – Не забывайте, вы один из лучших в стране журнальных психотерапевтов. Вы же сами это говорили! А Эмми мне сказала, что материалы вашей колонки расходятся по всем соцсетям.
– Спасибо, милый мальчик, но на самом деле я фейковая советчица. Всплеск моей популярности держался лишь на том, что все свои идеи я крала у вас. А теперь меня заменили амебой по имени Декс. Никто во мне больше не нуждается.
– Айона, будь это правдой, мы бы не стали вас разыскивать и вламываться в ваш дом, – с непривычной суровостью возразил Дэвид. – Мы нуждаемся в вас. Мы по вам скучали. Или воздействие, которое вы оказали на каждого из нас, – тоже фейк? Хотел бы я вот так влиять на людей. Я ведь десятки лет скользил по жизни, не производя на окружающих никакого впечатления. Люди частенько забывали, что вообще встречались со мной, а если и помнили о встречах, то вечно путали мое имя.
Возникла неловкая пауза. Никто не знал, о чем говорить. К счастью, Дэвид продолжил:
– Как мы без вас сможем разобраться со своей жизнью?
– Чепуха, – отмахнулась Айона. – Со своей жизнью вы вполне сможете разобраться и без меня. Вы это говорите лишь из желания поднять мне настроение.
– Не сможем, – не согласилась с ней Марта. – Мы все запутались, кто в чем. Особенно взрослые.
Айона была настолько тронута услышанным, что села в шезлонг и снова заплакала, злясь на себя, поскольку «экстренный макияж-пятиминутка» не выдерживал даже моросящего дождичка, не говоря уже об обильных слезах.
Друзья окружили Айону, смущенно переглядываясь и не зная, как быть.
– А на портрете тоже вы? – спросила Марта, явно желая отвлечь хозяйку дома от безудержных слез.
– Да, – шмыгнула носом Айона, поворачиваясь к портрету над камином, на который смотрела девочка. – Это Джулиан Джессоп[20] написал меня в восемьдесят восьмом году. Мне тогда было двадцать шесть, а ему – почти на тридцать лет больше. Мы с Би только-только вернулись из Парижа и произвели некоторый фурор на лондонской сцене. Я позировала художнику в его изумительной маленькой мастерской на Фулхэм-роуд. Джулиан работал, и мы вместе подпевали «Квин» и «Секс пистолс». Потрясающий был человек.
– Кажется, не так давно мне попался в газете его некролог, – заметил Пирс. – Похоже, он был известным ловеласом.
– Да, – согласилась Айона. – Когда я шла к нему на сеанс, Би всякий раз заставляла меня брать газовый баллончик. На всякий случай. Одним небесам известно, почему жена мирилась с его похождениями. Но меня она любила. Я со своей репутацией лесбиянки не являлась для нее угрозой.
Айона потянулась к коробке с бумажными салфетками, взяла несколько штук и высморкалась.
– Эмми исчезла, – выпалил Санджей.
Казалось, он дожидался удобного момента, чтобы сообщить об этом Айоне.
– С вашего позволения, я бы не драматизировал ситуацию. Мне думается, вы преувеличиваете, – сказал Дэвид. И пояснил: – Эмми тоже собиралась участвовать в поисках. Они с Санджеем приехали пораньше. Должно быть, потом девушка передумала и вернулась домой.
– Если она решила вернуться, то почему даже не простилась? – справедливо заметил Санджей.
Айона не могла упрекнуть Эмми в отсутствии хороших манер. Наоборот, эта девушка всегда отличалась очень вежливым поведением.
– Санджей, может, вы ее чем-то обидели? – осторожно спросила Айона.
– Ну вот, и вы туда же! Я всего лишь спросил, хочет ли она кофе, и предложил ей занять столик на тротуаре. Я сходил в кафе, взял две чашки кофе и банановый хлеб…
– Обожаю банановый хлеб, – призналась Айона, подумав, что Санджей, быть может, захватил его с собой.
Марта выразительно посмотрела на нее.
– Простите, вырвалось, – пробормотала Айона. Она взмахнула рукой, отгоняя слова, как ораву назойливых мух.
– А когда я вышел из кафе, Эмми за столиком уже не было, – заключил Санджей.
– Вы проверяли в туалете? – поинтересовалась Айона. Молодой человек с недоумением посмотрел на нее. – Я уверена, что с Эмми все в порядке, но для полной уверенности можно ей позвонить.
– Но мы не знаем номера ее телефона, – сокрушенно признался Санджей.
«Да уж, парень, умеешь ты сырость разводить, – подумала Айона. – Неудивительно, что Эмми сбежала. Не захотела утонуть».
Пирс потянулся к чайнику, чтобы налить себе еще чаю. Айона заметила у него на запястье какую-то надпись. Татуировка?
– Что значит «ДИВЭД»? – спросила она и тут же сообразила, что читает справа налево.
На самом деле у него было написано «Дэвид». Странно.
Не отвечая на ее вопрос, Пирс задал свой. Вроде бы совсем простой вопрос, но Айону он поставил в тупик:
– А где же Би?
Санджей
Встав, все молча смотрели на Айону. Молчание становилось гнетущим. Потом Айона села и глубоко втянула в себя воздух.
– Я ждала, когда же вы спросите, – сказала она. Последовала новая пауза. – Как видите, ее здесь нет. И уже который год.
Айона вновь умолкла и смотрела на собственный портрет над камином, игнорируя ошеломленные, вопросительные взгляды гостей.
– Но вы же говорили… – произнес Пирс, когда тишина сделалась невыносимой.
– Нет, Пирс, я ничего такого не говорила. Это вы предположили. Нужно быть осторожным, когда делаешь предположения о жизни других людей. Я думала, вы должны бы это знать лучше других.
– Так где же она? – спросила Марта.
– Около семи лет назад у Би диагностировали раннюю стадию болезни Альцгеймера. – Слова Айона произносила медленно, с расстановкой, как будто каждое требовало громадных усилий. – У нее появилась забывчивость. Она стала забывать имена, затем обиходные слова. Я заставала Би перед стиральной машиной. Она растерянно смотрела на машину, забыв, как та включается. Она могла по нескольку раз на дню задавать мне один и тот же вопрос.
Айона отхлебнула остывший чай.
– Мы думали, всему причиной менопауза. Вы, наверное, знаете, как это бывает? Хотя нет, откуда вам знать? Менопауза повинна во множестве разных заболеваний, но здесь, как оказалось, она была ни при чем. Мы нашли способы компенсировать забывчивость Би: развесили по всему дому листочки с напоминаниями, где что находится и какие дела она собиралась сделать сегодня. А потом, в один из вечеров, мне позвонил владелец газетного киоска у станции. Он нашел Би у двери своего магазина. Она плакала, поскольку не могла вспомнить дорогу домой.
Дрожащей рукой Айона подлила в чашку чаю, глотнула и поморщилась.
– Совсем остыл. – (Гости молчали, не желая нарушать атмосферу рассказа.) – Вскоре после этого пришлось обратиться к врачу, где Би и поставили официальный диагноз… Поначалу я ухаживала за ней сама. Мы почти перестали куда-либо выезжать и принимать гостей. Думаю, тогда-то я и потеряла связь с большинством старых друзей. Но мне нужно было работать, и я наняла сиделку. Работа помогала мне удержаться во внешнем мире. А вернувшись домой, я ныряла в маленький пузырь, где были только мы с Би. Вопреки всем моим усилиям, даже там ей становилось все страшнее и неуютнее. В какой-то момент я поняла, что мне самой не справиться. И нашла ей пансионат.
– Представляю, как тяжело вам было. Вы же потеряли свою половину, – произнес Санджей.
Айона сердито посмотрела на него. Санджей понял: он сказал что-то очень глупое. Вот только что именно?
– Би не была и не является моей «половиной», – отрезала Айона.
– Конечно нет. Ни в коем случае, – растерянно пробормотал Санджей.
– И ни одна женщина в мире не является чьей-то «половиной». Мы все самодостаточные личности. Совершенно целостные и абсолютно уникальные. Но иногда, когда вы сводите вместе двух совершенно разных людей, возникает некая магия. Или алхимия. Би сравнивала меня с яйцами и сахаром, а себя – с мукой и маслом. И когда нас смешивали, мы представляли собой нечто большее, чем просто комбинацию составных частей. Мы становились вкусным кексом. В этом-то и вся проблема. Когда ты привыкла быть удивительным, безумно вкусным кексом, то потом невероятно трудно снова привыкать к тому, что ты всего лишь яйца и сахар.
Санджей не знал, что тут можно ответить. Он решил полностью обойти аналогию с кексом и выбрал более стандартный вариант:
– Должно быть, вы ужасно скучаете по ней.
– Ужасно, – подтвердила Айона. – Каждый день меня грызет чувство вины. Я постоянно езжу к Би, но она частенько меня не узнаёт. Ей гораздо комфортнее в прошлом, и потому бльшую часть времени мы проводим там. Музыка тоже помогает, поскольку возвращает ей вкус к жизни. Би не может сказать, какой сегодня день недели или что она ела на завтрак, зато помнит слова всех песен, которые появлялись в восьмидесятые годы.
Санджей всегда считал Айону необычайно крепкой. Неуязвимой. Но сейчас она выглядела какой-то съежившейся и беззащитной. Яйца и сахар. Разбитые яйца без скорлупок. Ее гости бормотали старые, избитые фразы. Что еще они могли сказать? «Мы так сочувствуем… Как это ужасно для вас… Бедняжка Би… Вы тут и впрямь ничего не в силах сделать». Все эти слова повисали в воздухе, лишь понапрасну сотрясая его и не давая результатов.
– Есть и другая причина, почему я держалась за свою работу, – продолжала Айона. – Почти каждый пенс моей зарплаты уходил на оплату пребывания Би. Теперь придется подыскивать ей пансионат подешевле, и это просто невыносимо. Знакомая обстановка и повторяемость событий очень важны для нее. Или же мне придется продать этот дом. А он – единственная память о Би, какой она была прежде.
– Айона, почему вы раньше не рассказали нам об этом? Вы построили свою журнальную карьеру на помощи людям, но почему у вас не хватило духу попросить самой помощи у других? – спросил Санджей. Он добросовестно старался думать только об Айоне и Би, но все же чувствовал себя несколько уязвленным. – Мы же ваши друзья.
– Конечно, дорогой. Вы мои друзья. И мне очень нравилось, что вы считали меня счастливой и успешной. Я позволяла вам делать такие предположения. Благодаря им я действительно ощущала себя счастливой и успешной, хотя бы на короткое время, пока ехала в поезде. Вы невольно заставляли меня чувствовать связь с миром, отвлекали от мрачных мыслей и позволили продержаться на работе еще несколько месяцев. Как видите, вы мне очень помогли, за что я вам необычайно благодарна.
Айона встала и прошла к широкому окну, обогнув кресло-подушку канареечно-желтого цвета, которая более чем странно смотрелась среди остальной мебели.
– А хотите, я покажу вам наш сад? – предложила она. – Это радость и гордость Би. У меня нет и половины ее способностей. Там надо много всего подрезать и выпалывать, но сад и сейчас еще производит впечатление. Совсем как я!
Она запрокинула голову и захохотала, став похожей на Айону, которую все хорошо знали по поездкам в третьем вагоне. На ту Айону, какой она сама отчаянно хотела стать.
Санджею было не до экскурсии по саду. Он лихорадочно соображал, как бы остаться с Айоной наедине, извиниться перед нею и унять свою зудящую совесть. Наконец такая возможность представилась. Пока все остальные гости любовались элегантными золотистыми карпами кои, плававшими в пруду, он отвел хозяйку дома в сторону.
– Айона, мне до сих пор очень стыдно за то, что я тогда нагрубил вам в вагоне. Это был непростительный поступок. Я искренне считал это причиной вашего исчезновения.
– Санджей, думаю, нам обоим надо запомнить, что мир не всегда вращается вокруг нас и наших проблем, – сказала она. – Признаюсь, ваши слова меня тогда немного задели, но потом я обо всем забыла. Подозреваю, вас в тот день волновало что-то другое, а я попросту попала под перекрестный огонь.
– Так оно и было, – признался молодой человек. Чтобы не потерять решимость, он смотрел не на Айону, а на цветочные клумбы. – И причина крылась не только в помолвке Эмми. У меня уже давно проблемы со сном. Это из-за работы. Там ведь сплошные стрессы: куда ни глянь – очередной повод для беспокойства. Я не могу оставить все это в больнице и спокойно поехать домой. Тревоги следуют за мной по пятам и даже проникают в мои сны.
– Ох, Санджей. – Судя по голосу, Айона была по-настоящему озабочена его состоянием. – Тревожность – это обратная сторона вашей эмпатии. Думаю, потому из вас и получился такой хороший медбрат. Но всегда необходимо соблюдать разумный баланс: не понижая уровень заботы о пациентах, одновременно заботиться о своем спокойствии. Помните инструкцию? «Вначале наденьте кислородную маску сами и только потом помогайте надевать маски тем, кто рядом с вами».
– Вообще-то, это несколько формальный совет, – разочарованно заметил Санджей.
– Да, пожалуй, – засмеялась Айона. – А вы чего ожидали?
– Я думал, вы посоветуете мне сходить к психологу. К какому-нибудь хорошему специалисту, с которым сами имели дело.
Айона хмыкнула:
– А какой мне смысл обращаться за помощью к психологу? Он ведь не сделает меня моложе и не отучит мир от культа молодости. И уж точно не вернет в прежнее состояние мою дорогую Би.
– Так что мне все-таки делать?
– Разве в вашей больнице нет психолога? Наверняка должен быть.
– Нельзя, чтобы администрация узнала о моих сложностях, – сказал Санджей. Наверное, не стоило вообще затевать этот разговор. – Если на работе узнают о моих проблемах, то не видать мне повышения. Кто доверит мне тяжелых пациентов, если станет известно, что любая мелочь способна вызвать паническую атаку?
– Санджей, – довольно сурово произнесла Айона, – могу вам гарантировать: вы не первый медик с такими проблемами и уж точно не последний. Если кто и способен вам помочь, – это ваши коллеги. Рискните. Для начала внимательно просмотрите служебную доску объявлений. Что вам мешает это сделать? Проверьте, нет ли у вас в больнице какой-нибудь группы самопомощи. Уверена, там соблюдается полная конфиденциальность.
Молодой человек кивнул:
– Вам бы стоило познакомиться с моей мамой. Вы с ней довольно похожи.
Едва лишь эти слова вылетели у него изо рта, как Санджею тут же захотелось затолкать их обратно. О чем только он думал? Совместные усилия Миры и Айоны угрожали взять его в клещи материнской заботы, что было бы сущим кошмаром. Полной безнадегой.
– Я бы с удовольствием с ней познакомилась, – сказала Айона. – Кстати, раз уж мы заговорили о вашей маме, как прошло ваше свидание с той девушкой-стоматологом?
– Я бы не назвал это свиданием. – Воспоминание заставило Санджея поежиться. – Ее лицо скрывалось за пластиковым козырьком. На руках – одноразовые перчатки. И она задавала мне вопросы, на которые я чисто физически не мог ответить, поскольку в тот момент она своим острым крючком удаляла мне зубной камень.
– Да уж, свидание идеальным не назовешь, – согласилась Айона. – Ну а потом вы пигласили девушку куда-нибудь сходить? Надеюсь, козырек не помешал рассмотреть ее лицо. Как оно вам? Симпатичное?
– Да, вполне, но вот только…
– Но вот только это не лицо Эмми? – докончила за него фразу Айона, и оба вздохнули.
– И все-таки, почему она сбежала? Что я мог сделать не так? – вновь вопросил Санджей, страстно желая услышать заверения в собственной непричастности к необъяснимому поведению Эмми.
– Уверена, ее исчезновение никак не связано с вами, – сказала Айона.
Санджею тоже очень хотелось так думать, однако он подозревал, что его собеседница и сама не очень-то верит собственным словам.
Пирс
Пирс делал вид, будто с интересом рассматривает золотых рыбок – этих странных уродливых мутантов, но сам поглядывал на Айону, чье внимание целиком узурпировал Санджей. А ведь ему тоже требовалось поговорить с нею наедине. Наконец Айона и Санджей подошли к остальным, и все направились к обветшавшему, однако все еще чертовски романтичному летнему домику, почти целиком заслоненному кустами жимолости и жасмина.
Улучив момент, Пирс взял Айону под локоть и повел в беседку.
– Черт, как давно никто не брал меня под локоть! – подмигнула ему Айона. – Вы намерены страстно поцеловать меня и предложить стать вашей подружкой?
Она выпятила губы, и Пирсу стало неуютно. Выпяченные губы Айоны напомнили ему кошачью задницу.
– Что вы, совсем даже нет, – поспешил возразить Пирс, стараясь не показывать охватившего его ужаса. – Я хотел попросить вас стать моим психотерапевтом.
– Вот оно что. Думаю, учитывая наш предыдущий разговор и все эти «фейковые поездки на работу», вам действительно нужен психотерапевт. Мне льстит ваше столь высокое мнение обо мне, но у меня нет соответствующей профессиональной подготовки. Конечно, если не считать неистребимую привычку совать нос в чужие дела. Что еще осталось у бывшей звездной тусовщицы?
– Айона, я знаю, что у вас нет диплома. Но я обещал Кандиде посетить психотерапевта, а единственный человек, с кем мне хочется говорить о своих проблемах, – это вы. Почему бы нам не попробовать? Если у нас не получится, вы посоветуете мне профессионала, к которому действительно стоит обратиться.
Айона задумалась над его предложением.
– Давайте сделаем так, – наконец проговорила она. – Узнаем мнение Лулу на этот счет. – Айона взяла свою любимицу и поднесла к самому лицу Пирса. – Спрашивайте у нее.
– Привет, Лулу, – произнес Пирс, чувствуя себя последним дураком. – Как ты считаешь, Айоне стоит браться за работу со мной?
Естественно, Лулу ничего не сказала, а лишь высунула язык и медленно, с наслаждением, облизала ему нос.
– Ну и как вы расцениваете ее ответ? – осведомился Пирс, вытирая собачью слюну рукавом дорогущей рубашки от Армани.
– Как решительное «да», – сказала Айона, опуская собачку на землю. – Раз уж Лулу согласилась, вы можете приезжать ко мне дважды в неделю. Но денег я с вас не возьму, поскольку намерена говорить с вами как друг, а не как дипломированный психотерапевт.
– Но ведь вам нужны деньги, – возразил Пирс.
– И вам тоже, дорогой мой. Вы же сейчас ничего не зарабатываете.
Она, безусловно, была права, хотя потенциальный гонорар Айоны был бы лишь каплей в глубоком океане его ежемесячных расходов.
– Зато каждый раз вы можете приносить мне по букету свежих цветов. Обожаю, когда в прихожей стоят цветы.
– Конечно, – согласился Пирс. – Но не будет ли это… немного странно: возить цветы туда, где их и так предостаточно? – Он указал на буйно цветущие клумбы.
– В общем-то, да, но ваши цветы будут предназначаться еще и для соседей. У них появится богатейшая тема для сплетен про обаятельного молодого человека, который навещает меня по нескольку раз в неделю. Обожаю, когда обо мне сплетничают.
– Я вас понял.
– Мой сосед-майор будет особенно озадачен, – продолжала Айона. – Он всегда называл мои сексуальные предпочтения «выбором образа жизни» и «фазой, через которую я прохожу». Между прочим, до вас он был последним, кто потащил меня в беседку. Правда, ему совсем не требовалась помощь психотерапевта.
– И чем это кончилось?
– Точным и резким ударом коленом туда, где солнышко не светит, – вот чем. А Би мстила ему тем, что собирала со всех наших клумб улиток и бросала на соседский участок, пока он не установил систему видеонаблюдения и не поймал ее за руку. Но зато его поползновения прекратились, теперь наш майор все мысли об этом оставил.
– Охотно верю, – сказал Пирс, сомневаясь, правильно ли он поступил, согласившись появляться у Айоны пару раз в неделю с букетом.
Он рисковал не выбраться отсюда живым.
Айона
Айона напевала себе под нос, занимаясь своим лицом: она вначале очистила кожу, затем нанесла тональник, а вот теперь очередь дошла до увлажняющего крема.
Когда утром Айона зашла в ванную и посмотрела на себя в зеркало, оттуда на нее глянула одинокая, никому не нужная пожилая женщина. Однако сейчас ее отражение разительно изменилось. У этой женщины были друзья, которые скучали по ней и настолько встревожились ее отсутствием, что в субботу, пожертвовав выходным днем, отправились ее искать. Оказывается, другие нуждались в Айоне. И ежедневник в кожаном переплете, который до недавнего времени оставался девственно-белым, словно арктическая тундра, не считая регулярных пометок о чаепитии с Би, теперь пестрел записями, сделанными аккуратным почерком ее любимой авторучкой бирюзового цвета.
К ней обратились за помощью не только Санджей и Пирс, но и малышка Марта. После ухода мужчин Марта задержалась и поведала о школьном спектакле. Айона была необычайно рада за девочку; пожалуй, даже больше, чем если бы она сама получила роль Джульетты. А честно говоря, сыграть в ее возрасте тринадцатилетнюю девственницу было бы изрядным подвигом. Но Марта не ограничилась рассказом о своем успехе. Она попросила Айону помочь ей с работой над ролью, а поскольку Айона больше не ездила поездом, это означало, что Марта будет появляться здесь несколько раз в неделю. Юную актрису ничуть не смущало, что Айона оказалась танцовщицей из кабаре, а вовсе не участницей Королевской шекспировской труппы.
Айона согласилась на роль in loco parentis[21], но при условии, что вначале Марта будет делать у нее в столовой домашние задания и лишь потом они займутся репетициями. Девочку это только обрадовало. Она сказала, что с появлением в доме бойфренда матери та все дальше отходила от исполнения родительских обязанностей, и потому готовить уроки у Айоны куда приятнее, чем дома.
Айона улеглась в постель. Следом за нею туда забралась Лулу. Короткие лапы и внушительный живот не позволяли песику запрыгнуть на кровать. Айоне пришлось потратиться и заказать специальную собачью лесенку. Би это привело бы в ужас. При всех своих широких взглядах на большинство сторон жизни Би оставалась приверженкой устоявшихся, занудливо-консервативных воззрений относительно спального места домашних питомцев.
Айона взяла мобильный телефон, купленный взамен прежнего, столь грубо реквизированного кадровичкой Брендой. Туда она занесла номера всех своих вагонных друзей, чтобы те больше не сваливались ей на голову, не дав наложить макияж.
Жаль, что у нее не было номера Эмми и она не могла узнать, что же случилось с девушкой. Ну чем Санджей мог так расстроить Эмми? Наверное, всему виной какое-нибудь чудовищное недопонимание.
И вдруг Айону осенило. У Эмми наверняка есть страничка в Instagram. К счастью, Айона прекрасно умела пользоваться Instagram. Многие ли женщины, которым за пятьдесят, могут похвастаться такими навыками?
Она быстро нашла страничку Эмми и так же быстро пролистала ее. Снимков было немного, и везде рядом с девушкой находился Тоби. Красивые места, которые они посещали; прекрасная пища, которую им подавали. Остальные снимки показывали, насколько энергична, склонна к филантропии и креативна эта пара. Айона заметила снимок, показавшийся ей очень знакомым. Это была она в своем бархатном пальто изумрудного цвета и ботинках «Доктор Мартинс», стоящая у входа в лабиринт. Под снимком девушка написала: «Так я хотела бы выглядеть в старости». Должно быть, Эмми щелкнула ее после того, как сходила посмотреть на пингвина. Айона почувствовала комок в горле и волну симпатии к Эмми. Это было чем-то похоже на материнское чувство. Точнее, на ее представления о материнском чувстве.
Айона немного подумала и написала:
Привет, Эмми! Это Айона. Хотела убедиться, что у Вас все в порядке. Если я Вам понадоблюсь, милости прошу. Мой адрес: Ривервью-Хаус, Ист-Моулси.
Она добавила номер своего мобильника и несколько эмодзи с сердечками, после чего отправила сообщение. Возможно, она напрасно волновалась, но теперь мяч находился на половине Эмми.
Выключив телефон, Айона убрала его в ящик тумбочки. В свое время она написала несколько статей о пагубном воздействии электромагнитных излучений на циркадные ритмы.
Айона и Би всегда любили это волшебное время, предшествующее сну. Они лежали в темноте, держась за руки и соприкасаясь пальцами ног. Говорили о том, как у каждой прошел день. Би делилась последними закулисными сплетнями, Айона рассказывала о событиях в редакционной жизни. Это сближало их миры. Би, потрясающе умевшая пародировать других, могла воспроизвести разговоры, споры и флирт всего актерского состава. Айоне казалось, что она находится не в тишине спальни, а за кулисами театра.
– Спокойной ночи, Лулу, – сказала она.
Лулу шумно облизывала себя. О том, какая это часть собачьего тела, Айона старалась не думать.
Она включила старый кассетник, стоявший рядом с кроватью, и стала слушать успокаивающие фразы прогноза погоды для судоходства. Так она делала с тех пор, как Би поместили в пансионат. Прогноз действовал на нее лучше снотворного и вдобавок не вызывал привыкания.
– …от мыса Галлоуэй до мыса Кинтайр, включая устье реки Клайд, – вещал диктор.
Айона повернулась к той стороне кровати, на которой столько лет спала Би. С тех пор она ни разу не стирала наволочку Би, но запах ее любимой выветрился. Не осталось даже намека.
– Спокойной ночи, Би, – сказала подушке Айона. – Я люблю тебя.
– …переменных направлений, в основном восточный и северо-восточный, от двух до четырех миль в секунду, дожди, волнение слабое, временами умеренное, – ответил ей диктор.
Марта
Утро, как всегда, началось с общего собрания, но Марта совсем не слушала директора школы. Он обожал записи видеолекций фонда TED и, подражая лекторам, произносил длинные монологи, стараясь вдохновить учащихся. Эти монологи изобиловали призывами «открывать в себе все самое лучшее», цитатами из книг психолога Брене Браун, стихотворений средневекового персидского поэта Джалаладдина Руми и песен Тейлор Свифт, поскольку, как думалось директору, цитирование последней делало его речь более современной. Марта незаметно достала из кармана блейзера распечатку пьесы и принялась шепотом репетировать пятую сцену третьего действия:
- Ты хочешь уходить? Но день не скоро:
- То соловей – не жаворонок был,
- Что пением смутил твой слух пугливый…
Марта воспринимала это как просьбу: «Пожалуйста, не уходи». Но Шекспир не любил краткости, и там, где вполне мог бы обойтись тремя словами, поставил целых восемнадцать. Наверное, он был хорошим драматургом, а вот для составления инструкций, как вести себя на борту самолета в случае возникновения чрезвычайной ситуации, явно не годился.
С тех пор как однажды в поезде Санджей заговорил с Мартой, ее жизнь невообразимо изменилась. Отношения с прежними друзьями у нее так и не восстановились. По многим причинам. Марте было сложно доверять им после того, как они бросили ее в самый тяжелый момент. Но теперь она все больше общалась с теми, кто был занят в спектакле.
Сейчас Марта входила в школьную столовую, не испытывая грызущего страха, что придется сидеть одной или, того хуже, рядом с изгоями, которые не входили ни в одну группировку, но тем не менее ненавидели друг друга. Она садилась рядом с участниками спектакля, обменивалась последними новостями. За время большой перемены они успевали даже порепетировать. Ее не пугало, что Ромео играл самый потрясающий десятиклассник. Она была ему не ровня, но одно то, что он признавал Марту, уже обеспечивало ей уважение в глазах других. Если школьные артисты и знали о скандальном снимке (а они наверняка знали), то виду не показывали. Для них она была Мартой Эндрюс, которую выбрали на роль Джульетты.
Повысилась не только репутация Марты, но и ее успеваемость. Благодаря Пирсу она подтянула все хвосты и полностью освоила необходимый материал. Мало того, ее вагонный репетитор даже намекнул на возможность перейти к темам повышенной сложности.
С тех пор как Марта начала готовить уроки дома у Айоны, ее отметки и по другим предметам тоже стали лучше. Правда, Айона ничем не могла ей помочь. Из своих школьных лет (для Марты это было почти Средневековье) она помнила совсем немного: превращение озера в болото, химический опыт по горению водорода, сопровождающийся резким хлопком, и безответную любовь к тренеру по нэтболу.
Свои «ничего не помню» и «понятия не имею» Айона преподносила с очаровательным энтузиазмом, и на ее фоне Марта осознала, как много знает она сама, что серьезно повысило уверенность девочки в себе. А уверенность, как постоянно твердила ей Айона, – это все. «Пойми, Марта, даже если ты мелешь чушь, обязательно делай это ОБАЯТЕЛЬНО! Твой шарм обязательно оценят». Пришлось растолковывать Айоне, что экзаменационные комиссии не ловятся на шарм.
– Хочу представить вам Кевина Сандерса, – продолжал бубнить директор. – Или мистера Сандерса, как вы будете его называть.
– Для учителя он очень даже крут, – прошептала какая-то девица у Марты за спиной.
– Ага. Если скосить глаза, он будет почти как Киану Ривз, – отозвалась ее подружка.
– Тогда ты рискуешь получить косоглазие, – ответила первая девица и поморщилась.
Марта подняла голову и оторопела. Так это же Пирс! Но почему директор представил его как Кевина? Пирс вовсе не был похож на какого-то там Кевина и уж точно не походил на Киану Ривза. Марта скосила глаза. Хотя, может, походил, но лишь самую малость. Но тогда Киану нужно было отказаться от личного тренера и несколько месяцев налегать на сладкие пирожки.
– До конца четверти мистер Сандерс будет помогать нам с преподаванием математики. А во время обеденного перерыва вы сможете найти его в библиотеке, где он готов оказать «скорую математическую помощь» каждому, у кого возникли трудности с домашним заданием или пониманием материала. Он также будет проводить еженедельные занятия для тех из вас, кто собирается поступать в Оксфорд или Кембридж.
Слова «Оксфорд» и «Кембридж» директор всегда произносил с таким благоговением, словно это был Хогвартс. Наверное, для его поколения и профессии так оно и было. Вот только вряд ли там есть совы. Или говорящие портреты.
Марта знала, куда она отправится во время обеденного перерыва.
Марта смотрела, как Пирс терпеливо объясняет восьмикласснице теорему Пифагора.
– Теперь понимаешь? – спросил он.
– Да! – ответила довольная девочка. – Вы объясняете просто и доходчиво. Спасибо.
Пирс искренне радовался, что способен помогать школьникам. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы сделаться таким же измученным и разочаровавшимся, как остальные преподаватели? Когда у тебя один ученик, все довольно просто. А как он будет справляться, если ему дадут целый класс подростков?
Почувствовав ее присутствие, Пирс поднял голову.
– Марта! А я как раз думал, сумею ли встретить тебя сегодня! Но ты сама меня нашла.
– Пирс, что вы здесь делаете? – шепотом спросила она. – И почему директор школы представил вас как Кевина?
– Садись. – Пирс указал на стул рядом. – Кажется, у меня небольшой перерыв.
Марта послушно села, скрестила руки и стала ждать объяснений.
– Помнишь, ты говорила в вагоне, что в вашей школе не хватает учителей математики? Я встретился с директором и спросил, могу ли поработать здесь для накопления педагогического опыта.
Марта мысленно отругала себя. Взрослым свойственно запоминать то, что случайно слетело с языка, а потом использовать это против тебя. Совсем как в Facebook. Бедняга еще не знал, какого педагогического опыта наберется с одиннадцатыми классами. Пирсу в его возрасте будет туговато. Нет, Марта совсем не возражала против его появления в школе. Наоборот, она даже обрадовалась, увидев своего репетитора. Но вообще-то, мог бы ее и предупредить.
Читать бесплатно другие книги:
